Помоги проекту - поделись книгой:
Между рифлеными пилястрами из зеленоватого мрамора свисали изодранные знамена. Их ткань потемнела и обветшала в пламени перерождения легиона. Пол Гелиополиса, выложенный черной мозаикой, содержащей кусочки мрамора и кварца, был задуман в виде небесного диска, отражающего столб звездного сияния, проходящего сквозь центральный купол. Этот свет сиял и сейчас, только ярче и пронзительнее, чем прежде, и полированный пол отражал его с ошеломляющей интенсивностью. Прежде вокруг всего зала Совета, от центра вверх вдоль стен поднимались ряды резных скамей, напоминавших ярусы гладиаторской арены.
Теперь же все скамьи были разрушены, поскольку никто не должен сидеть выше, чем примарх Детей Императора, и груды обломков образовали в центре зала постамент, неровный и поблескивающий, словно курган первобытного идола. На вершине получившейся платформы стоял великолепный черный трон, отполированный до зеркального блеска. Его царственное величие сочли достойным примарха Детей Императора, и трон остался единственным свидетельством предыдущей жизни Гелиополиса. Из железных рупоров вокс-динамиков гремела оглушительная какофония; вопли умирающих в черных песках лоялистов и грохот сотен тысяч выстрелов смешивались с музыкой боли и наслаждения. Эти звуки означали гибель Империума, поворотный момент в истории, они будут повторяться снова и снова, и воины, участвующие в этих событиях, никогда не устанут их слушать.
В зале собралось около трех сотен легионеров, и многие из них были знакомы Люцию по сражению на Исстваане V: первый капитан Каэсорон, Марий Вайросеан, суровый Калим из Семнадцатой роты, апотекарий Фабий, напыщенный Крисандр из Девятой, и десятки других, которым он успел дать пренебрежительные прозвища. Многие из них уже давно состояли в легионе, другие недавно привлекли изменчивое внимание примарха, но большинство присутствующих были членами Братства Феникса, последовавшими за своими лидерами.
Название их тайного ордена, как и название корабля, осталось неизменным.
Люций протолкался сквозь толпу и подошел к Юлию Каэсорону, любуясь прекрасно изуродованными чертами лица первого капитана. Воин Железных Рук так изранил голову Каэсорона, как не сумел бы сделать и сам Люций, и, хотя Фабий реконструировал б
Но, какими бы удивительными ни были благословенные изменения в лице Юлия Каэсорона, они все же уступали повреждениям, полученным Марием Вайросеаном. Если облик первого капитана пострадал от рук противника, то Марий Вайросеан был одарен во время выброса энергии, вызванного «Маравильей». Колючая проволока удерживала челюсти капитана в открытом состоянии, как будто он все время кричал. Его глаза воспалились и покраснели от жестоких уколов проволоки, не позволяющей им закрыться. По бокам его удлиненного черепа, на тех местах, где прежде были ушные раковины, зияли две открытые V-образные раны.
Доспехи обоих капитанов причудливо украшали острые шипы и лоскуты кожи, содранной с тел, усыпавших паркет «Ла Фениче». Тем не менее, несмотря на яркое убранство и бросающиеся в глаза увечья, Люций видел в Каэсороне и Вайросеане осколки прошлого. Оба офицера хранили собачью преданность примарху, но для истинного блеска им недоставало ни амбиций, ни выдающихся талантов.
— Капитаны, — произнес он, вкладывая в это приветствие соответствующую их рангу долю уважения и презрения. — Похоже, что война, наконец, снова призывает нас.
— Люций, — отозвался Вайросеан, слегка склонив голову.
При этом его челюсть щелкнула, и из невероятно расширенного отверстия вылетели слова, разобрать которые не представлялось возможным. Подобное косвенное оскорбление со стороны Люция наверняка повлекло бы за собой кровавую расправу, но его звезда все еще была на подъеме. Эйдолон — с его способностью всегда чуять, откуда дует ветер — это прекрасно знал, и Вайросеан тоже понимал это.
Каэсорон, которого трудно было чем-то испугать, повернул в сторону Люция свой затуманенный взгляд. Выражение его лица невозможно было определить из-за поврежденных мимических мышц и связок.
— Мечник, — прошипел Каэсорон, приоткрыв рот, напоминающий кровавую рану. — Ты червь, и, хуже того, червь тщеславный.
— Ты мне льстишь, первый капитан. — Люций с полным равнодушием встретил его враждебный взгляд. — Я просто в меру своих сил служу примарху.
— Ты служишь только себе, и никому больше, — бросил Каэсорон. — Я жалею, что не оставил тебя на Исстваане вместе с другими, не достигшими совершенства. Думаю, следовало убить тебя, положить конец твоей ущербной жизни.
Люций взялся за рукоять лаэрского меча и склонил голову набок.
— Я с удовольствием предоставлю тебе возможность попытаться, первый капитан, — сказал он.
Каэсорон отвернулся, и Люций насмешливо фыркнул. Он знал, что Каэсорон никогда не пойдет дальше открытых угроз. Люций выпотрошил бы его в первые же мгновения поединка, и сама мысль об убийстве первого капитана вызвала в его теле трепет наслаждения.
— Есть какие-то новости о том, куда мы направляемся? — спросил Люций, зная, что ни Каэсорону, ни Вайросеану это неизвестно, а показать окружающим свою неосведомленность будет крайне неприятно.
Вайросеан покачал головой.
— Это знает один только Фениксиец, — сказал он своим гулким голосом, прозвучавшим словно раскат акустической пушки.
— Разве вас не оповестили? — усмехнулся Люций, наблюдая, как в проходе исчезнувших Врат Феникса появилась шеренга носильщиков в надвинутых капюшонах и с тяжелыми железными бочонками на спинах. Они казались ему муравьями, доставляющими пищу. — Я думал, воины вашего ранга должны быть в числе первых, кто узнает о цели легиона. Или вы впали в немилость у примарха?
Вайросеан, проигнорировав очевидную колкость, просто кивнул, а Эйдолон, будучи любителем погреться в лучах славы, придвинулся к Каэсорону. В прежние времена первый капитан считался одним из ближайших сподвижников Фулгрима, и, хотя Фениксиец не поддерживал былые связи, большинство воинов легиона продолжали с уважением относиться к первому капитану.
«Большинство, но только не я», — подумал Люций и довольно усмехнулся, заметив честолюбивый блеск в глазах Эйдолона. Его забавляло стремление лорда-командора держаться вблизи тех, кому благоволил примарх, и презрение к этому субъекту вспыхнуло в его груди с новой силой.
— Похоже, что Фулгрим выставляет остатки победного вина, — с притворным добродушием заметил он. — У нас это принято только накануне битвы.
— Обычай старого легиона, — резко отозвался Вайросеан своим хриплым булькающим голосом.
— Мы все-таки выпьем за грядущую победу, — заявил Люций и размашистым жестом обнажил мечи, стараясь, чтобы все заметили серебристый блеск клинка, подаренного ему Фулгримом. — Выпьем по воле Хоруса, или Фениксийца, для повелителей расточительности это не имеет значения.
— Нам не пристало почитать тех, кем мы были до своего преображения, — произнес Эйдолон.
— На Исстваане умерло не все наше прошлое, — возразил Люций, довольный очевидным заискиванием, прозвучавшим в словах лорда-командора.
Фляги с победным вином поставили вокруг черного трона в столбе ослепительного света. По залу распространился сильный и резкий, словно паяльная кислота, запах. Собравшиеся воины, превосходно сознавая символизм напитка, наклонились вперед, чтобы в полной мере вдохнуть едкий аромат.
В предвкушении новых сражений в венах Люция быстрее побежала кровь. Вынужденное бездействие во время перелета с Исстваана почти истощило его терпение. Ему просто необходимо было ощутить горячую кровь, брызжущую из рассеченной артерии, и внутренний трепет при встрече с фехтовальщиком, равным ему по мастерству.
Он попытался вспомнить имена достойных фехтовальщиков в верных Императору легионах, но так и не смог выбрать таких, кто мог бы с ним соперничать. Сигизмунд из Железных Кулаков был опытным мастером, но действовал слишком однообразно. Неро из Тринадцатого легиона обладал незаурядным талантом, но размахивал мечом будто по учебнику. В памяти Люция всплыли и другие имена, но, какими бы искусными ни были эти фехтовальщики, ни один из них не достиг тех высот мастерства, на которые поднялся он сам.
— Возможно, мы наконец направляемся на Марс, — предположил он. — Перелет был достаточно долгим. Наверное, мы готовимся объединиться с другими флотилиями для наступления на Красную Планету, как приказал Хорус.
— Магистр войны, — подхватил Эйдолон, сморщив лицо в ребяческом восторге. — Ему известно мое имя, и я несколько раз удостоился его похвалы.
У Люция на этот счет имелось собственное мнение, но не успел он развеять фантазии Эйдолона, как из вокс-трансляторов, висевших между пилястрами, снова раздался шум. Вопли рождения и смерти сталкивались в чарующем диссонансе, как будто заиграли миллионы оркестров, в которых не было ни одного настроенного инструмента. Эта смесь нестройных звуков вызвала такой восторг воинов, что они отозвались в ответ громогласным ревом.
Из-под купола в зал пролился каскад ослепительного света, сравнимого по яркости со вспышкой, сопровождающей ядерный взрыв. Сенсорный аппарат, деформированный апотекарием Фабием, наводнил нервную систему Детей Императора мощными волнами биоэлектрических выбросов, и воины завопили, реагируя на сигналы удовольствия и боли. Какофония звуков и света заставляла их биться в судорогах и дергаться, словно в эпилептическом припадке. Кто-то раздирал себе кожу, другие бросались на соседей или разбивали в кровь кулаки, стуча ими об пол и выкрикивая нечленораздельные проклятия.
Люций сдерживал свое тело, преодолевая эмоции, и от этого получал еще большее наслаждение. С его губ срывались капли смешанной с кровью слюны, а кости и плоть вибрировали в такт совершенной симфонии безудержного безумия.
Весь легион кричал, охваченный лихорадочным восторгом, но это была лишь прелюдия.
В потоке света шевельнулся силуэт — карающий ангел, бог, обретший плоть и облик в совершенном олицетворении невоздержанности.
Фулгрим, закованный в боевые доспехи цвета кровавого заката, словно ярчайшая из комет, пролетел сквозь свет и со стуком опустился на мозаичный пол. Развевающаяся мантия золотого кольчужного плетения взметнулась за его спиной парой ангельских крыльев. Длинные волосы снежной лавиной спадали на плечи, а тонкое, почти эльфийское лицо горело неудержимой силой.
Фулгрим отказался от яркого грима и ароматических масел, и теперь его лицо, мертвенно-бледное и почти бесплотное, походило на лицо призрака, облаченного в сверкающие зеркальным блеском доспехи. В его глазах, словно в двух черных омутах, не было ни искорки света, а губы изогнулись в улыбке, свидетельствующей о знании, мельчайшая частица которого испепелила бы любой разум, кроме разума примарха.
Люций присоединил свой голос к хору соратников в приветственных воплях, в гимне бесчинства и смятения, прославляющем верховного повелителя. От одной только близости Фениксийца кровь загоралась огнем. Фулгрим остановился, поднял руки и запрокинул голову, с восторгом принимая свидетельства их преданности.
Какофония в вокс-трансляторах немного утихла, и тогда Фулгрим, наконец, соизволил окинуть взглядом своих воинов. С его плеч ниспадала золотая мантия, а блеск серебряной кольчуги из-под искусно выкованного нагрудника напоминал звездный свет. На поясе из мягкой черной кожи с янтарной пряжкой висели эбеновые ножны, украшенные жемчугом и потемневшей слоновой костью.
Анафем.
Этот меч был хорошо знаком Люцию, и, хотя оружие принадлежало величайшему из всех воинов, он не мог не представить себе, как было бы прекрасно держать клинок в собственных руках. Фулгрим, ощутив его пристальное внимание, обратил взгляд обсидианово-черных глаз в сторону Люция и улыбнулся, словно подтверждая существование между ними связи, о которой знали лишь они двое.
Люций почувствовал мощь его взгляда и постарался глубже спрятать свои подозрения. Он улыбнулся в ответ и полоснул себя мечами по лбу. Кровь брызнула из ран на глаза, потекла по лицу и попала на высунутый язык, доставляя ему наслаждение своим едким прогорклым вкусом.
— Дети мои, — заговорил Фулгрим, как только безумие слегка улеглось. — Я принес вам блаженство.
3
Еще мгновение Фулгрим наслаждался ликованием своих воинов, а затем поднял руки, призывая к тишине. Его взгляд в одно и то же время казался божественным, смиренным, опьяняющим и жестоким. Жуткие черные глаза примарха вселяли ужас в сердца всех его воинов без исключения. Фулгрим обошел вокруг возвышения, на котором стоял его трон, и взглянул на это величественное сооружение с некоторым сомнением, как будто не был уверен, что трон предназначен именно для него.
— Вы проявили незаурядное терпение, сыны мои, — сказал Фулгрим, остановившись у подножия кургана. — А я был к вам несколько невнимателен.
Раздался громкий хор сотен протестующих голосов, но Фулгрим остановил возражения поднятой ладонью и слегка осуждающей улыбкой.
— Нет, это правда, я ни словом не обмолвился о нашей цели, оставив своих детей во тьме неведения. Можете ли вы простить меня?
И снова Гелиополис огласился бурей невообразимых криков, недоступных для глоток простых смертных. Воины падали на колени, били себя в грудь, но большинство просто вопило без слов.
Фулгрим принял их хвалу.
— Вы оказываете мне огромную честь, — сказал он.
Люций внимательно наблюдал, как Фулгрим обходит стоявший на возвышении трон, Изучал каждое его движение и жест, отыскивая какой-нибудь признак того, что эта удивительная личность на самом деле является кем-то или чем-то другим.
Облик примарха, облаченного в боевые доспехи, действовал возбуждающе. Он не был ни кричащим, ни вульгарным, а просто совершенным. Казалось, что в своем восхождении к вершинам совершенства он смог отказаться от всех внешних проявлений связи с Князем Тьмы. Стоило только заглянуть в его черные глаза, чтобы осознать способность примарха к чрезмерности в любой ее форме. Фулгрим в полной мере испил из колодца ощущений, и без его неиссякаемой щедрости жизнь была бы пустой и бесцветной, лишенной всех радостей и смысла.
— Я принес победное вино и сладость войны, чтобы вы могли насытиться ими, — сказал Фулгрим. — Я принес вам симфонию сражений, блаженство экстаза и восторг мучительной гибели наших врагов. Мы проделали немалый путь после пиршества огня на Исстваане, и я решил, что настал час омыть наше оружие кровью противников.
Слова примарха вызвали очередную бурю восторженных воплей, и он принимал поклонение как неожиданный подарок, а не как запланированную реакцию. Фулгрим взмахнул своими тонкими, почти нежными пальцами, и в центре зала вспыхнул мерцающий ореол, в котором вокруг ярко горящей звезды разворачивался гравитационный танец планет.
— Перед вами система, которую я назвал скопление Призматика, — объявил Фулгрим, пока фокус голографического изображения приближался к пятому из миров названной системы.
Вся планета, словно полярным сиянием, была окутана разноцветным ореолом, и по мере увеличения изображения Люций сумел рассмотреть мир, в котором чередовались пересекающиеся черные и блестящие полосы.
Вдоль оси вращения двигались огромные орбитальные станции, оборудованные грузовыми манипуляторами, технологическими установками и доками для сухогрузов. Блеск стали и железа указывал на присутствие нескольких таких судов, а мигающие огоньки, рассыпанные между ними, явно были платформами планетарной обороны.
— Вот здесь я решил предоставить вам возможность доказать свою любовь к примарху Детей Императора, — продолжал Фулгрим, проходя сквозь изображение и позволяя голографическому миру омыть его безукоризненные черты отраженным сиянием звезд. — Прихвостни марсианских жрецов заполонили этот мир своими строительными агрегатами и, словно варвары, роются в почве, а потом отправляют кристаллы на Марс.
Рядом с изображением появились ноосферические столбцы бегущих цифр, отображающих тоннаж кораблей, объем добычи и отчислений десятины, и Люций несколько мгновений изучал сведения, но затем ему это наскучило, и он сосредоточился на блестящей зеркальной поверхности самой планеты. Казалось, она не представляет ни материального, ни стратегического интереса, кроме быстро проходящего эстетического удовольствия. Он не увидел в этом мире ничего, что могло бы привлечь внимание примарха.
Неужели он что-то упустил? Что мог увидеть здесь Фулгрим?
Может, это очень редкие кристаллы, необходимые для жизненно важных технологических процессов? Люций сразу же отбросил эту мысль, как незначительную. Если добычей занимаются марсианские жрецы, значит, кристаллы важны для деятельности Империума, но слишком уж это глухое захолустье, чтобы пускать в ход силы легиона.
Фулгрим продолжал наблюдать за неспешным вращением Призматики V, словно завороженный сверкающей красотой мира. Его губы беззвучно шевелились, и на лице играла улыбка как после удачной шутки или остроумного замечания, высказанного невидимому собеседнику.
В голове Люция возникла неприятная мысль, но он сдержался, понимая, что высказывать ее вслух было бы неблагоразумно. Очевидно, та же мысль посетила и Эйдолона, но у лорда-командора не хватило здравого смысла держать рот на замке.
— Мой лорд, я не понимаю, — начал Эйдолон. — Какую цель мы здесь преследуем?
Фулгрим повернулся на голос, и его лицо мгновенно исказила злобная гримаса. Он с нескрываемым раздражением устремился к Эйдолону, а Люций, чтобы не попасть под горячую руку, поспешно отошел в сторону. Фулгрим одним ударом отбросил лорда-командора назад, словно докучливое насекомое. Эйдолон с расколотой броней и разбитым в кровь лицом рухнул на груду мусора, оставшегося после уничтожения ярусов.
— Ты смеешь сомневаться в моих приказах?! — взревел Фулгрим, возвышаясь над распростертым воином.
— Нет, мой лорд, я просто…
— Червь! — закричал Фулгрим. — Я выразил свое желание, а ты ставишь его под вопрос?
— Я…
— Молчать! — приказал Фулгрим и, схватив перепуганного Эйдолона за горло, поднял его вверх.
При виде болтающегося в воздухе Эйдолона Люций ощутил волнующее предвкушение. Он видел, как Фулгрим в приступе ярости сломал литую шею божества чужаков, и знал, что Эйдолону не устоять перед мощью примарха.
На лице лорда-командора отчетливо проступило выражение страха — чувство настолько необычное для Астартес, что Люций даже облизнулся.
— Я твой царь и бог, а ты осмеливаешься меня оскорблять? — сказал Фулгрим, чей гнев трансформировался в уничижительное презрение. — Я предлагаю вам войну, а ты платишь вопросами и сомнениями? Или подобная кампания тебя недостойна? Или ты слишком хорош, чтобы воевать под моим началом? Ты так считаешь?
— Нет! — крикнул Эйдолон. — Я… я только хотел узнать…
— Узнать что? — злобно бросил Фулгрим, забыв о презрении и снова впадая в ярость. — Говори, тварь! Выкладывай начистоту!
Эйдолон беспомощно извивался в руке Фулгрима и постепенно багровел, не в силах противостоять его хватке.
— Разве нам не было приказано отправляться к Марсу? — вымолвил он, чередуя слова с отчаянными вдохами. — Не задержит ли нас это на пути к флотилии Воителя?
— Хорус мне брат, а не господин, и я не обязан подчиняться его командам, — огрызнулся Фулгрим с таким видом, будто упоминание Эйдолоном имени Хоруса Луперкаля нанесло ему чудовищное оскорбление. — Кто он такой, чтобы отдавать мне приказы? Я — Фулгрим! Я — Фениксиец, а не мальчик на побегушках. Если Хорус считает, что может атаковать Терру, как помешавшийся от запаха крови берсеркер, он глупец. Нельзя просто взять и напасть на один из самых охраняемых миров Галактики; такую цель можно поразить только хитростью. Ты понял?
— Да, мой лорд, — прохрипел Эйдолон.
Однако гнев Фулгрима еще не улегся.
— Я тебя знаю, Эйдолон, не думай, что это не так, — предупредил примарх, бросил задыхающегося Эйдолона и отвернулся к мерцающему изображению планеты. — Ты вечно суешься со своими язвительными замечаниями и исподтишка подрываешь мой авторитет. Ты червяк в сердцевине яблока, а я не потерплю никого, кто своими сомнениями готов вонзить нож в спину.
Эйдолон, распознав в словах Фулгрима чудовищную угрозу, упал на колени.
— Мой лорд, прошу вас! — молил он. — Я верен вам! Я бы никогда вас не предал!
— Предал?! — воскликнул Фулгрим. Он резко развернулся и обнажил серое блестящее лезвие анафема. — Ты осмеливаешься говорить о предательстве? Здесь, перед собранием моих вернейших подданных? Да ты еще больший глупец, чем я думал.
— Нет! — закричал Эйдолон.
Но Люций уже понял, что он напрасно тратит дыхание.
К чести Эйдолона, он тоже это понял и потянулся к мечу в тот момент, когда Фулгрим шагнул вперед, намереваясь нанести смертельный удар. Эфес меча Эйдолона едва успел расстаться с ножнами, как анафем рассек его шею, и голова взлетела в воздух. Со звонким шлепком она ударилась о мозаичный пол и покатилась, остановившись лишь у одной из фляг с победным вином.
Глаза лорда-командора моргнули, а губы растянулись, обнажив разбитые зубы, в таком выражении ужаса, что Люций едва сдержал смех. Фулгрим, отвернувшись от упавшего тела Эйдолона, поднял отрубленную голову. Из рассеченных сосудов обильно текла кровь, и Фулгрим обошел зал, направляя застывающие капли в открытые фляги с вином.
— Пейте, дети мои, — произнес он, словно ничего особенного не произошло. — Наполняйте свои чаши и пейте за победу, к которой я вас приведу. Мы выиграем войну на Призматике и покажем Воителю, как надо вести эту кампанию!
Дети Императора ринулись вперед, им не терпелось воспользоваться даром своего примарха. Фулгрим, не выпуская из рук голову Эйдолона, поднялся к трону и, прежде чем сесть, расправил свою золотую мантию. Затем он принялся наблюдать за своими воинами, и его взгляд снова приобрел покровительственное и слегка снисходительное выражение.
Люций стал вспоминать все движения Фулгрима с того момента, когда он обнажил меч, чтобы обезглавить лорд-командора. Опытный глаз фехтовальщика проанализировал каждый шаг примарха, каждый поворот его плеч и движение бедер перед смертельным ударом.
Одно движение плавно перетекало в другое, словно иного варианта просто не существовало. Безупречное тело примарха все время сохраняло непоколебимое равновесие, и, тем не менее, Люций обнаружил то, чего не смог бы заметить никто, кроме величайшего мастера меча. И это наблюдение вызвало в нем трепет волнения и разочарования.
Мысль казалась невероятной, даже изменнической, но Люций не смог удержаться от логического заключения.
«Я мог бы победить тебя, — думал Люций. — Если бы мы прямо сейчас сошлись в поединке, я убил бы тебя».
4
Воины Механикум были сильными противниками, их аугментация и оснащение намного превосходили уровень обычных смертных, но Люций сомневался, чтобы они получили хоть какие-то зачатки знаний для ведения ближнего боя. Танцующей походкой он двигался сквозь бурлящую толпу, и его мечи, описывая молниеносные дуги, рассекали жизненно важные сосуды, отрубали конечности и сносили черепа.
Поделиться книгой: