Помоги проекту - поделись книгой:
Девочка невольно отдернула руку: пальцы ее коснулись заскорузлой и грубой кожи.
— Это не матушкина рука! У нее не такие грубые руки!
— Нынче я целый день месила тесто, не успела умыться, вот кожа и загрубела. Помою — и будет как прежде. Да погоди, я сейчас!
Женщина отошла от двери, но скоро вернулась:
— Вот, потрогай теперь.
Девочка снова просунула в дырку руку. Рука была мягкая, как у матушки.
— Моя ли это рука?
— Твоя, матушка.
Девочка отворила дверь. Мать вошла в дом и окинула взглядом спавших у очага малышей. Девочка подошла поближе, настороженно вглядываясь в матушкино лицо. В полумраке не разобрать, но вроде похоже на матушку…
— Гостинец принесла вам, рисовые лепешки. Только съедим их утром, когда все проснутся. Я пойду с сестрицей в дальнюю комнату, а ты ложись с братцем здесь.
Девочка так и сделала: легла рядом с братом, а мать ушла с младшей сестрой в дальнюю комнату. Но девочке не спалось. Она все гадала, отчего так странно ведет себя матушка. В это время из дальней комнаты вдруг послышался странный звук, будто кошка или собака обгладывали кость. Девочка вслушалась, похоже, кошка поймала мышь… Но в доме нет кошек… Что же это такое? если матушка — вовсе не матушка?! Чем же она занимается?
Девочке стало страшно за сестру. Она потихоньку поднялась и подкралась к освещенной светильником перегородке. Заглянула в дырочку в бумаге, да так и ахнула: в комнате сидела ведьма! Глаза у нее сверкали. Ведьма засунула сестрину руку в свою мерзкую пасть и хрустела костями.
Девочка от испуга отпрянула. «Если ведьма заметит, конец!» — решила она, потихоньку прокралась назад и легла. Разбудив брата, прошептала ему на ухо:
— Это ведьма обернулась нашей матушкой. Сейчас она доедает сестрицу. Надо бежать! Только если она догадается, непременно поймает. Сделаем так: я притворюсь, что мне надобно по нужде, и улизну. Буду ждать тебя на развилке. А ты выжди немного, и тоже пойди — будто в уборную, — и беги на развилку!
Девочка притворилась, что только проснулась, громко зевнула, покашляла и направилась к двери. Ведьма тотчас же перестала хрустеть.
…Брат сделал так, как его научила сестра. Но только он встал, ведьма спросила:
— Куда это ты собрался?
— Нет мочи терпеть, матушка.
— Подожди, сестрица еще не вернулась.
— Но я не могу!
— Ну ступай. Да возвращайся же поживее и сестрицу с собой приведи!
Брат, дрожа от страха, направился к двери. Переступив порог, он, не чуя под собой ног, помчался к развилке. Небо уже начинало светлеть, редкие звезды сияли ледяным светом.
Девочка поджидала брата у развилки. Взявшись за руки, дети бросились бежать куда глаза глядят. И вдруг сзади послышался жуткий вопль. Брат с сестрой оглянулись: в предрассветных сумерках на дороге показалась ведьма. Руки ее были вытянуты вперед.
Дети побежали дальше.
Дорога привела их в поле, усыпанное белыми как снег цветами. Но вот дорога кончилась: она обрывалась отвесной кручей. Далеко-далеко внизу лежала долина.
Ведьма уже настигала беглецов. Пути к отступлению не было. И тут дети увидели древнюю криптомерию. Больше бежать было некуда, и дети стали взбираться на дерево. Ведьма полезла следом. Дети добрались уже до самой вершины. Оставалось или взлететь, или угодить ведьме в пасть.
— Боженька, если ты есть на свете, помоги нам! — взмолились брат и сестра. И вдруг прямо с небес спустилась длинная цепь. Дети ухватились за цепь и взмыли в воздух.
Увидела это ведьма и завизжала:
— Пусть и мне спустится цепь! Не выпущу девчонку с мальчишкой!
В тот же миг ведьме спустилась цепь. Ликуя, ухватилась она за нее, но цепь порвалась, и ведьма рухнула вниз. Ее кровь забрызгала стебли цветов, но не запачкала белых как снег лепестков.
Вот оттого и стала гречиха красной…[97]
Река Тонэгава, разделяющая провинции Хитати и Симоса, впадает в море у мыса Инубодзаки.
Давно это было — в те времена, когда еще в Тонэгаву заходила кета… В местечке Ёккаитиба, что близ городка Тёси, жил один бедный рыбак. Когда начинала идти кета, он, забыв про покой и сон, день и ночь промышлял рыбу.
…В тот год в устье реки Тонэгава уже гуляли осенние ветры, по небу неслись хмурые облака. Рыбак достал сеть, хранившуюся в сарае, залатал дыры, обновил порванные веревки и стал ждать, когда пойдет кета. И вот он настал, долгожданный час. Рыбак приготовился бросить сети, как рассветет. Вечером он велел жене приготовить соба — гречневую лапшу, и пропустил две-три чарки сакэ — на счастье. Над стрехой светила одинокая звездочка, в воздухе раздавался писк комаров.
— Завтра, кроме нас, никто не выйдет на лов. Надо не упустить счастье! Много рыбы возьмем, — сказал рыбак жене, поедая лапшу. Ему живо представились запутавшиеся в сетях огромные рыбины.
— Хорошо бы, да так ли будет… — усомнилась жена.
— Будет хороший улов! — повторил с уверенностью рыбак. — Если нынче не повезет, то когда же еще?
— Рановато для лова.
— Рановато?! Вспомни-ка прошлый год: рыба пошла на десять дней раньше!
Тут им почудилось, будто кто-то вошел в дом. Глядь — и впрямь, у дверей стоял странствующий монах. Яркое пламя сосновых поленьев осветило серое одеяние.
— Да это святой отец! А мы тут с женой решили отпраздновать начало лова. — Рыбак покосился на жену. — Угости-ка, что ли, его лапшой…
Жена положила в чашку немного лапши и подала монаху.
— Благодарю. — Монах поднес миску ко лбу[98] и присел на край веранды, покрытой бамбуковой плетенкой. — За угощенье — спасибо. Только вот что я скажу: откажитесь от вашей затеи. Богомерзкое это дело.
Рыбак рассмеялся.
— Говорите, дурное дело — ловить рыбу? Что же нам делать с женой — с голоду помереть?
— Дурное это дело, — повторил монах, — убивать живых тварей. Вас постигнет страшная кара.
— Отец мой и дед промышляли кету. Вот и я живу этим.
— И все же лучше вам обождать, хоть несколько дней.
— Несколько дней? А разве потом это будет не богомерзкое дело?
— За два-три дня кета успеет пройти, так что грех ваш будет не столь велик.
— Вам, святой отец, ведомо, когда пойдет рыба?
— Да. — Монах кивнул.
— Значит, я не ошибся! — обрадовался рыбак, однако слова монаха засели у него в голове.
Он помолчал. Монах принялся за соба.
— Значит, меня ожидает кара? — переспросил рыбак.
— Страшная кара. Вы низринетесь в Мир скотов и в будущей жизни воплотитесь в собак.
Монах доел лапшу и поставил миску на пол.
Рыбака снедала алчность, однако пророчество монаха изрядно напугало его.
— Может, и впрямь обождать?.. — пробормотал он.
— Послушай меня, откажись! Монах дурного не пожелает!..
Рыбак внял совету и решил выждать несколько дней. Монах же, поблагодарив за угощение, ушел.
— Ты что, в самом деле хочешь остаться дома? — холодно усмехнулась жена.
Рыбак посмотрел на нее.
— Так советовал нам монах.
— Ах ты простофиля! Неужто не догадался, что его попросту подослали? Кто-то хочет всю рыбку загрести в одиночку, вот и подговорил монаха, чтоб он наплел тебе невесть что. А ты и уши развесил!
Рыбак почесал в затылке.
— И впрямь… Твоя правда.
— А то как же, уж будь уверен. Иначе откуда монаху известно, когда пойдет рыба?
— И впрямь, — повторил рыбак. — Значит, завтра выходим с рассветом.
— Да уж конечно, — кивнула жена. — И нечего слушать всяких врунов.
Рыбак с женой встали с первыми петухами и бросили сети на самой стремнине. Река кишела шедшей вверх по течению рыбой. Еще не рассвело, а рыбак с женой уже отвели груженную до бортов лодку к дому и, возвратившись, снова взяли богатый улов. Глядя на них, вышли на реку и другие, но никому так не сопутствовала удача.
Вечером рыбак решил купить в лавке сакэ, приготовить закуску и пригласить соседей на угощенье. Выбрав несколько рыбин пожирнее да повкуснее, он стал разделывать их.
И вдруг из вспоротого рыбьего брюха посыпалась гречневая лапша. Рыбак вспомнил, как угощал монаха, и у него защемило сердце.
В тот день рыбак заработал целую кучу денег и стал первый на деревне богач. Теперь у него ни в чем не было недостатка, но гречневая лапша, вывалившаяся из рыбьего брюха, не шла у него из головы. Вскоре жена рыбака понесла и летом следующего года разрешилась от бремени девочкой. Дитя родилось некрасивое; мало того, лицо его было усеяно красными, словно рыбьи икринки, мелкими пятнами, а волосы завивались в гадкие завитки. Взглянув на уродца, жена рыбака занемогла и вскорости умерла от горя. Рыбаку снова вспомнилось пророчество монаха и клубок гречневой лапши, вывалившийся из рыбьего брюха. С ужасом взирал он на свою безобразную дочь, спавшую на руках у кормилицы.
Богатство рыбака все приумножалось. Дом его был полная чаша. Но ничего он не мог поделать с уродством собственной дочери. Он был готов пожертвовать богатством — только чтобы его ребенок стал таким же, как все.
Тем временем дочь уже стала девушкой на выданье. Красные пятна у нее на лице разрослись, мелкие кудри сделались огненно-рыжими. Девушка тоже стыдилась своей наружности и день-деньской сидела за ширмой в дальней комнате, не показываясь никому на глаза.
И тут в деревне появился заезжий гадальщик. Внезапно его свалила какая-то хворь, и богач, стремясь милосердием хоть сколько-нибудь искупить свои прегрешенья, взял его в дом и стал ухаживать за больным. Гадальщик оказался хорош собой. Прознав об этом из рассказов служанки, хозяйская дочь воспылала к нему любовью. И вот при содействии той же служанки ей наконец удалось украдкой взглянуть на юношу.
С того дня она стала отказываться от пищи и сидела в комнате, погруженная в тяжкие думы. Богач обеспокоился. Позвав кормилицу со служанкой, он попытался выяснить, что приключилось. Выслушав со внимательностью рассказ служанки, он на другой же день призвал к себе юношу.
— Дочь моя занемогла от любви к вам, — сказал он. — Она безобразна, но в придачу я отдам вам все, что имею. Возьмите ее в жены!
Гадальщику доводилось видеть дочь богача. Но несмотря на все отвращение, он не мог отказать благодетелю. Скрепя сердце юноша дал согласие.
— Значит, по рукам? — возрадовался богач. — Благодарю от всего сердца! Доброе дело нельзя откладывать. Нынче же вечером отпразднуем свадьбу в семейном кругу.
Богач приказал челядинцам убрать гостиную к торжеству. Затем, усадив рядышком дочь и гадальщика, подал им чарки. Жених старался не смотреть на невесту. Та прятала уродливое лицо.
Следуя долгу, гадальщик скрепил союз чаркой сакэ, однако не мог совладать с отвращением.
Дождавшись, пока молодая уснет, он тихонько выскользнул из постели и, приоткрыв ставни, вылез на улицу. Ноги сами несли его к деревушке Кохама. Была осенняя ночь, и луну застилала туманная дымка.
Внезапно гадальщику стало жаль дочь богача. Ему пришло в голову, что бросить женщину, занемогшую от любви, недостойно мужчины. Но лицо ее в красных крапинках и курчавые волосы показались ему не просто уродливыми — они вселяли безотчетный ужас, и юноша не сумел заставить себя повернуть обратно. В то же время мысль о том, как опечалится девушка, обнаружив побег жениха, сковывала его по рукам и ногам. Одолеваемый сомнениями, он наконец добрел до берега смутно белевшей в ночи реки Тонэгава.
Если жена поверит, что муж утонул, то волей-неволей будет вынуждена смириться, подумал он. Решив так, он сделал то, что делает человек, собирающийся войти в воду: разулся и поставил дзори у кромки воды, а сам направился к храму Сэйандзи.
Проснувшись и обнаружив, что гадальщик исчез, дочь богача обыскала весь дом и увидела неприкрытые ставни. Жених сбежал, устрашившись ее уродства, тотчас же догадалась она. Обезумев от горя, она выбежала из дома и заметалась в поисках жениха. К утру дочь богача добрела до реки. Там она увидела стоящие у воды знакомые дзори.[99] Девушка поняла, что жених утопился от отвращения к ней — и бросилась в волны…
Тело умершей от горя девушки прибило к берегу в устье реки, возле города Тёси. Жители деревни, жалея дочь богача, похоронили останки. Зубы и гребень с цветами, украшавший волосы девушки, положили в могилу рядом с телом и стали поклоняться им. На восточной окраине Тёси за храмом Эмпукудзи стоит на холме часовня, посвященная доброму божёству Кавагути-мёдзин — духу Речного устья. — Но люди прозвали его Хакуси-мёдзин — Бог зубов и гребня.[100]
Окрестные женщины поклоняются доброму божеству: те, кого неумолимая карма наделила кудрявыми волосами, приносят ему в подношение гребни; другие, чьи лица обезображены пятнами и нарывами, жертвуют богу румяна с белилами, умоляя об исцелении. Говорят, божество милостиво к несчастным.
Легенда гласит, что девушку звали Эммэй-химэ; имя ее жениха — Абэ Сэймэй.[101] Часовня бога Сэймэя находится близ храма Сэйандзи, и того, кто придет поклониться ему, ожидает богатый улов…
ПИОНОВЫЙ ФОНАРЬ
повесть
Санъютэй Энтё
ПИОНОВЫЙ ФОНАРЬ
Глава 1
Еще когда Токио называли Эдо, одиннадцатого апреля третьего года Кампо[102] в Юсимском храме было торжество в честь достойной памяти принца Сётоку.[103] Богомольцев сошлось к храму великое множество, и толкотня была страшная. Неподалеку, в третьем квартале Хонго, была тогда лавка оружейника по имени Фудзимурая Симбэй. Возле выставленного в лавке доброго товара остановился один самурай. По внешности было ему года двадцать два, с лица он был белый, брови красивые, взгляд прямой и смелый, как у человека с несколько запальчивым нравом, волосы уложены строго и аккуратно. Одет он был в прекрасное хаори и отличные хакама,[104] а обут в кожаные сандалии. Его сопровождал слуга в голубой короткой куртке хаппи,[105] подпоясанный нарядным поясом, с деревянным мечом, обшитым медью. Поглядев на выставленные мечи, самурай сел перед ними и сказал:
Поделиться книгой: