Помоги проекту - поделись книгой:
Мы анализировали геологическое строение Чешского среднегорья и вулканических районов Монголии, сравнивали составы и особенности чешских и монгольских базальтов. Вывод был однозначен: наиболее близок к чешской модели Хангай — район самого молодого четвертичного вулканизма. Именно здесь развиты щелочные оливиновые базальты, содержащие глубинные включения перидотитов. А образование кор выветривания базальтов благоприятно для поисков россыпей. Конечно, это были только догадки, но они рождали уверенность, что мы находимся на верном пути. Выбор был сделан — искать пироп в Хангае, искать его россыпи, взяв в качестве основного метода шлиховое опробование. Свои доводы мы изложили в программе работ партии. В нее были включены также поиски хризолита и нефрита.
Руководство геологического управления, отбросив все сомнения относительно поисков пиропа, утвердило нашу программу, но обязало разобраться с пиропом в самые короткие сроки — в течение одного полевого сезона. Помимо всего, партии «Цветные камни» были поручены работы на мраморы и граниты: республика нуждалась в своем облицовочном материале. Задачи были огромные и ответственные. Наступивший 1973 год — год Черного быка по тибетско-монгольскому календарю, — казалось, сулил геологам тяжелые испытания, но молодой геологический коллектив не унывал и, не теряя времени, готовился к экспедиции в Хангай.
Ранней весной, разделившись на два отряда, партия «Цветные камни» покинула свою улан-баторскую базу. Один отряд отправился на север, в район г. Дархана, искать месторождение облицовочного мрамора, другой — на запад, в Хангай, — за огненным камнем. По пути в Хангай предстояло решить одну весьма необычную загадку, связанную с неожиданной находкой нефрита.
Глава вторая
ДОРОГА НА ХАНГАЙ
«Хангай — страна, удовлетворяющая желания».
«Хангай — край, который в настоящее время окутан дымкой таинств».
Где ты, «камень спокойствия»?
Этот камень, на первый взгляд, кажется неприметным среди ярких и сверкающих самоцветов. Но вот уже целые тысячелетия он является одним из самых излюбленных в странах Центральной и Юго-Восточной Азии. Название этого самоцвета — нефрит, и происходит оно от греческого «нефрос» — почка. Нефритом, или почечным камнем, его назвали в XVI в. за распространенное в Европе поверье, что он избавляет от болезни почек. В странах Азии этот самоцвет именуется по-разному и ему приписывается более богатое по фантазии значение. Очень популярен он и в Монголии. Только любят здесь не зеленый нефрит, подобный нашему саянскому, и не черный, популярный в Японии, а белый нефрит — цагаан хаш. В зависимости от оттенков цагаан хаш делят на три разновидности.
Более всего ценится белый непрозрачный и чистый нефрит, похожий на легендарный цветок Востока — лотос. Такой нефрит словно говорит своему владельцу: «Да будут чистым твое сердце и мысли, как лепестки лотоса, корнями уходящего в ил, но чистого от донной грязи».
Затем идет серовато-белый хорошо просвечивающий нефрит с влажно-масляным блеском — это нефрит цвета свиного сала или целебного тарбаганьего жира.
Есть еще нефрит цвета слоновой кости или водянисто-белый, похожий на арц — молочную монгольскую водку.
А сколько замечательных и воистину магических свойств приписывают нефриту! Старые араты уверяют, что тонкие пластинки из цагаан хаша способны издавать чистый и протяжный звон. Раньше в Монголии и Китае искусно вырезанные пластинки белого нефрита подвешивали к головному убору или к поясу. При ходьбе они издавали мелодичный звон, чем должны были отпугивать злых духов.
Считалось, что своим мягким блеском, глубоким и спокойным тоном белый нефрит призван отгонять буйные страсти, вселять в душу покой и умиротворение. О нем в народе говорили: «Если тебя безудержно заносит куда-то, если в твое сердце закрались обида и злоба, не дай разгореться этим страстям. Возьми в свои ладони белый и скользкий, как свиное сало, цагаан хаш, сожми его крепче, и он успокоит тебя». Недаром нефрит издавна называли камнем спокойствия, олицетворяющем собой главную заповедь Востока: «Не волнуйся и не спеши: дней в году много»,
Почитался нефрит и у древних обитателей Монголии хунну (гуннов). Сохранились изделия из нефрита хуннского периода: кольца, ножи, амулеты, однако все они сделаны из обычного светло-зеленого нефрита, похожего на саянский. Белый же нефрит привозился из Китая, где его называли «ию-ши» и считали самым прекрасным из всех самоцветов. Его добывали в выносах священной реки Ию, в предгорьях Куэнь-Луня, и под большой охраной отправляли в Пекин. Из белого, зеленого и черного нефрита вырезались знаки отличия императоров и знати, делались чаши и кубки, вазы и табакерки и многие другие предметы быта, поражавшие совершенством исполнения и фантазией.
В Монголии китайский нефрит использовался для изготовления мундштуков курительных трубок и табакерок.
До сих пор предметами гордости монгола, определяющими его мужское достоинство, являются курительная трубка — ганц и табакерка с нюхательным табаком — хуруг.
Курительная трубка — длинная, длина ее достигает 30–40 см, вырезается она из ивы или караганы и украшается национальным орнаментом из серебра. Мундштуки у этих трубок, как правило, сделаны из белого нефрита. Носят трубку обычно в голенище правого сапога, а раскуривают ее только сидя, часто с товарищем — это означает доброе знакомство, а также перемирие после размолвки.
Традиционной принадлежностью мужчин является табакерка в виде флакончика с колпачком из красного коралла. Существует даже старинный обычай обмена табакерками. Гость, войдя в юрту, молча садится на почетное место — хоймор. Затем, не проронив ни слова, вынимает из своего шелкового кисета табакерку и, держа ее на ладони правой руки, протягивает хозяину. Тот, степенно приняв ее, открывает коралловый колпачок с приделанной к нему латунной ложечкой. Захватив ею щепотку табака, он кладет его на большой палец левой руки и нюхает сначала правой, а потом левой ноздрей, после чего возвращает табакерку гостю. Затем хозяин достает свою табакерку и угощает табаком гостя.
Если в юрте есть еще гости, то церемония поочередного обмена табакерками продолжается. И только после окончания этого ритуала начинается беседа.
Я не употреблял нюхательного табака и не имел (к сожалению) прекрасно выточенную из природного камня табакерку. Хозяин, пригласивший меня в юрту, преподнес свою первым. Это был флакончик, свободно умещавшийся в кулаке, украшенный снаружи тонкой резьбой с изображением животного, символизирующего год лунного календаря. Мне показалось, что табакерка сделана из белого нефрита, но Намсарай, сопровождавший меня, молча покачал головой. Он сразу узнал белый монгольский халцедон,[18] часто принимаемый за китайский нефрит и служащий его заменителем.
Попытки найти в Монголии свой белый нефрит предпринимались неоднократно. Без преувеличения можно сказать, что геологи потеряли покой в поисках камня спокойствия, который все желали иметь (и даже требовали найти). Заявки о находках нефрита поступали из разных аймаков и сомонов. На крайнем юге страны, в Южно-Гобийском аймаке, даже было известно месторождение нефрита, которое отрабатывалось раньше кустарным способом. Геологи-самоцветчики устремились туда, но их ждало разочарование: в небольшом массиве обычных змеевиков[19] они обнаружили жилообразные тела зеленых пород с хорошей просвечиваемостью, внешне похожих на нефрит. Это были нефритоподобные змеевики, вполне пригодные для изготовления различных поделок, но заменить нефрит они не могли. И тут мастер Чойнзон поведал о шарнохойтских проявлениях якобы белого нефрита в 180 км к северо-западу от Улан-Батора. Кинулись туда, и снова неудача: вместо нефрита здесь оказалась жильная зона, состоявшая из густой серии жил и прожилков халцедона, очень однородного белого цвета, с хорошей просвечиваемостью. Внешне он был похож на белый нефрит и выдавался в поделках за него, но изготовлять из него табакерки было чрезвычайно трудно из-за большой твердости и хрупкости камня. Были и другие неудачи с камнем спокойствия, но поиск его продолжался. Мы возлагали надежды на реку Шишхэд — район, примыкающий к нашим Саянам, где известны месторождения нефрита. В этом живописнейшем по красоте горно-таежном районе геологи-съемщики закартировали массивы ультраосновных пород, благоприятных для поисков нефрита. Но случилось так, что искать нефрит пришлось совсем в другом месте — с него началась наша длинная дорога в Хангай,
В геологические экспедиции и в министерство постоянно поступали многочисленные заявки о находках тех или иных полезных ископаемых. Писали и звонили из аймачных центров и сомонов, приходили, наконец, и сами первооткрыватели с камнями за пазухой — аккуратно завернутыми кусками цветного камня или руды. Далеко не все полученные таким путем данные имели практический интерес, но были среди них и такие, которые вели к месторождениям, поэтому все заявки изучались и при необходимости проверялись на местах. Однажды руководство геологического управления обрадовало нас неожиданной вестью: найден нефрит, который вы, геологи-самоцветчики, не могли отыскать. Нашли его араты в долине Сумбэрийн-гола, недалеко от аймачного центра Баянхонгор. Вскоре в Улан-Батор было доставлено и вещественное доказательство: крупный, слабо окатанный валун весом около 150 кг. Это был действительно нефрит, салатно-зеленый, с редкими буровато-зелеными пятнами и мушками черного хромита. Показалось мне даже что-то знакомое, родное в этой глыбе нефрита, найденной на монгольской земле. Такой нефрит был характерен для наших месторождений в Восточном Саяне.
Как уникальный экспонат нефритовый валун занял почетное место в Центральном краеведческом музее Улан-Батора. И хотя это был не традиционный белый цагаан хаш, по все-таки это был нефрит — нефрит красивого зеленого цвета, столь модного на Западе. На него приходили посмотреть, дивились размером камня и цветом, восхищались небольшой чашей, искусно выделанной мастером Чойнзоном из куска нефрита, отпиленного от глыбы. Появилось сообщение о находке нефрита и в печати. Последнее слово было за геологами — и мы с Нам-сараем выехали на место находки.
Несколько дней мы бродили по широкой, ровной долине реки Сумбэрийн-гол, изучали русловые валунно-галечные отложения, исходили все сопки, опоясавшие долину, стараясь раскрыть тайну появления нефрита. По геологической ситуации здесь не мог «родиться» нефрит. А он был! И местные жители охотно показывали то место на пашне, где был найден ногоон хаш (зеленый нефрит). Других находок нефрита пока не было, и никто из аратов не слышал о них.
Разгадка пришла неожиданно. Бродя по окрестностям Сумбэрийн-гола, мы натолкнулись на древние могильные сооружения — керексуры — в виде каменных насыпей в форме круга с окружающими их каменными оградками. Диаметр таких сооружений достигал 5—15 м, а высота 0.5–1 м. Камни, окружавшие кольцом насыпь, были плотно уложены в ряд и выступали над землей на 20–30 см. Мы внимательно осмотрели их, надеясь встретить хотя бы обломок нефрита, но породы были обычные — местного происхождения. И все же была определенная связь между этими могильниками и найденной глыбой нефрита. Надо сказать, что древние захоронения в Монголии весьма многочисленны и встречаются почти на всей территории страны. Это погребальные памятники древних народов, населявших Монголию, — хунну, тюрков, уйгуров, киргизов. Особенно заметный след оставила культура народа хунну.
В конце I тыс. до н. э. — начале I тыс. н. э. хунну, известные в Европе как гунны, заселяли всю территорию нынешней Монголии и соседнего Забайкалья. Они создали огромную кочевую империю, которая затем распалась под ударами китайских завоевателей династии Хань. Гунны оставили степи Монголии и ушли из центра Азии далеко на запад — в центр Европы. По выражению монгольского ученого профессора Рипчена, «таким великим переселением народа завершилось его историческое существование». Имя исчезнувшего народа сохранилось в названии братской страны в Центральной Европе — Хунгарии (Венгрии), а в Монголии о них хранят память река Гуннов (Хунуй-гол) в Хангае, названия гор и падей, развалины древних крепостей, многочисленные могильные памятники вождям и павшим воинам. Раскопки могильников, проведенные экспедициями наших путешественников и археологов, Г. Н. Потанина, П. К. Козлова, А. П. Окладникова, монголо-венгерской экспедицией и монгольскими археологами X. Пэрлэ и Ц. Доржсурэном, привели к интереснейшим находкам. Внутри захоронений были обнаружены оружие, глиняная посуда, колеса от колесниц, бронзовые сосуды, золотые и серебряные серьги, бирюзовые бусы и… предметы из зеленого нефрита, точно такого, как глыба, найденная в долине Сумбэрийн-гола. Стало ясно, что этот нефрит — памятник далекого прошлого и в равной степени он мог заинтересовать геолога, археолога и историка. Откуда, из каких месторождений он был вывезен на монгольскую землю? Ответ мог бы дать только химический анализ найденного нефрита и сравнение его с составами известных месторождений мира. Мы послали кусочки нефрита, отпиленные от глыбы, в Иркутск на определение. Ответ пришел быстро: по химическому составу нефрит, найденный в долине Сумбэрийн-гола, был идентичен саянскому.
Так закончилась история с глыбой нефрита, перекочевавшего из Саянских гор в монгольскую степь, а затем занявшего почетное место в Центральном краеведческом музее Улан-Батора.
Очередная неудача с нефритом огорчила геологов, но не остановила поиск. Пройдет немало времени, но мечта геологов сбудется — неутомимый Намсарай все же найдет валуны камня спокойствия на дикой реке Шишхэд.
«Слезы горных духов»
Итак, наша дорога лежала в Хангай.
Хангай! Это звучное, летящее, словно стрела, слово известно и дорого сердцу каждого монгола. Хангай — гордость всей страны, ее неповторимая жемчужина, монгольская Швейцария, как иногда называют его иностранные туристы. Хангай — горная страна в центре республики, монгольский Памир с обнаженными вершинами, покрытыми вечным белоснежным убором, и среди них — Отгон-тэнгэр, достигающий 4031 м над уровнем моря.
Хангай — это край седых гор и быстрых рек, гулко падающих с отвесных скал, край уснувших вулканов и наскальных рисунков каменного века, многочисленных могильных памятников минувших эпох. Это экзотический край, полный таинств и неповторимого очарования.
Но вот в утреннюю тишину спящих гор ворвался натруженный рокот мотора — наш газик поднимался по горной круче, замыкавшей просторную живописную долину. В ней остался хорошо видный сверху Цэцэрлэг — аймачный центр, ворота Хангая. Виднелись ровные ряды маленьких и ярких, как на лубочной картинке, домиков, среди которых угадывались знакомые ориентиры — уютная гостиница, городской музей, школа. Потом мелькнуло белое ожерелье юрт, и, наконец, все исчезло — горы Хангая приняли нас в свой неведомый мир. Дорога прыгнула еще выше, кажется к самым облакам, и неожиданно выровнялась — мы на перевале.
Традиционная остановка. Умолк надрывный рокот мотора, и ничто не мешало слушать первозданную музыку ветра и созерцать. Перевал находился на высокогорном альпийском лугу, ярко расцвеченном желтыми, синими и белыми цветами. Здесь же отсвечивали на солнце отдельные останцы гранитов в виде причудливых башен, которые и привлекли мое внимание. Я направился к ним, жадно глотая воздух, напоенный травами и каким-то специфическим запахом, похожим на запах нефти. По мере приближения к останцу гранита он усиливался. И тут я нашел объяснение своему недоумению — граниты были прорезаны серией параллельных, почти отвесных трещин. Большая часть их была заполнена бесформенными кусками темно-бурой смолистой массы, издававшей острый специфический запах нефтяного продукта. Так вот какой он, бракшун, — таинственное монгольское мумиё! О нем я уже слышал от старого арата из Цэцэрлэга. Посасывая длинную монгольскую трубку, он рассказал мне старинную легенду о горных духах Хангая и их печалях, о том, как горькие слезы духов стекали по скалам: и, затвердевая превращались в чудодейственный бальзам — бракшун. Его лижут животные, клюют птицы, и происходит чудо: заживают их раны и переломленные кости. И вот это таинственное вещество было у меня перед глазами. «Бракшун» — в Монголии, «чао-туи» (кровь гор) — в Бирме, «каменное масло» — в Сибири, «эликсир жизни» — много названии у этого бальзама, рожденного в горах, однако наиболее известно оно как мумиё. Мумиё пользуется довольно широким распространением в Тибете, Иране, Афганистане, встречается оно и у нас в Забайкалье и в горах Средней Азии. Найдено мумиё геологами даже в Антарктиде.
О лечебных свойствах мумиё свидетельствуют многие ученые прошлого, и в частности Авиценна, считавший его «прекрасным средством от болезней при вывихе и переломе, от падения и удара, при общем параличе лицевого нерва».
В наше время мумиё, казалось преданное забвению, привлекало внимание многих исследователей. Вооруженные современными аналитическими методами, они изучают в лабораториях тибетское и афганское, индийское и бирманское, иранское п среднеазиатское мумиё. Оказалось, что при всем многообразии разновидности мумиё имеют сходный химический состав и отличаются лишь количественным соотношением отдельных его компонентов.
Ташкентский исследователь доктор медицинских наук Л. Шакиров, изучивший десятки месторождений среднеазиатского мумиё, считает его самым эффективным природным биостимулятором при лечении ряда заболеваний. По его мнению, присутствие в мумиё окиси кальция, фосфора, стронция, бериллия и других элементов объясняет причину быстрого заживления при костных переломах. Оказалось также, что мумиё обладает сильной противомикробной активностью, способствующей ускоренному заживлению гнойных инфицированных ран.
Однако не все вещества, относимые к мумиё, обладают равной «целительной силой», некоторые подчас ее совсем не имеют. Как же образуется мумиё, и как удостовериться в его подлинности? На этот счет существует много противоречивых мнений.
Еще древние исследователи Востока писали, что мумиё — результат переработки бактериями экскриментов мелких животных, обитающих в горах, или продукты выделения дикой медоносной пчелы.
Знаменитый Авиценна считал мумиё горным воском, подобным природному асфальту — продукту окисления нефти. И до сих пор многие ученые считают, что мумиё образовалось из нефти. Известно, что нефть и продукты ее естественного разложения — озокерит и асфальт — издавна считались лечебным средством. Есть и другое мнение, согласно которому мумиё — продукт особых видов лишайников, соседствующих с легендарным бальзамом гор.
Я отметил находку хангайского мумиё на карте и прикинул возможные запасы горной смолы — они заслуживали внимания. Уже в Улан-Баторе, знакомясь с трактатами тибетской медицины «Джуши», мне удалось найти сведения о том, что бракшун встречается высоко в горах, которые изобилуют редкими металлами (?) и яркими луговыми цветами. Именно там водится хулгана — мышь, считающаяся священным животным в тибетско-монгольском календаре, из помета которой якобы образуется бракшун. Ламы собирали его в горах и использовали для лечения желудочных заболеваний, печени и переломов костей. Каким бы ни было происхождение мумиё, важно одно: это удивительный природный экстракт из минеральных, животных и растительных веществ. И потребуется еще много всесторонних исследований, чтобы разгадать полностью тайну происхождения и целебную силу легендарной смолы гор.
Легенда о «камне дракона»
Узкая каменистая дорога все дальше уводила нас в горы, становившиеся круче и неприступнее. Мотор газика издавал ревущий стон, казалось, он вот-вот оборвется, по все же подъем почти к самым облакам был преодолен, и мы остановились на Цэган-дава — Белом перевале. На перевале священное обо — куча камней высотой около полутора метров, сложенных пирамидой. Это своеобразный памятник горным духам — хозяевам здешних мест. Раньше в Монголии существовал обычай поклонения духам гор. Чтобы умилостивить их, у священных обо приносились жертвы — закалывали овец, приносили сюда молоко и кумыс, совершали шаманские обряды. Культ духов ушел в прошлое, в них теперь мало кто верит, но обычай приношений остался. И теперь каждый путник считает своим долгом остановиться у обо и положить (на счастье!) кусок камня или монету — у кого что есть. Подойдя к обо, я увидел, что оно разукрашено разноцветными лоскутками материи, привязанными к воткнутым в камни палкам. Здесь же, среди груды камней, валялись мелкие монеты, конфеты, кусочки сыра, рога архара, кости животных и даже недопитая бутылка монгольской водки.
Камни, составлявшие обо, были обыкновенными светлыми гранитами, взятыми из глыбовых осыпей здесь же на перевале. И тем необычнее показался, мне один камень темного, почти черного, цвета, резко контрастирующий с гранитами. Я осторожно вытащил, его из обо и… замер от радостного изумления. Камень, похожий на вулканическую бомбу, имел слегка вытянутую яйцевидную форму. Один торец его был сколот, и под черной базальтовой корочкой светился яркой зеленью плотный агрегат мелких прозрачных зерен оливина. Вот она — оливиновая бомба, о которой писал А. Е. Ферсман! Это и есть, вероятно, та глубинная порода, с которой, может быть, связан пироп. Но откуда она взялась? Кто доставил ее на священное обо? Хотелось взять ее с собой как вещественное доказательство, как путеводный камень, но традиция есть традиция и ее надо уважать, как старших: в обо нужно только класть — иначе не будет тебе пути и удачи в горах. Я положил оливиновую бомбу на старое место, а затем приложил к остальным дарам несколько монеток. Да будут великодушны духи Хангая к «бледнолицему пришельцу», осмелившемуся проникнуть в их царство!
Но вот перевал уже позади и газик плавно спускается в широкую живописную долину, среди которой белеют полушария юрт. У края долины, под сенью серебристых ив, голубеет река. Это Их-тамир, прозрачный Тамир, воспетый поэтами и народными сказителями. Газик скользит по изумрудному ковру горного луга и останавливается у отвесной гранитной скалы высотой около 5 м, словно вросшей в землю. Это был легендарный камень Тайхар. Пока мы рассматривали этот останец, к нам приблизился всадник. Приветливо улыбаясь, он спешился, неторопливо вынул агатовую табакерку и угостил нас по традиции табаком. После того как его вдохнешь, а затем ко всеобщему удовольствию прочихаешься, голова становится ясной и свежей будто разом из нее выдуло усталость от бессонной ночи и нелегкой дороги. После этого можно начинать разговор. Просим арата рассказать, что ему известно про камень Тайхар. Узнав, что мы геологи и нас интересует все, что связано с камнями, наш новый знакомый воодушевляется.
— Очень давно, — начинает арат, — над нашим благодатным краем нависла смертельная опасность. Вон из-за тех гор приполз под землей в долину Тамира страшный дракон. Он был так огромен, что, когда голова его появилась здесь, где мы стоим, хвост еще оставался там в горах.
От огненного дыхания дракона поникла трава, почернели наши пастбища и стал погибать скот. Горе пришло в наши кочевья, и казалось, нет спасения от беды, посланной самим Манаханом.[20] Но встал на защиту народа один молодой охотник, прозванный за свою необыкновенную силу и храбрость Арсланом.[21] Он поднялся вот на ту гору, поднял там камень Тайхар и бросил его в голову дракона. Меткий и страшный был удар, от него задрожала земля, а голова дракона рассыпалась по всей долине. Народ был спасен. А в память о том, как был побежден дракон, остался камень Тайхар. Старые люди рассказывают, — продолжал арат, — что и сейчас в земле находят очи страшных драконов, превращенные в камень. Это камень дракона. Он черный снаружи, а внутри зеленый и сверкает, как битое стекло.
— А где находили камень дракона. — спросил я, — вспомнив сразу об оливиновой бомбе из священного обо (судя по всему, речь шла именно об этой породе).
— Там за горами, — махнул рукой арат. — Возле грозного тогоо,[22] откуда по легенде выползло чудовище.
Мы тепло простились с добрым сказителем и снова отправились в путь, который лежал теперь в царство вулканов.
Глава третья
СРЕДИ УСНУВШИХ ВУЛКАНОВ
«Вулканы, подобно людям, имеют собственную индивидуальность. Как и человеку, каждому вулкану присущи свои настроения, каждый вулкан разивается и изменяется до тех пор. пока он существует».
Первопроходцы
Взгляните на карту размещения вулканов на Земле. Вы убедитесь, что большинство их приурочено к островным дугам Тихого океана, к наиболее подвижным зонам земной коры. Островные дуги, сочленяясь между собой, протягиваются на тысячи километров, образуя Тихоокеанский вулканический пояс с вулканами Индонезии, Филиппин, Японских и Курильских островов, Камчатки. Немало вулканов скрывается в подводных хребтах Атлантического и Тихого океанов. Встречаются вулканы и по окраинам континентов — в горных цепях Анд и Кордильер, Средиземноморья и Кавказа. И очень редки вулканы внутри материков, расположенные обособленно. Такой сравнительно редкий тип вулканизма — срединно-континентальный — проявился на территории Центральной Азии — в хребтах Северного Тибета, Куэнь-Луня и Маньчжурии, известен он и в Монголии — в горных поднятиях Хангая и Хэнтэя, а также в Большом Хингане на юго-востоке страны. Там располагается самое крупное (площадью около 20 тыс. км2) вулканическое плато Дариганга.
Когда действовали вулканы Центральной Азии, точно сказать трудно. Однако ряд фактов свидетельствует о том, что они достаточно активно проявили себя совсем недавно. В Маньчжурии, например, они изрыгали огонь и пепел в 20-х годах XVIII в. В 40-х годах текущего столетия при строительстве Северотибетской дороги отмечалось пробуждение вулканов в Куэнь-Луне. И, наконец, совсем недавно китайскими геологами открыты крупные гейзеры с горячей водой в Тибете. Это уже проявление современной вулканической деятельности в Центральной Азии. И, может быть, прав был В. М. Синицын, исследовавший вулканы этого района, считая их «не окончательно угасшими, а лишь уснувшими и способными проявлять активность и в настоящее время».
Молоды и вулканы Монголии. Это легко заметить по хорошо сохранившимся конусообразным формам, по свежести лав и по тому, как ледниковые отложения нередко перекрываются более поздними лавовыми потоками. Есть и другие интересные сведения. Так, географ Э. М. Мурзаев обосновывает современный возраст вулканов Дариганги, ссылаясь на этимологию географического названия этой местности. По-монгольски «Дарь» означает взрывающийся, «Ганг» — обрыв, пропасть, а в целом получается взрывающийся обрыв, т. е. в переносном смысле извергающаяся гора, или вулкан.
Возможно, что это название действительно является отражением вулканической деятельности, происходившей на глазах древних обитателей этой местности. До сих пор люди с опаской поглядывают на вулкан Дзодол-хан, возвышающийся на 300 м над окружающей местностью. Они утверждают, что видели как зимой из отверстий на склонах вулкана клубился пар, а отверстия покрывались льдом. На вершине Дзодол-хана сложено обо из камней с обычными приношениями его духам.
В Дариганге больше всего вулканов — их 222. Они вытянуты на поверхности пятью цепочками по разломам северо-восточного простирания, служившим каналами, по которым магма поднималась на поверхность Земли.
Вулканы имеют здесь большей частью хорошо выраженную конусообразную форму и относительную высоту 200–300 м, на вершинах многих конусов сохранились кратеры. Лавовые потоки отдельных вулканов слились в единый огромный покров, снивелировавший древний рельеф, и образовали почти ровное, слабоволнистое плато. Продуктом вулканизма на Дариганге являются андезитовые базальты с высоким содержанием патрия.
Другое дело Хангай. Здесь найдены оливиновые щелочные базальты с высоким содержанием калия и пониженным натрия. Такие породы соответствуют более глубоким уровням образования и связаны с глубинными разломами в земной коре.
Начало изучению хангайских вулканов было положено в конце прошлого столетия известным русским географом Д. А. Клеменцем. Дмитрий Александрович Клеменц был исключительно разносторонним исследователем, его интересовали археология и этнография, геология и география. Помимо научных интересов он посвятил себя общественной и революционной деятельности, не раз подвергался арестам, два года томился в Петропавловской крепости, а затем был сослан на поселение в Сибирь, в Минусинск. Этому небольшому сибирскому городку, славившемуся своим музеем, суждено было сыграть немаловажную роль в необыкновенной жизни Клеменца.
Минусинский музей, основанный в 1877 г. известным ученым-краеведом и страстным энтузиастом своего дела Н. М. Мартьяновым, располагал богатейшими по тем временам коллекциями. Мартьянову удалось привлечь к работе в музее местную интеллигенцию, любителей археологии, рудознатцев и многих политических ссыльных. Особенно большое участие принял Мартьянов в судьбе Клеменца. И вот здесь, «во глубине сибирских руд», ссыльный Клеменц родился как исследователь, здесь он начал свои археологические, географические и геологические исследования. Увлекшись научной работой, он остался ей верен до конца своей жизни и ради любимого дела жил в Сибири и после окончания срока ссылки. Здесь, в Сибири, он раскапывал древние курганы, заботился о сохранении археологических ценностей, писал книгу «Древности Минусинского музея», принесшую ему известность; но не только прошлое Сибири интересовало Клеменца.
Внимание многих исследователей того времени привлекала легендарная столица монгольской империи XIII в. — Каракорум. Долгое время никому по удавалось установить ее местонахождение, и только в 1889 г. русский археолог Н. М. Ядринцев обнаружил в Хангае на реке Орхон, возле буддийского монастыря Эрдэнэ-дзу, остатки погребенного песками города. Встреча с Н. М. Ядринцевым в Сибири и его рассказы о поисках древней монгольской столицы взбудоражили неуемного Клеменца. Через два года в составе Орхонской археологической экспедиции он приехал в Монголию и занялся раскопками Каракорума. Результаты работ экспедиции превзошли все ожидания: были найдены многочисленные предметы того времени, в том числе каменные плиты с ханскими указами. Таким образом, было точно установлено местонахождение столицы монгольской империи.
Вскоре после возвращения из своей первой поездки в Монголию Клеменц переехал в Иркутск, где начал работать в Восточно-Сибирском отделении Русского географического общества и редактировать журнал «Восточное обозрение». Из Иркутска по поручению Русского географического общества Клеменц снова отправился в Монголию. На этот раз путь его лежал в неведомый и неприступный Центральный Хангай. Перевалив хангайский хребет, он спустился в широкую долину, где перед его взором распахнулась хрустальная поверхность священного Белого озера — Цаган-нур,[23] запруженного черными базальтовыми лавами, Клеменц обнаружил в районе озера несколько потухших вулканов и среди них главный хангайский вулкан — Хоргийн-тогоо. Переправившись через быструю, порожистую реку Суман, прорезавшую мощный базальтовый покров, он подошел к этому вулкану с северо-востока. Не обошлось без неожиданностей: сопровождавшие Клеменца проводники-монголы отказались подняться на Хоргийн-тогоо — в царство духов, как они говорили, дабы не потревожить потусторонние силы. Это не остановило ученого — он стал подниматься на вулкан один. И ни ураганные порывы ветра, ни скользящая под ногами лава, ни один призрак или дух не помешали его ликованию первопроходца. Усталый и изумленный увиденным, исследователь замер на вершине у края конической пропасти — главного кратера вулкана. А в глубине пропасти среди свежих, словно недавно застывших, красновато-черных лав поблескивало изумрудно-зеленое блюдце озера.
Клеменц составил первые географическое и геологическое описания этого и еще двух других потухших вулканов к югу от оз. Цаган-нур. Он установил широкое распространение базальтовых покровов, устилавших дно депрессии Цаган-нур. Приводимые в его отчете данные свидетельствовали о молодом (четвертичном) проявлении вулканизма в Хангае, где произошли мощные излияния базальтовых лав, как трещинного, так и центрального типов: Под впечатлением всего увиденного Клеменц писал известному путешественнику и геологу В. А. Обручеву, что Хангай — один из интереснейших и своеобразных вулканических районов Центральной Азии, достойный самого глубокого изучения.
Впечатления о Монголии Клеменц сохранял до конца своей жизни. Уже на склоне лет, живя в Петербурге и отдавая все силы созданию этнографического музея (ныне Музей этнографии народов СССР), он вспоминал пережитое: Минусинский музей, сибирские курганы, сокровища Каракорума и вулканы Хангая. Это прошлое было с ним, и оно, как писал Клеменц, всегда оставалось «яркой светлой точкой…, явлением, значение которого достаточно может оценить только будущее».
Всестороннее и систематическое изучение этого труднодоступного района Монголии началось почти через полвека после путешествия Клеменца в Хангай. В 1928 г. монголо-советская экспедиция под руководством И. П. Рачковского провела на территории Хангая первые геологические и гидрогеологические исследования. Прошел Рачковский и по маршрутам Клеменца, посетив депрессию оз. Цаган-нур, названную геологами Тариатской впадиной (от небольшого селения Тариат в окрестностях озера). Здесь было установлено наличие огромного базальтового ноля четвертичного возраста. Оказалось, что весьма сложные и интересные в геологическом отношении базальтовые лавы устилают дно впадины и образуют хорошо сохранившиеся конусы вулканов.
Изучая образцы лав, собранные экспедицией, петрограф Т. М. Окнова установила их повышенную щелочность. Эта особенность хангайских лав резко отличала их от базальтов из соседних районов и свидетельствовала о формировании исследованных пород на более глубоких уровнях земной коры. Тогда же Рачковский впервые и попытался найти в Хангае пироп.
Знакомясь с материалами по Центральной Монголии в фондах Монгольской Академии наук, он наткнулся на интересные сведения о том, что пироп якобы уже находили в Хангае. Удалось найти и вещественные доказательства: неизвестно как попавшие в фонды образцы рыжевато-красного пиропа в черной базальтовой лаве, напоминавшие те, о которых писал А. Е. Ферсман. Казалось, разгадка найдена! Но обнаружить пироп экспедиции не удалось — вулканы Хангая упорно хранили свою тайну!
Пришло время и новые исследователи продолжили прерванные маршруты. В конце 40-х годов Ю. С. Желубовский обследовал вулканы в Хангае, Дариганге, а также в других районах Центральной и Юго-Восточной Монголии. В Хангае, вблизи оз. Цаган-нур, он выявил еще ряд потухших вулканов, описав их географические и геологические особенности.
И все же Хангай по-прежнему оставался загадкой. Какие полезные ископаемые скрыты в подземных кладовых этого экзотического района? Имеют ли практическое значение многочисленные вулканы? Ответить на это можно было только после систематического и всестороннего геологического изучения территории. Это стало возможно лишь в середине 60-х годов, после организации Национальной геологической службы Монголии. Вот тогда и пришла в Хангай геолого-съемочная экспедиция под руководством В. И. Гольденберга. В короткие сроки геологи-съемщики сумели сделать многое: составленная ими геологическая карта послужила основой для прогнозирования и открытия в Хангае проявлений различных полезных ископаемых — меди, свинца, строительных материалов, кварцевого сырья. Определенный интерес представляли и глубинные разломы, впервые выделенные экспедицией в районе Тариатской впадины. С этими разломами связывались вулканические процессы, протекавшие в Хангае. Весь богатый геологический урожай, собранный экспедицией, нашел отражение в полевых дневниках, картах и отчетах, что коротко именуется геологическими материалами. Каждый, кто соприкасался с ними, знает, что геологические материалы — это неиссякаемый родник познания, неоконченная летопись тайн Земли. Эта летопись соткана из многолетнего труда многих исследователей, вписавших в нее свои мысли и творческое горение, свои надежды и сомнения.
Какими были эти люди, прошедшие трудной дорогой первопроходцев? Знакомясь с материалами этой экспедиции, мы пытались найти кого-нибудь из ее участников. Нам повезло. Ранней весной в длинном коридоре Министерства геологии появилась высокая подвижная фигура В. И. Гольденберга, оживленного, переполненного заботами и идеями. Закончив официальные дела, он собрался выехать в Южное Гоби — там теперь работала его экспедиция.
Валим Ильич сразу располагал к себе своей общительностью, душевной молодостью и увлеченностью настоящего исследователя. Вот эта увлеченность делом и организаторская хватка позволили ему создать замечательный геологический коллектив, где царили абсолютное доверие, полное взаимопонимание, полнейшая ответственность и добросовестность каждого. Эти качества Гольденберг успешно прививал молодым монгольским геологам, работавшим вместе с нашими специалистами. Он сразу проникся идеей поисков пиропа среди молодых вулканических пород Хангая и порекомендовал нацелить внимание на зоны разломов Тариатской впадины. Эти разломы представлялись ему контролирующими структурами, которые могут направлять поиск пиропа. Загоревшись, он обещал непременно приехать в полюбившийся ему Хангай, если не помешает что-нибудь чрезвычайное. В тот год его экспедиция завершала геологическую съемку очередной площади в Гоби. Там удалось выявить тогда новый рудоносный район.
Вдохновленный удачей, Гольденберг работал на пределе, совершая многокилометровые маршруты под палящим солнцем пустыни, преодолевая жажду и боли уже натруженного сердца. Работы были успешно закончены. Накануне отъезда Гольденберг вышел в свой последний маршрут, вышел, чтобы еще раз что-то проверить и убедиться в правильности сделанных выводов. Вернулся он только к вечеру, тяжело опираясь на геологический молоток, с усталой, но счастливой улыбкой. Он еще нашел в себе силы посидеть со всеми собравшимися под звездным небом возле огонька, обсудить спорные геологические вопросы, «пошуметь» за геологию и новую медь Гоби. Жизнь, казалось, переполняла его, и никто не знал тогда, что сердце его уже отстукивает свои последние часы на Земле…
Люди уходят из жизни, но навсегда остаются в деяниях своих, которые продолжают другие. Созданный Гольденбергом интернациональный коллектив и после его кончины продолжал также самоотверженно работать, покрывая геологической съемкой тысячи квадратных километров необъятной территории Гоби. Он работал почти в том же составе, свято храня свои традиции и нерушимое геологическое братство. А эстафету геологических исследований в Хангае приняли другие, которым выпало трудное счастье — воплотить в жизнь мысли и надежды первопроходцев, замечательных географов и геологов.
Тариатская впадина
Ветер гнал по дороге серую гриву пыли, она неистово кружилась вокруг нашего газика, хлестала по лобовому стеклу и, обессилев, оседала на черную каменистую землю. Пепельные тучи дымились над головой, они разрастались и, наконец, загородили небо. Внезапно все потемнело. Гулко, как обвал в горах, загрохотали раскаты грома. Синие стрелы молний разрезали темноту, а вслед за ними на землю хлынул ливень. Так неласково нас встретил Центральный Хангай.
К счастью, на нашем пути повстречалось несколько юрт, где мы и укрылись. В юрте было уютно и тепло. Молодая хозяйка с «драгоценным» именем Оюун (Бирюза) поднесла мне на вытянутых руках большую пиалу с кумысом. От кумыса слегка кружится голова, размягчает тело теплота от горящей печки и буйство стихии на дворе больше уже не волнует. Хозяин — молодой арат с обветренным цвета меди лицом — протягивает нюхательную табакерку из «халтар мана» — желтовато-коричневого халцедона, и мы ведем неторопливый разговор о достоинствах душистого табака — дунца, о превратностях хангайской погоды и бог знает еще о чем.
Монголы повсюду гостеприимны, и нет ничего дороже для них живого общения с людьми, независимо от того, знакомы они ему или нет. От заезжего человека они всегда хотят узнать все новости, которые потом обязательно передадут соседям. Слухи о том, что геологи из Улан-Батора ищут в Хангае огненный камень, уже облетели окрестные кочевья с быстротой монгольского скакуна. Вот почему хозяин юрты был особенно рад встрече с геологами и не сетовал на непогоду, которая привела в его юрту гостей.
Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Утих ветер, а из поредевших туч пробились первые лучи солнца. Пора было ехать дальше. Там, за темнеющими сопками, в загадочной Тариатской впадине где-то обосновались опередившие нас товарищи — геологи партии «Цветные камни».
Центральный Хангай — это система складчатых хребтов, разделенных впадинами. Наиболее крупная из них — Тариатская, расположенная в бассейне рек Суман-гол и Чулутын-гол,[24] достигает 80 км в длину и 16 км в ширину (рис. 2).
Рис. 2. Схема геологического строения Тариатской впадины.
1 — рыхлые четвертичные отложения; 2 — голоценовые базальты; 3 — плейстоценовые базальты; 4 — кристаллические породы фундамента; 5 — вулканы; 6 — пиропаносный некк; 7 — разломы.
В западной части впадины находится самое живописное озеро Хангая — Цаган-нур, а рядом с озером возвышается вулкан Хоргийн-тогоо.
Когда въезжаешь в Тариатскую впадину с востока, взору открывается ровное плато, вытянутое в широтном направлении вдоль реки Суман-гол. Это вулканическое дно впадины, одетое зеленым чехлом прекрасных пастбищ, унизанных жемчужными пятнами мелких округлых озер.
Река Суман-гол, прижатая к северному борту впадины, звенящая и прямая, как стрела (Суман по-монгольски — стрела), прорезала в базальтовом покрове впадины узкую глубокую долину — каньон. В стенках каньона можно увидеть картинно застывшие потоки базальтовых лав, некогда излившихся из раскаленных жерл вулканов и заполнивших дно впадины. В этом базальтовом чехле можно выделить несколько пологопадающих покровов лав, различных по составу и возрасту — от наиболее древних, плиоценовых, до самых молодых, голоценовых. У самого уреза воды в реке видны светлые полоски каких-то пород, накрытых черными лавами, — это выступы древнего кристаллического фундамента впадины.
Глубина каньона внушительна — от 5—10 м, местами она достигает 50 м. Чувствуешь себя в нем как бы брошенным в громадный каменный мешок. А на дне каньона мерно работает река, перебирая черные глыбы базальта, шумит водопад, под которым в тихой заводи плещется таймень.
После небольшой остановки и осмотра каньона продолжаем путь. С севера и юга прослеживаются борта впадины, резко — до 500-1000 м — возвышающиеся над ее дном. Это цепи залесенных гор, сложенных дислоцированными в складки кристаллическими породами палеозойского фундамента.
С геологической точки зрения, Тариатская впадина представляет собой типичный грабен — опущенный участок земной коры, отделенный от смежных приподнятых участков крупными трещинами — разломами. Эти разломы, протянувшись вдоль бортов грабена, четко фиксируются на местности по ступенчатым уступам, нарушающим сплошность базальтового покрова впадины. Они-то и служили теми подводящими каналами, по которым поступала из глубин Земли и изливалась на поверхность раскаленная магма. На продольные разломы, как на шампуры, насажены голые конусообразные сопки ярко-коричневого цвета.
Тариатская впадина. Фото О. И. Климберга.
— Тогоо, — кивает на них с почтительной опаской наш шофер Дашвандан, молодой парень с веселым и покладистым характером. «Тогоо» означает в переводе котел — так образно окрестили здесь вулканы, эти природные котлы с кипящей лавой. Судя по этому названию, активность здешних вулканов была знакома древним обитателям Хангая.
Горя любопытством, мы осмотрели три вулканические сопки, встреченные на нашем пути. Они возвышались не менее чем на 100 м над ровной поверхностью впадины и отличались свежестью и сохранностью внешних форм.
Хорошо сохранились и кратеры, из которых извергались потоки лав, огромным шлейфом накрывшие долину Суман-гола. Поверхность лавовых потоков выглядела морщинистой, с потрескавшейся корочкой и состояла из полуспекшихся обломков. Это характерно для жидкой и очень подвижной лавы гавайского типа. Такой поток магмы, вероятно, мчался в момент извержения со скоростью всадника, сметая на своем пути цветущие луга и леса, уничтожая все живое под воздействием огромной температуры. Какой же температурой обладали эти огненные лавовые реки? Измерения, проведенные на действующих вулканах Камчатки, показывают, что температура лавовых потоков достигает 1000–1100 °C.
Осмотренные нами лавы выглядели плотными, плохо раскристаллизованными породами, в которых иногда проглядывали мелкие глазки зеленого оливина и черного титанавгита.[25] Отобрав образцы лав, мы вернулись к машине.
Вечерело, когда мы подъехали к полевому лагерю геологов-самоцветчиков, и сразу возле зеленых палаток замелькали знакомые фигуры, на смуглых, обветренных лицах появились белозубые улыбки. Встреча с товарищами всегда греет душу, особенно «в поле» — в горах, пустыне или тайге. После взаимного обмена новостями — поистине сказочный ужин возле костра на берегу шумящего Суман-гола. Усевшись на глыбах базальтовой лавы, мы с удовольствием уплетали поджаренную на костре баранину, запивая ее кумысом. А невдалеке, за Суман-голом, возвышался, как сторожевая башня, конус грозного Хоргийн-тогоо. Лучи заходящего солнца коснулись его черной шлаковой вершины, и она зажглась красным пламенем — будто отблеском некогда бушевавшего здесь подземного пожара.
Поделиться книгой: