Незаметная вещь

– Что? Чего не можно? Ты кому?!. Ты на кого?!. – верещал уже Нос, взяв интонацию блатной истерики.

– Неможно! – Компот положил конец спору и мягко толкнул Носа ладонью в лоб наружу из раздаточного окошка.

От этого мягкого толчка Нос вывалился в обеденный зал и шлепнулся на задницу. Упал и немедленно вскочил.

Люди, которые не видели Носа в этот момент, не знают, наверное, как выглядит ярость. А Нос был в ярости. Нос трясся. Нос плевался пеной. Нос сжимал кулаки до побеления костяшек. Нос топотал ногами и крутился на месте, как бешеная собака, пока не сообразил наконец, как попасть на кухню. Ворвался туда и бросился на Компота с кулаками.

Компот, кажется, не замечал ударов. Нос махал кулаками, как мельница, а Компот пальцами левой руки уперся нападавшему в грудь, держал от себя на вытянутой руке и, улыбаясь, обращался к товарищам:

– Хлопцы, оттащите его. Сказився.

И тогда Нос укусил Компота за руку. Сильно укусил. В кровь. От неожиданной боли Компот свободной рукой закатил Носу умеренную по великанским понятиям оплеуху, но Нос от удара этого упал и потерял сознание.

– Ну, вот, теперь и я скажуся, – констатировал Компот, разглядывая и перевязывая чем попало укушенную руку.

Через минуту Носа унесли в лазарет, и там он пришел в сознание. Похоже, Компотова оплеуха стоила ему небольшого сотрясения мозга. Во всяком случае, под глазами у Носа появились темные синяки, а когда он попытался встать, его вырвало.

Но он все равно встал. Наорал на санитаров, оделся и побежал в столовую. И снова ворвался к Компоту в служебное помещение, и снова набросился на Компота с отчаянными криками, и снова молотил кулаками куда попало. И не слушал увещеваний повара, пока тот не отправил сказившегося в нокаут вторично.

На этот раз Носа унесли совсем уж обмякшего, как тряпочка, и он лежал обмякший, как тряпочка, в лазарете по меньшей мере до следующего утра. А Компоту не избежать уже было разборок со старшиной, или с офицерами, или кто там у них тогда разбирал солдатские драки. Компот разводил руками, улыбался добродушно и говорил, что впервые видит человека, заболевшего бешенством, и не знает, как себя с бешеным человеком вести.

На том и порешили. Никаких дисциплинарных мер командиры к Компоту не применяли, на гауптвахту не сажали, даже нарядов по кухне Компоту не назначили, поскольку вся его служба была один сплошной наряд по кухне. Ограничились воспитательной беседой и разъяснили, что мог бы ведь Компот и убить этого придурка заполошного.

Компот кивал.

На следующее утро, едва проснувшись, Нос с синими подглазьями, с распухшим ухом, с кровяной губой – вскочил и бросился на кухню, имея единственное, отчетливое и безоглядное желание убить Компота.

Компот не сопротивлялся нападению. Сначала Нос бил его кулаками, но совершенно безрезультатно. Компот стоял, опустив руки, удары сыпались на него, а он стоял с глуповатой улыбкой и даже не говорил ничего. Потом Нос увидал и схватил огромную деревянную поварешку, которой помешивали в солдатском котле кашу. Один раз ударил, второй, третий. После четвертого или пятого удара Компот упал. Солдаты стояли вокруг безучастно. Уже лежачего Нос продолжал колотить повара ногами и поварешкой. Разбил лицо, растоптал пальцы, пытался сломать руку, но не смог… Когда захрустели под каблуками Компотовы пальцы, солдаты опомнились и оттащили нападавшего, впрочем, со всем уважением. Тем дело и кончилось.

Через пару месяцев, когда Компот вернулся из госпиталя, а Нос был переведен в другую часть, товарищи спрашивали повара:

– Чего ты ему поддался? Настырный, конечно, парень, но ведь не убил бы он тебя.

– Забоялся, – доверительно отвечал Компот, улыбаясь и пожимая плечами. – Забоялся просто.

Среди восемнадцатилетних солдатиков мало кто понял тогда, что великан не боялся быть убитым. Боялся убить.

Все цвета радуги

Насте было десять лет, когда родился Вячик. Мама была уже немолодой, хотя и красивой еще женщиной. Настя забыла уже думать, что у нее может быть маленький брат или сестра. Но потом вдруг родители стали серьезными, мама бросила курить, и после пары месяцев этой серьезности однажды вечером на кухне папа сказал так значительно, как будто Леонардо ди Каприо женится на Дженнифер Лопес:

– Настя, мама беременна.

Потом мама долго ходила с огромным животом, давала Насте щупать, как в животе копошится что-то живое, и Настя постепенно к этому живому привыкла.

Потом родился Вячик.

Его привезли завернутым в одеяло. У мамы лицо было счастливое и глупое. Мама была очень толстая, а младенец был похож на паучка, а вовсе не на человека.

В первые же дни девочке дали подержать маленького брата, и она не испытала ничего, кроме отвращения. Ну и еще страха, что сломает случайно бессмысленную его руку или ногу. Как веточку или креветочку: хрусь – и пополам.

Потом Вячик не мог переваривать молоко, и родители долго обсуждали, что малышу не хватает лактобактерий. Потом он орал по ночам, не давая никому спать. Потом еще мама со счастливым лицом показывала всем памперс, загаженный желтым младенческим дерьмом, и говорила, что, слава богу, посмотрите, слизи совсем нет.

Короче, месяцев до шести Настю от брата просто тошнило, а дальше она привыкла. В полгода Вячик научился сидеть и стал похож на человека. Толстенький стал, кареглазый, квакающий и смешной, с этими своими двумя зубами, торчавшими из розовой десны. Настя даже с ним играла. От скуки, конечно, когда ничего не показывали по телевизору.

В год Вячик пошел, и мама сказала, что скоро он должен сказать свое первое слово. Но Вячик ничего не сказал. В полтора года малыш должен был уже говорить фразами, но он молчал, не называя даже маму «мамой» и папу «папой». Зато годам к двум он научился замирать. Скажешь ему:

– Вячик!

А он отбежит на два шага и замрет минут на десять, словно играет в «море волнуется раз».

– Вячик, отомри!

Но Вячик не отмирает, а только лицо его с каждой секундой становится все красивее, словно вырезано из мрамора, и все страшнее, словно он вампир какой или инопланетянин.

К трем годам Вячик научился плакать.

Не так, как плачут обычные дети, а страшным истошным голосом. И не по пять минут, пока не дадут шоколадку, а часа по четыре кряду, пока не придет время замереть и смотреть в окно.

Вместе с Вячиком научилась плакать мама. Она плакала тихо, дни и ночи напролет, а папа, когда приходил с работы, кричал на нее и говорил, что лучше бы она все эти слезные силы потратила на занятия с ребенком.

Настя привыкла, что с мамой нельзя поговорить. Ни про кино, ни про музыку, ни даже про оценки в школе. И черт с ней, и не надо. Насте все время было противно. Противные мамины слезы, противный папин крик, противный уродец-брат. Хотя, конечно, Вячик уродом не был точно. Он был настоящим красавцем, Маленьким принцем из книжки Экзюпери. А мама еще нарочно одевала его в бархатные курточки и береты с перьями. А папа злился.

Один только раз Насте стало очень одиноко. Как-то вечером у девочки вдруг заныло внизу живота. Настя сначала подумала, что аппендицит, но потом вспомнила, что должны уже начаться месячные, и черт их знает, может, именно так они и болят, эти месячные. Потом Насте стало противно, что из нее течет кровь, и вообще стало очень грустно, как будто месячные – смертельная какая-то болезнь.

– Мама, у меня месячные, – сказала Настя.

А мама молча дала ей прокладку и таблетку но-шпы. Но хотелось поговорить, и Настя вышла на кухню.

Мама сидела за столом и пила чай. А Вячик стоял у окна и смотрел на улицу.

На улице была зима, темнота и ночь.

Горело несколько фонарей, а Вячик смотрел на фонари так, словно они волшебные. Так, будто он мальчик Кай, а из метели за окном глядят на него холодные глаза Снежной Королевы. Стоял и смотрел, не двигаясь. Бесконечно долго. И мама смотрела на мраморного своего мальчика. По маминым щекам текли слезы. На щеках у мамы уже давно были проплаканы две розовые дорожки – русла для слез.

– Что с ним? – спросила Настя.

– Аутизм. Детская шизофрения.

– И что? Он вырастет дебилом?

Мама вздрогнула, и Настя поняла, что сказала очень неправильное и злое слово.

– Ты хоть немножко его любишь? – спросила мама.

– Нет, – Настя ответила честно. – За что мне его любить?

– А за что ты любишь Леонардо ди Каприо? За поросячьи глазки?

Вячик смотрел на улицу. Он видел там фонари и дома, словно бы связанные друг с другом тоненькими светящимися нитками. Он видел, что небо живое и похоже на большую Птицу. И будто Птица эта смотрит вниз. И сейчас смотрит на Вячика. А когда Птица смотрит, то обязательно замираешь и не можешь двигаться. Еще Вячик видел, как по улицам движутся разноцветные прозрачные шары или, вернее, клубки из разноцветных огонечков. И большинство этих шаров не нравилось Вячику. Шары были темно-багровые и двигались не по светящимся ниткам, а поперек, и наступали на светящиеся порожки, которыми разделена земля и на которые наступать нельзя.

Вячик обернулся. Всех людей на свете он видел немножко как людей, но одновременно и как светящиеся шары. Маму и сестру тоже. Мама светилась очень красивым розовым и голубым светом. А сестра желтыми и искристыми, как шампанское, легкими, но грустными всполохами. Вячик подумал, что если передвинуть сестру налево от мамы, то мамин шар заискрится, а шар сестры перестанет быть таким одиноким и грустным.

Вячик так и сделал. Он подошел к Насте, взял ее за руки и просто передвинул, как мебель, немного налево. И отошел. И посмотрел, как художник смотрит на законченную картину. А Настя вдруг почувствовала, что ей хорошо и спокойно. Она не хотела больше говорить с мамой про месячные, потому что все само собой разумелось в этом построенном Вячиком мире. Мать и дочь. Снег за окном, светлая кухня, горячий чай, месячные. Настя подумала в первый раз, что теперь, значит, у нее могут быть дети. И слов никаких не нужно. А Вячик стоял и смотрел, как сине-розовые мамины огоньки переплетаются с желто-искристыми Настиными огоньками.

Потом щелкнула входная дверь, Вячик увидал, как из коридора на кухню врывается веселое красное пламя. Малыш почувствовал, что пламя это похоже на флаг и что вот они все вместе сейчас сдвинулись и полетят куда-то, как на карусели, празднично и правильно. И Вячик сказал:

– Папа!

Со времени рождения Вячика это был самый счастливый день.

Папа был весел.

Принес бутылку вина. Рассказывал, что нашел специальную школу, где учат детей-аутистов. И что Вячика в эту школу взяли. И что аутизм – это не шизофрения. Что на Западе аутисты оканчивают обычные школы, и учатся в университетах, и работают потом, и защищают диссертации.

– Представь себе, – говорил папа, – что мысли у него просто очень быстрые. Он начинает думать первое слово, и, пока язык только поворачивается сказать что-то, мысль убегает уже вперед на два абзаца.

Со следующего дня папа стал возить Вячика в Центр лечебной педагогики. Повозил месяца два и начал уставать. И стал возить через день. А еще через день – мама. И так прошло полгода. И видно было, как мама и папа уже устали таскаться каждый день через пол-Москвы. А Вячик только научился говорить «мама» и «папа» и еще складывать пазл из больших кусков.

Малыша стали возить в школу через день. Мама, папа и Настя по очереди, и так прошло еще полгода.

У Насти были проблемы. Она была довольно хорошенькой девушкой, но сама себя считала уродиной, и к тому же у нее были прыщи. Иногда из-за прыщей Настя не ходила в школу и на дни рождения к одноклассникам. В такие дни она смотрела в зеркало и говорила: «Ты никому не нужна, идиотка!»

В школе девочки выбирали себе, в кого бы влюбиться. И Настя выбрала самого красивого мальчика и позвала его на день рождения. И он ее потом позвал в «Кодак». И пока смотрели фильм, он поцеловал ее и ловко расстегнул на ней лифчик под свитером. И еще однажды, когда мама и папа повезли Вячика на занятия, Настин бойфренд пришел к ней заниматься сексом. Перед этим Настю трясло. Было страшно и сладко. А потом стало глупо, мокро и больно. И главное – противно. И особенно противно, как он слез с нее и с важным видом закурил и шлепнул ее по попе.

– Это ты в каком кино видел? – спросила Настя.

– Завтра на роликах пойдем, – констатировал бойфренд.

– Завтра я не могу. Я веду Вячика на занятия.

– Ты каждый вечер с этим твоим придурком. Смотри…

И тут Настя подумала, что ей совсем не хочется продолжать слушать и смотреть, как он тут курит с важным видом. И ей совершенно не нравится, что он ее шлепает по попе. И главное, Настя поняла, что есть только один человек, которому она по-настоящему нужна. И этот человек – Вячик. И настоящая любовь у нее – с Вячиком. И она вцепилась ногтями бойфренду своему в рожу и прошипела:

– Он не придурок. Придурок – ты. Пошел вон!

Настя была в такой ярости, что на секунду вдруг ей показалось, что лицо бойфренда покрылось багровыми пятнами и весь он похож на багровый шар.

– Пошел вон, я сказала!

Тут Настя вспомнила, как в прошлом году водила Вячика в консерваторию. Вячик так любил музыку, что, когда играл оркестр, он вставал и махал рукою над головой, словно дирижируя. Он делал это молча. Никому не мешая. И каждый раз какая-нибудь интеллигентного вида дама говорила Насте:

– Ш-ш-ш-т! Уберите вашего ребенка, он всем мешает!

Багровая шарообразная тварь.

Насте было шестнадцать лет. Первого сентября она вышла из дому и пошла в школу в последний класс. Рядом с Настей, держа ее за руку, шел шестилетний брат Вячик. Он плохо еще умел говорить, но очень хорошо писал. Настя убедила директора, что Вячик может учиться в обычной школе. В ее школе. Директор спросил:

– Ты кем хочешь стать, Настя?

– Педагогом-дефектологом.

Брат и сестра подходили к школе. Школьный двор был сплошь забит разноцветными светящимися шарами. У каждого шара в руках был букет цветов. В основном шары были багровыми и зловещими. Некоторые шары были сверкающими и красивыми. Сверкающих было довольно много.

Достаточно много, чтобы не повеситься от отчаяния.

Под Дусину дудку

Первый раз Артем увидел Дусю, когда шел по коридору, волоча за собой огромный рюкзак со всякой конной амуницией. Он занимался верховой ездой. В тот день Артем должен был участвовать в соревнованиях. И притащил в школу здоровенный рюкзак с сапогами, каской, рединготом и белыми бриджами.

Она была не то что красивая, но очень наглая.

С кельтской татуировкой на голом плече, торчавшем из почти прозрачной майки, и другой кельтской татуировкой на голом бедре, торчавшем из-под очень короткой юбки. Было, считай, лето. Учебный год только начался.

Рядом с девушкой стоял совершенно седой человек. А напротив них стоял директор Афанасий Иванович Деготь, сгребал свою православную бороду в кулак, и вид у него был как у напроказившего мальчишки. А седой говорил директору:

– Какие еще у вас есть аргументы в пользу того, что моя дочь может учиться в вашей школе?

– У нас еще два языка по усиленной программе, – убеждал Деготь, – и третий язык факультативом на выбор.

Артем тогда подумал: какая же наглая рожа у этой девчонки, и какой папаша у нее гнида, и какой Деготь дурак, что стоит и оправдывается. Подумав так, Артем поехал на соревнования, по-дурацки как-то подвел лошадь к брусьям, вылетел из седла, треснулся головой о деревянную стойку да еще и упал под копыта, и лошадь на него наступила, и Артем две недели провалялся в больнице с подозрением, что, дескать, какой-то там отросток отломался от позвоночника.

Второй раз Артем увидел Дусю через две недели, когда выписался из больницы и пришел в школу.

Надо еще знать, что в классе у них было как бы две банды. Враждебная Артему «Кровь моя, кровь» и неформально возглавляемая Артемом партия «Нашего радио».

«Кровью» заправлял похожий на баскетбольный мяч Сережа Космачев.

«Кровь» ходила в широких штанах и бейсболках.

И особенно раздражала Артема тем, что дураки эти знали наизусть всего ДеЦла, танцевали на картонной коробке, расстеленной за школой, инвалидный брэйк под Слима Шейди, а о существовании Тупака и Ракима даже не догадывались.

– Ты бы хоть Teddy Bear Rap выучил, – дразнил всякий раз Артем Сережу Космачева, когда тот покорно получал двойку по английскому за неправильные глаголы.

И Космачев каждый раз прямо на уроке лез в драку, и каждый раз получал один вполне вырубавший его удар под дых.

Друзья Артема слушали «Наше радио». По двадцать раз смотрели фильм «Брат-2». Носили в основном классический «Левайс» на болтах.

Дуся вошла, ни с кем не здороваясь, направилась прямо к Сереже Космачеву, села на его стол, отодвинув голым татуированным бедром заляпанные космачевские тетрадки, и громко, так, чтобы все слышали, сказала:

– Говно твой ДеЦл.

Космачев запыхтел, Артем улыбнулся, добрейший Саша Козлов, десять раз за эти две недели навещавший Артема в больнице, подбежал и радостно крикнул:

– Арт, с возвращением тебя, с выздоровлением! Это вот Дуся!

А Дуся слегка только оглянулась через плечо на Артема и сказала: