Помоги проекту - поделись книгой:
— Стойте, сэр! — закричали матросы, но я открыл дверь.
— Мистер Филипс! — послышался где-то рядом голос девушки. — Мистер Филипс!
— Иду, мисс Ноулз! — отозвался я и выхватил лампу у матроса.
В следующее мгновение я, держа лампу высоко над головой и со страхом оглядываясь по сторонам, уже мчался к корме. Добежав до места, где когда-то стояла грот-мачта, я увидел девушку, которая направлялась в мою сторону.
— Возвращайтесь назад! — заорал я. — Возвращайтесь назад!
Она обернулась на мой крик и побежала к кормовому трапу. Я догнал ее и пошел следом за ней. На корме она повернулась ко мне лицом.
— В чем дело, мистер Филипс?
— Не знаю, — поколебавшись, ответил я.
— Мой папа что-то услышал, — начала она, — и послал меня. Он…
Я поднял руку. Мне послышалось, что на главной палубе что-то двигается.
— Быстро! — резко сказал я. — Вниз в каюту!
И она, будучи смышленой девушкой, не теряя времени даром, повернулась и бросилась вниз. Затворив и закрыв сходной люк, я последовал за ней. В кают-компании я шепотом рассказал ей обо всем. Она держалась мужественно и не проронила ни слова, хотя глаза у нее были широко открыты, а лицо покрыто бледностью. Затем из соседней каюты послышался голос капитана.
— Там мистер Филипс, Мэри?
— Да, папа.
— Приведи его ко мне.
Я вошел.
— Что это было, мистер Филипс? — спокойно спросил он.
Я не решался сказать ему правду, так как хотел уберечь его от плохих новостей, но, увидев его невозмутимые, устремленные на меня глаза, я понял, что его не проведешь.
— Что-то случилось, мистер Филипс, — тихо проговорил он. — Не бойтесь сказать мне правду.
И я рассказал ему все, что знал, а он слушал и понимающе кивал головой.
— Это, должно быть, что-то огромное, — заметил он, когда я закончил свой рассказ. — И тем не менее, вы ничего, поднявшись на корму, не увидели?
— Нет, — ответил я.
— В водорослях что-то скрывается, — произнес он. — Вам не следует появляться на палубе ночью.
После непродолжительной беседы, во время которой он выказал изумившее меня самообладание, я покинул его и отправился спать.
На следующий день я взял двух человек, и мы вместе тщательно обыскали судно, но так ничего и не обнаружили. Мне было ясно, что капитан прав. Ужасное существо скрывается в водорослях. Я подошел к борту и посмотрел вниз. Оба матроса последовали за мной. Неожиданно один из них показал на что-то рукой.
— Смотрите, сэр! — воскликнул он. — Прямо под вами, сэр! Два глаза точно два чертовых здоровенных блюдца! Смотрите!
Я посмотрел, но ничего не увидел. Стоявший рядом со мной матрос побежал на камбуз. Через минуту он вернулся с большим куском угля.
— Вон там, сэр, — сказал он и бросил его в водоросли как раз под тем местом, где мы стояли.
Слишком поздно, я заметил существо, в которое он метил — два огромных глаза, чуть ниже водорослей. Я сразу понял, кому они принадлежат, ибо несколько лет тому назад мне довелось, когда плавал в водах Австралии, видеть крупные виды осьминогов.
— Берегись, матрос! — закричал я и схватил его за руку. — Это осьминог! Назад.
Я спрыгнул на палубу, и в тот же миг, разбрасывая скопления водорослей во все стороны, в воздух взметнулись с полдюжины громадных щупалец. Одно обвилось вокруг его шеи. Я поймал его за ногу, но не удержал, и сам свалился на палубу. Поднимаясь на ноги, я услышал истошный крик второго матроса. Я посмотрел туда, где он стоял, но его там уже не было. Позабыв об опасности, в сильном волнении, я вскочил на леер и устремил вниз испуганный взор, однако не увидел ни его, ни его товарища, ни чудовища.
Сколько я там простоял, ошеломленно глядя вниз, сказать не берусь, но, очевидно, несколько минут. Я был так поражен, что, казалось, утратил способность двигаться. Затем я увидел, как по траве пробежала легкая дрожь, и в следующее мгновение что-то стремительно поднялось из глубин. Хорошо, что я вовремя заметил опасность, а то бы разделил участь тех двух матросов — и остальных членов экипажа. Меня спасло только то, что я спрыгнул назад на палубу. На мгновение над леером показался, а потом исчез щупалец, и я остался один.
Прошел час, прежде чем я решился сообщить о последней трагедии капитану и его дочери. Закончив свой рассказ, я вернулся на ют, чтобы обдумать безнадежность нашего положения.
Шагая взад и вперед, я поймал себя на том, что постоянно смотрю на ближайшие заросли. События двух последних дней расшатали мою нервную систему, и я каждую минуту со страхом ждал, что, ища меня, над леером появятся смертоносные щупальцы. Однако ют, располагаясь гораздо выше водорослей, чем главная палуба, был сравнительно более безопасным местом; правда, только сравнительно.
Через минуту, когда я бесцельно расхаживал взад и вперед, мой взор упал на остов старинного судна, и тут меня осенило, для чего была возведена та огромная надстройка. Она служила защитой от ужасных существ, обитателей водорослей. Мне пришло в голову, что и я мог бы попробовать построить подобное сооружение, ибо мысль о том, что меня могут в любое мгновение схватить и утащить в илистую трясину, была невыносима. Кроме того, это занятие отвлечет меня и поможет выдержать захлестывавшее меня ужасное чувство одиночества.
Я решил не терять времени зря, и поэтому, поразмыслив о том, с чего бы начать, я отыскал несколько бухт каната и парусов. Затем я спустился на главную палубу и взял ваги от кабестана. Я прикрепил их в вертикальном положении к лееру вокруг юта. Затем я к каждой ваге привязал канат, натянул их, накрыл эту конструкцию парусами и, взяв бечевку и большие иглы, найденные мною в каюте помощника, пришил плотную парусину к канатам.
Не думайте, будто все было сделано в мгновение ока. Лишь через три дня, полных тяжких трудов, я закончил работу на юте. Затем я приступил к возведению защитного сооружения на главной палубе. Это было грандиозное предприятие, и прошло целых две недели, прежде чем я все завершил: мне приходилось постоянно опасаться притаившегося врага. Однажды меня едва не застали врасплох, и только стремительный прыжок спас мне жизнь. В тот день я после пережитого сильного потрясения уже ничем не мог заниматься. Впрочем, на следующее утро я вновь приступил к работе и с тех пор, до самого конца, не подвергался нападению.
После того как работа вчерне была завершена, я решил усовершенствовать конструкцию. Этим я и занялся. Я просмолил паруса, и они приобрели такую прочность, что им даже шторм был бы нипочем. Потом я увеличил количество стоек, натянул новые канаты и — поверх сооружения — еще один слой парусов, щедро полив их смолой.
Так прошел январь и часть февраля. Затем, в последний день месяца, капитан прислал за мной и без околичностей заявил мне, что умирает. Я посмотрел на него, но ничего не ответил, ибо уже давно знал об этом. Он тоже как-то странно поглядел на меня, словно хотел прочитать мои самые потаенные мысли, и не спускал с меня глаз, вероятно, минуты две.
— Мистер Филипс, — наконец произнес он. — Не исключено, что завтра к этому часу я буду мертв. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что моя дочь останется с вами одна?
— Да, капитан Ноулз, — тихо ответил я и стал ждать продолжения.
Несколько секунд он хранил молчание, но по меняющемуся выражению на его лице я видел, что он обдумывает, как лучше сказать о том, что занимало его мысли.
— Вы джентльмен… — наконец начал он.
— Я женюсь на ней, — сказал я, заканчивая за него предложение.
На его лице от изумления показался легкий румянец.
— Вы… вы серьезно все обдумали?
— Я очень серьезно обдумал этот вопрос, — пояснил я.
— Ага, — произнес он, как человек, который все понимает. Затем он некоторое время лежал молча. Мне было ясно, что он отдался во власть воспоминаний. Через минуту он очнулся и заговорил, очевидно, имея в виду мою женитьбу на его дочери.
— Только одно, — ровным голосом проговорил он.
Я наклонился, но он опять замолк. Немного помолчав, он вновь обратился ко мне:
— Вы… вы любите ее?
В его голосе слышалась острая тоска, а в глазах пряталась тревога.
— Она будет моей женой, — просто ответил я, и он кивнул головой.
— Бог странно обошелся с нами, — через минуту, словно обращаясь к себе, пробормотал он.
Неожиданно он велел мне позвать ее.
А потом сочетал нас узами брака.
Спустя три дня он скончался, и мы остались одни.
Первое время моя жена грустила, но постепенно время смягчило ее горе.
Затем, через восемь месяцев после нашей женитьбы, в ее жизни появился новый интерес. Она шепотом сообщила мне о нем, и мы, без жалоб сносившие свое одиночество, теперь с нетерпением ожидали появления нового существа. Оно связало нас и давало надежду на то, что мы, когда постареем, не будем одни. Постареем! Не успел я подумать о старости, как неожиданная мысль, как гром среди ясного неба, поразила меня: ПИЩА! До сих пор я считал себя почти мертвецом и потому заботился лишь о своих самых насущных нуждах, каждый день возникавших у меня. Одиночество этого необъятного Травяного мира стало моим проклятием, притупившим мои способности, и поэтому мною овладела апатия. Однако, после того как я услышал застенчивый шепот жены, все изменилось.
Я сразу же занялся поисками провизии. Среди груза, в основном «общего» характера, я обнаружил консервы, которые я осторожно сложил на одной стороне. В поисках провизии я облазил все судно. На это у меня ушло почти полгода, и после завершения этого нелегкого труда я, произведя на бумаге ряд вычислений, пришел к выводу, что припасов нам троим хватит лет на пятнадцать-семнадцать. Точнее я подсчитать не мог, поскольку не знал, сколько еды требуется растущему ребенку. Впрочем, продуктов в любом случае хватит только на семнадцать лет. Семнадцать лет! А потом…
Насчет воды я не беспокоюсь; я соединил брезентовой трубой большой парусиновый бочонок с резервуаром, и после каждого дождя беру оттуда воду, которая никак не кончается.
Ребенок родился почти пять месяцев назад. Это красивая маленькая девочка, а ее мама кажется на седьмом небе от счастья. Я тоже мог бы быть счастлив, как и они, если бы не мысль о том, что случится через семнадцать лет. Правда, мы, возможно, к тому времени давно уже будем мертвы, но если нет, то наша девочка превратится в подростка — а в этом возрасте вечно хочется есть.
Если бы кто-нибудь из нас умер — но нет! Многое может произойти за эти семнадцать лет. Я подожду.
Придуманный мною способ отправки этого послания, коему скопления водорослей не станут непреодолимым препятствием, скорее всего увенчается успехом. Я сконструировал небольшой воздушный шар и прикрепил к нему небольшой бочонок, куда поместил это письмо. Ветер быстро унесет его отсюда.
Если оно когда-нибудь попадет в руки цивилизованных людей, то они увидят, что отправлено оно…» (Далее следовал адрес, который почему-то почти весь смыло. Затем следовала подпись автора). «Артур Самуэль Филипс».
Капитан шхуны посмотрел на Джока, когда тот дочитал письмо. «Провизии на семнадцать лет, — задумчиво пробормотал он. — А оно было написано где-то лет двадцать девять назад!» Он несколько раз качнул головой и воскликнул: «Бедняги! Как давно это было, Джок, — как давно!»
В августе 1902 года капитан Бейтман со шхуны «Агнес» подобрал в море небольшой бочонок, на котором краской было написано наполовину стершееся слово. Наконец ему удалось его разобрать — «Домосед», название парусного судна, вышедшего из Лондона в ноябре 1873 года и с тех пор не подававшего о себе вестей.
Капитан Бейтман вскрыл бочонок и обнаружил в нем завернутый в клеенку сверток с исписанными листами. Когда их прочитали, то оказалось, что в них говорится о судьбе «Домоседа», затерянного в безлюдных просторах Саргассова моря. Они были написаны неким Артуром Самуэлем Филипсом, пассажиром этого судна; из них капитану Бейтману удалось узнать, что парусник, лишившись мачт, находится в самом сердце ужасного Саргассова моря и что все члены экипажа погибли — одни во время шторма, занесшего их туда, другие — при попытке вызволить судно из плена окружавших их со всех сторон скоплений водорослей.
Выжить удалось только мистеру Филипсу и дочери капитана, которых умирающий капитан сочетал узами брака. У них родилась дочь, и в конце послания автор трогательно упоминал о том, что они опасаются того, что у них когда-нибудь закончится провизия.
Немногое еще можно добавить к этому. Эта история попала почти во все газеты и вызвала широкий отклик. Пошли даже разговоры о спасательной экспедиции, но они ничем не кончились главным образом потому, что никто не знал, где на широких просторах огромного Саргассова моря искать это судно. И мало-помалу вопрос о посылке спасательной экспедиции забылся.
Однако теперь снова появится интерес к судьбе этих трех людей, поскольку капитаном Болтоном из Балтиморы, хозяином небольшого брига, торгующим у побережья Южной Америки, был подобран второй бочонок, точно такой же, как и найденный капитаном Бейтманом. В нем оказалось еще одно послание от мистера Филипса — пятое, отправленное им людям; второе, третье и четвертое письма еще не нашли. «Пятое послание» содержит живой, поразительный рассказ об их жизни в 1879 году и представляет собой уникальный документ человеческого одиночества и тоски. Я изучал и читал его с напряженнейшим и болезненным интересом. Оно написано хоть и нечетким, но разборчивым почерком; и на всем послании лежит отпечаток той же руки и образа мыслей, какие присутствуют и в печальном рассказе о трагической судьбе «Домоседа», о которой я уже писал и с которой многие, несомненно, хорошо знакомы.
В заключительных строках этого небольшого примечания меня так и подмывает спросить, будут ли когда-нибудь, где-нибудь найдены оставшиеся три послания. А может, и не только они. Что еще поведают они о напряженной борьбе человека с судьбой.
Нам остается лишь ждать и гадать. Возможно, мы так больше ничего и не узнаем, ибо это всего лишь одна незначительная трагедия из бесчисленных миллионов, безжалостно утаиваемых морем в своих молчаливых глубинах. Но, может быть, до нас дойдут вести из Неизведанной области — из одинокой тишины страшного Саргассова моря — самого одинокого и недоступного места из всех одиноких и недоступных мест на этой планете.
А засим давайте подождем. У.Х.Х.
«Это уже пятое послание, которое я отправил в мир над омерзительной поверхностью огромного Травяного царства, молясь о том, чтобы оно достигло открытого моря, прежде чем воздушный шар потеряет подъемную силу; впрочем, если даже оно попадет туда, в чем теперь я сомневаюсь, гожусь ли я для этого! Тем не менее я должен писать, иначе сойду с ума, и поэтому пишу, хотя и считаю, что ни одно живое существо за исключением гигантских осьминогов, обитающих в окружающих нас скоплениях водорослей, не увидит того, что я пишу. Свое первое послание я отправил в сочельник 1875 года, и с тех пор каждый год в канун Рождества Христова ветер уносит по небу в сторону открытого моря мое послание. При приближении этого праздника, когда после долгой разлуки встречаются близкие люди, меня переполняли эмоции, и я утрачивал безразличное спокойствие, царившее в моей душе на протяжении этих лет одиночества; тогда я, удалившись от жены и малютки, пытался при помощи чернил, пера и бумаги облегчить душу, терзаемую сдерживаемыми чувствами, грозившими порой вырваться наружу.
Вот уже шесть лет прошло с той поры, как Травяной мир отрезал нас от мира живых, — шесть лет вдали от наших братьев и сестер, от мира людей — шесть лет живьем в могиле! А сколько еще впереди! О боже! Боже мой! Боже мой! Мне даже страшно подумать об этом! Я обязан держать себя в руках.
И потом существует малышка, ей всего четыре с половиной года, и она прекрасно развивается в этих дебрях. Четыре с половиной года, и эта маленькая женщина из человеческих лиц видела лишь наши — только представьте! И не увидит, даже если проживет сорок четыре года… Сорок четыре года! Глупо загадывать так далеко, ибо уже через десять — самое большее одиннадцать — лет у нас не будет будущего. На больший срок нам провизии не хватит… Моя жена не знает, ибо грешно, по-моему, заставлять страдать ее еще больше. Ей только известно, что нам нельзя ни одной унции пищи расходовать зря, что же касается остального, то она воображает, будто большая часть груза съедобна. Возможно, я внушил ей эту мысль. Если что-нибудь случится со мной, продуктов им хватит еще на несколько лет; но моя жена должна считать это несчастным случаем, иначе ей кусок в горло не полезет.
Я часто и долго размышляю на эту тему, однако боюсь оставить их, ибо, кто знает, может быть, самая их жизнь будет больше зависеть от меня, чем от еды, которая когда-то непременно подойдет к концу. Нет, я не должен навлекать на них и себя близкую и известного рода беду для того, чтобы отвратить бедствие, которое, хоть и кажется не менее неотвратимым, постучится к нам все же позднее.
За последние четыре года с нами до недавних пор ничего не случалось, если не считать приключений, выпавших на мою долю, когда я предпринял безумную попытку вырваться из травяного плена на свободу и, слава богу, уцелел вместе с теми, кто был со мной[3]. Однако во второй половине этого года с нами неожиданно приключилось происшествие, отвратительное и немыслимое, — происшествие, подвергнувшее нашу жизнь новой и еще большей угрозе, ибо тогда я узнал, что в траве обитают и другие существа, кроме гигантских осьминогов.
Да, я стал верить в то, что в этом мире безысходного отчаяния могут скрываться всякие ужасные создания. Только представьте вокруг себя беспредельное и безлюдное пространство, буйно поросшее бурыми водорослями и уходящее к далекому горизонту; место, где безраздельно владычествуют чудовища из морских глубин и водоросли; где им нет, пожалуй, равного по силе противника и откуда они могут в любой момент нанести смертельный удар! Человек никогда не использует против них средство уничтожения, и люди, коим судьбой предназначено видеть их, делают это только с палубы брошенного судна, откуда они взирают со страхом и с чувством собственной беспомощности.
Описать это мне не под силу, и я даже не смею надеяться, что когда-нибудь смогу! Когда стихает ветер, на всем пространстве, от одного горизонта до другого, воцаряется тишина, но кажется, что в этой тишине бьется пульс окружающих нас таинственных существ, наблюдающих и ожидающих, ожидающих и наблюдающих, ждущих случая неожиданно выбросить свое огромное и смертоносное щупальце… Зря стараюсь! Мне не передать этого; мне не описать устрашающего завывания ветра, проносящегося над этими обширными, колышущимися просторами — шумного шелеста колеблемой ветром травы. Из парусинового укрытия нам кажется, что это бесчисленные жертвы могущественного Саргассова моря жалобно читают по себе заупокойную молитву. Или опять мое воображение, отравленное долгим одиночеством и длительными раздумьями, принимает их за шум, издаваемый наступающими полчищами громадных чудищ, окружающих нас — и ждущих.
Ну а теперь о появлении нового ужаса.
Мы узнали о его существовании в конце октября — по легкому стуку в ночи о борт судна, ниже ватерлинии; шум отчетливый и в то же время призрачно странный в ночной тиши. Впервые я услышал его ночью в понедельник. Я был в кладовой, где осматривал наши запасы, и вдруг услышал его — тук — тук — тук — о правый борт судна. Я прислушался, но так и не сумел определить, что могло стучать по борту в этом одиноком мире травы и ила. А затем, когда я стоял и слушал, стук прекратился, и я ждал, гадая, с каким-то противным чувством страха, теряя мужество и подбадривая себя.
Неожиданно он вновь раздался, но теперь с противоположной стороны судна, и я, слыша непрестанное постукивание, покрылся небольшой испариной, ибо мне казалось, что это какое-то отвратительное существо стучится в ночи и требует, чтобы его впустили внутрь. Тук — тук — тук — шло оно, и я, слыша непрекращающийся стук, столь перепугался, что был, казалось, не в силах шевельнуться, ибо чары этого травяного царства и страх перед его ужасными тайнами, тяжесть и пустота его одиночества настолько проникли в мой спинной мозг, что я был способен, тогда и теперь, поверить в возможность таких явлений, которые на берегу и в окружении друзей вызвали бы у меня презрительный смех. Однако страшное одиночество этого странного мира, куда я попал, лишало человека мужества.
И вот я, как уже сказал, стоял и слушал, одолеваемый неясными, но пугающими мыслями; а тем временем постукивание продолжалось то с размеренным постоянством, то в быстром судорожном темпе, словно некое существо, существо разумное, подавало мне сигналы. Впрочем, я тут же избавился от овладевшего мною глупого страха и подошел к тому месту, откуда, казалось, доносился этот звук. Приблизившись к нему, я нагнул голову и, едва не касаясь борта судна, прислушался. И значительно отчетливей услышал эти звуки, и теперь ясно слышал, что по корпусу судна кто-то стучит тяжелым предметом, словно бьет по его железному борту молоточком.
Затем, когда я слушал, рядом с моим ухом раздался громовой удар, столь сильный и поразительный, что я в испуге отскочил в сторону. Вслед за этим последовал второй, а потом третий удар, будто кто-то колотил по борту судна тяжелой кувалдой. Потом наступила тишина, и я услышал голос жены, которая, стоя у люка кладовой, спрашивала меня о причине столь страшного шума.
— Тише, дорогая, — прошептал я, ибо мне пришло в голову, что существо может услышать ее. Впрочем, это было немыслимо, и я упоминаю об этом лишь для того, чтобы показать, насколько я в тот момент утратил присущее мне самообладание.
Услышав мой произнесенный шепотом приказ, жена повернулась и по трапу спустилась вниз в полумрак кладовой.
— В чем дело, Артур? — осведомилась она, приблизившись ко мне и беря меня под руку.
Словно в ответ на ее вопрос, на обшивку судна обрушился еще один ужасный удар, и по кладовой прокатился глухой грохот.
Моя жена испуганно вскрикнула, отскочила от меня, но в следующее мгновение вновь была рядом со мной и сильно сжимала мою руку.
— Что это, Артур? Что? — спросила она испуганным шепотом, и голос ее, хотя и был едва слышен, отчетливо прозвучал в наступившей тишине.
— Я не знаю, Мэри, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Это…
— Там опять что-то появилось, — оборвала она меня, когда вновь послышалось постукивание.
С минуту мы молча слушали эти ужасные звуки. Потом моя жена обратилась ко мне:
— Это опасно, Артур? Ответь мне. Обещаю, что буду мужественной.
— Я не знаю, что сказать тебе, Мэри, — проговорил я. — Не знаю, но я намерен подняться на палубу и послушать… Возможно, — я на мгновение задумался, но тут пятый страшный удар по корпусу судна заставил меня забыть о том, что я собирался сказать, и я, испуганный и ошеломленный, застыл на месте, ожидая следующего удара. И он вскоре раздался. Тут моя жена схватила меня за руку и потащила к трапу.
Поделиться книгой: