Дом в Порубежье (рассказы)

— Тут нечем хвастать, парень, — воскликнул один из седовласых старцев, который до сих пор молчал. — Тебя некому будет встречать на небесах.

— Это уж верно, некому, Джок, — подтвердил Неемия и сурово посмотрел на Джоба, который под его взглядом притих.

Тут появился, ибо уже пробило три склянки, Джош и велел им отложить свою работу.

5

Пришло время второй полувахты[1], и Неемия вместе с другими старцами пил чай на главном люке. Когда с ним было покончено, они, словно сговорившись, пересели на кофельпланку под фальшбортом брамстеньги; облокотившись на леер, они принялись созерцать загадочный туман, обволакивавший их. Время от времени кто-то из них вынимал изо рта трубку и оглашал медленно созревшую в его голове мысль.

Пробило восемь склянок, но никто не двинулся с места, только сменились рулевой и впередсмотрящий.

Вот уже и девять склянок, и ночная мгла спустилась на океан, но для окутанных туманом моряков изменилось лишь одно: розовый цвет перешел в насыщенный красный, казалось, излучавший собственный свет. Небосвод над ними молчаливо полыхал кровавым пламенем. «Столп облачный днем, столп огненный ночью», — тихо произнес Зеф, когда к нему подсел Неемия.

— Кажется, это из Библии, — проговорил Неемия.

— Не знаю, — ответил Зеф, — но эти самые слова я слышал от преподобного Майлза, сказавшего их, когда у нас горел тимберс. Днем валил по большей части дым, а к ночи разгорелся дьявольский огонь.

В четыре часа сменились рулевой и впередсмотрящий, а чуть позже на главную палубу спустились Джош и шкипер Эб.

— Очень странно, — произнес шкипер Эб с показным равнодушием.

— Да, верно, — отозвался Неемия.

Затем два старика уселись на кофельпланку и стали наблюдать.

Когда пробило пять склянок, половина одиннадцатого, те, кто сидел ближе к носу, зашептались между собой, и в тот же миг послышался крик впередсмотрящего. Тотчас все уставились в точку почти прямо по носу. В этой точке туман светился странным, неестественным, ярко-красным светом, и минуту спустя на их глазах внезапно образовалась широкая арка полыхающих красным пламенем облаков.

При этом зрелище все изумленно вскрикнули и тут же бросились в переднюю часть бака. Здесь они сгрудились, в том числе шкипер и помощник, в кучу. Теперь арка разрослась, и судно направлялось прямо под нее.

— Наверняка это небеса, — пробормотал про себя Джош, но Зеф услышал его.

— По-моему, это Врата славы, о которых говорила Мария, — ответил он.

— Полагаю, я скоро увижусь со своим мальчиком, — пробормотал Джош, подавшись вперед и смотря перед собой жадными, горящими глазами.

На судне царила полная тишина. Лишь с левого борта дул легкий ветерок, да спереди, казалось из-под арки, накатывали на нос черные и маслянистые, но без пены волны.

Вдруг в тишине негромко прозвучала музыкальная нота, растущая и падающая, как отдаленный стон эоловой арфы. Этот звук вроде доносился со стороны арки, и в окружающем тумане он не затих и, казалось, удаляется, тихо рыдая, куда-то в невидимую кроваво-красную даль.

— Они поют, — воскликнул Зеф. — Мария тоже любила попеть. Черт…

— Тс! — чуть не сорвавшись на крик, произнес Джош резким старческим голосом. — Это мой мальчик!

— Это чудесно, чудесно — просто изумительно! — закричал шкипер Эб.

Зеф, выйдя из толпы, сделал несколько шагов вперед. Прикрывая руками глаза, он пристально смотрел перед собой, и на лице его отражалось сильное волнение.

— Поверьте, я вижу ее. Поверьте, я вижу ее, — снова и снова бормотал он про себя. За его спиной двое старцев поддерживали Неемею, у которого, как он выразился, «немного закружилась голова при мысли, что я увижу свою девочку».

На корме Наззл, «мальчик» стоял у штурвала. Он слышал тот стон, но, будучи «всего лишь мальчиком», не должен был догадываться о близости потустороннего мира, столь очевидной остальным, его хозяевам.

Прошло несколько минут, и Джоб, втайне мечтавший обзавестись фермой, осмелился высказать предположение, что небеса, наверно, не так близки, как думают его товарищи, но никто, казалось, не услышал его, и он замолчал.

Прошло около часа, и время уже близилось к полуночи, когда молчаливо глядевшие перед собой старики вновь, что-то заметив впереди, зашушукались. Они, хотя и находились еще далеко от арки, ясно видели это — огромный зонтик пламенеющего, темно-красного цвета; впрочем, его верхушка была черной и только самый верх — воспаленно блестел.

— Это трон Господень! — громко воскликнул Зеф и пал на колени. Старцы последовали его примеру, и даже старый Неемия, превозмогая собственную немощь, попытался опуститься ниц.

— Мы уже почти на небесах, — хрипло пробормотал он.

Шкипер Эб неожиданно вскочил на ноги. Он никогда не слышал о таком необычайном электрическом явлении, встречающемся раз в сто лет, как «Огненная буря», предшествующая в некоторых случаях сильным тропическим бурям, но его опытный глаз внезапно обнаружил, что этот ярко-красный зонтик на самом деле не что иное, как небольшой водяной смерч, отражавший красный свет. Не обладая теоретическими познаниями, капитан не мог сказать остальным, что его порождает громадная воздушная воронка, однако видеть водяные смерчи ему доводилось часто.

И все же он по-прежнему не знал, что и думать. Все происходящее было выше его понимания, хотя, конечно, крутящийся чудовищный водяной вал не укладывался в его представления о небесах. И тут, когда он колебался, раздался первый звероподобный рев надвигавшегося циклона. Оглушенные им, старики ошеломленно, испуганно переглянулись между собой.

— Думаю, что это глас Божий, — прошептал Зеф. — Полагаю, мы всего лишь несчастные грешники.

В следующее мгновение дыхание циклона ворвалось в их глотки, и «Шамракен», следовавший домой, миновал врата вечности.

Капитан каботажного судна

Большой Хуан Карлос, капитан «Санты», смотрел на единственное длинное коническое окно в огромной серой монастырской стене, возносящейся в двенадцати ярдах.

Эта стена возвышалась на пристани, и все пространство между нею и бортом судна было завалено товарами, уже выгруженными и ожидающими погрузки. На лице капитана, смотрящего вверх на это единственное, одинокое окно, застыло странное выражение, и его первый помощник, низкорослый, горбатый мужчина, очень загорелый и тощий, наблюдал за ним с комингса главного люка с забавной гримасой сочувствия и любопытства.

— Старику, как всегда, плохо, — пробормотал он, и его произношение выдало в нем англичанина. Он перевел взгляд с молчаливой фигуры шкипера, стоявшего на корме, на продолговатый конус единственного окна, нарушавшего целостность вздымающейся ввысь монастырской стены.

Через минуту мужчины увидели то, что и ожидали, — длинную вереницу монашек с полузакрытыми лицами, которые два раза в день — утром и вечером — поднимались внутри монастыря по лестнице, освещенной дневным светом, падавшим из уже упомянутого единственного окна.

Большинство женщин проходило мимо окна тихо, с сосредоточенным выражением, глядя перед собой; однако то одна то другая молодая монашка, воспользовавшись случаем, бросала взгляд на Плотский мир, от которого они отреклись навсегда. Их юные, прекрасные лица, появившись на мгновение, казались еще более от мира сего из-за сурового, аскетического наряда, облекавшего их; потом они исчезали из вида в длинной упрямо двигающейся череде молчаливых фигур.

Примерно в середине процессии, после того как миновала усталая вереница молчальниц, помощник увидел то, что ожидал. Вдруг, когда одна из двигающихся фигур повернула голову и устремила свой взор на пристань, большое тело капитана напряглось и застыло. Помощнику было хорошо видно ее лицо. Оно было еще юно и прекрасно, но казалось очень бледным и утратившим всякую надежду. Он заметил ее ищущий, голодный взгляд, а потом и то, как чудесным образом в ее глазах при виде этого высокого, стоявшего там мужчины вспыхнул странный внутренний огонь и на лице отобразились переживания. Она тут же исчезла из вида, но молчальницы еще долго поднимались серой вереницей наверх.

— Боже! Это она! — промолвил помощник и посмотрел на своего хозяина. Лицо высокорослого шкипера было по-прежнему обращено вверх, и он все так же смотрел на продолговатое окно, словно и сейчас еще видел в его проеме ее лицо. Его тело было по-прежнему напряжено, а руки — крепко сжимали спереди свободную куртку, машинально оттягивая ее вниз к бедрам. Он простоял еще так несколько мгновений, недоступный ни для чего, кроме воспоминаний, и ошеломленный собственными переживаниями. Затем с него неожиданно спало напряжение, как будто в нем ослабла какая-то струна, и он повернулся к открытому люку, где помощник вновь занялся делом.

— Почему он не вызволит ее оттуда, — пробормотал про себя помощник. — Сколько лет, судя по тому, что я вижу и слышу, они уже таким манером разбивают, проклятье, свои сердца. Какого дьявола он не вытащит ее оттуда! Видно же, что она по всем статьям женщина, а не чертова монашка!

Произнеся эту небольшую речь, низенький горбатый помощник продемонстрировал не только то, что он наделен здравым смыслом, но и то, что он не в состоянии понять, каким порой непреодолимым препятствием оказывается религия на пути к простому человеческому счастью.

Как такой человек, как Большой Хуан Карлос, стал капитаном каботажного судна, можно только догадываться. Свое имя он получил от отца, испанца, и матери, англичанки. Когда-то Большой Хуан был купцом, посредственным, плавающим на собственном судне и ведущим торговлю в чужих землях.

В молодости он обручился с Марвонной Деллой, отцу которой принадлежали большие земельные владения на побережье. Ее батюшка скончался, и она стала наследницей, благосклонности которой искали все окрестные юноши; однако только ему — Большому Хуану Карлосу — удалось завоевать ее.

Они должны были пожениться после его возвращения из очередного плавания, но его возлюбленная получила известие о том, что он утонул в море; он и впрямь упал за борт, но его подобрал идущий в Китай парусник, и он, прежде чем вернулся домой и сообщил о том, что жив, более года не подавал друзьям вести о себе, так как это произошло до изобретения телеграфа, а его единственное письмо где-то затерялось. Когда он, наконец, добрался домой, его ждали грустные перемены. Его возлюбленная, сердце которой было разбито, постриглась в крупный монастырь Святого Себастьяна и пожертвовала туда все свое состояние и земли. Сколько раз он пытался поговорить с нею, мне не известно; однако если его религиозные воззрения и позволяли ему просить ее о том, чтобы она отказалась от обета, покинула монастырские стены и, вернувшись в мир, вышла за него замуж, эти увещевания, очевидно, не возымели успеха; хотя, возможно, поскольку она оставила мир, они не обменялись ни словом.

С тех пор, вот уже на протяжении девяти долгих лет, Большой Хуан Карлос торгует вдоль побережья. Свое прежнее занятие он забросил и теперь плавал из одного порта в другой на собственном небольшом судне. Дважды в год он швартовался у небольшой пристани напротив высокой серой монастырской стены и стоял там неделю, высматривая из года в год в этом длинном узком окне свою утраченную возлюбленную, мелькавшую два раза в день в его проеме.

Через неделю он поднимал паруса. Ровно неделю стоял он у старого причала. Затем, словно истощив все свои душевные силы — словно боль становилась тогда невыносимой, он поднимал якорь и уходил, не взирая на погоду и состояние дел в торговле. Обо всем этом низенький горбатый помощник узнал более или менее подробно во время предыдущих заходов, совершенных им вместе с Большим Хуаном Карлосом в этот малозначительный порт, где находился женский монастырь.

А она — что же думала и чувствовала эта молодая монашка? Какую жестокую борьбу она, наверное, выдерживала в эти безрадостные, тоскливые месяцы между заходами судна, выглядывая каждый день из высокого окна на лестнице, когда проходила по ней в длинной молчаливой процессии, и ища взглядом небольшое каботажное судно и стоящего на его корме большого мужчину, ждущего — напряженно и молчаливо — ее появления на короткий миг в безжалостной веренице фигур. И кое-что из этого маленький горбатый помощник постиг, смутно, и начал испытывать хоть и раздраженное, но сочувствие. Однако его мнение было ограничено и определенно: «Какого дьявола он не вытащит ее оттуда?» — думал он. И оно обозначало границы его воображения, а следовательно, и понимания.

Его собственные религиозные представления формировались в доках (лондонских доках, в его случае) и развивались в баковых надстройках; и теперь он, по собственным словам, «снизошел до прибрежного маневрирования». Впрочем, несмотря на свои небольшие познания в религии или даже легкомыслие в нравственных вопросах, это был добрый и мужественный человек.

— Какого дьявола… — опять начал он, не прекращая своего вечного ворчания и не понимая, что женщина, сделав какой-то шаг, может верить в то, что уже ничего назад вернуть нельзя, — что обычай, вера и, наконец, (результат того и другого) Совесть могут даже не допустить такой мысли, посчитав ее преступной, способной лишить ее Вечного блаженства. Вечное блаженство! Услышь маленький горбун такие рассуждения, он бы только ухмыльнулся. «Какого дьявола он не вытащит ее оттуда!» — ответил бы он и смачно сплюнул.

И все же понятно, что сердце этой женщины, даже через столько лет, было готово сражаться за свое счастье — ее сердце, всегда втайне и молчаливо сознававшее порочную неестественность насилия над собственной женской природой. В течение этих долгих лет ее сердце настолько закалилось, что могло покончить с этой пыткой, которую ее мозг (отуманенный религией) вменил ей в обязанность терпеть всю жизнь. И вот, сама того не сознавая, поскольку мозг не понимал, что ее сердце одерживает победу, она оказалась в таком положении, когда ее верования превратились для нее в терзающие оковы. Она была готова покинуть монастырские стены, и маленькому помощнику помогли это заметить его глаза, сердце и ум. Для него это был вопрос выбора способа и средств — практический. «Какого дьявола!» — вот что не давало ему покоя. Почему? С нетерпеливым раздражением, граничащим с презрением, маленький помощник постоянно задавал себе этот вопрос. Почему Большой Хуан Карлос, как и остальные даго[2], носится со своей религией! Он не понимал ни причины недовольства, ни его природы; однако ему было по опыту известно, что прибрежные народы поражены чем-то таким. Если же Большого Хуану это не волнует, тогда «какого дьявола»… И он, раздраженный, снова занялся своим делом, опять задавая себе прежний вопрос: если он не верующий, в чем тогда дело? Неужто ему не видно, как вспыхивают ее глаза, когда она глядит на него! Неужто он не замечает, что ей безумно хочется быть с ним!

Почему Хуан Карлос не пробовал вернуть себе то, что желал больше всего на свете? Быть может (и исключить этого, по-моему, нельзя), в первые годы после своего возвращения он и пытался; однако молодая монахиня, потрясенная колоссальностью этой мысли, безнадежно обремененная обетами, с ужасом отвергла это предложение и принялась с удвоенным рвением искать в своих монашеских обязанностях спокойствия и безмятежности, мира и счастья, навеки, как ей казалось, утраченных ею в мире. А затем последовала череда долгих лет, когда ее сердце тихо и втайне — почти незаметно для нее — прокладывало путь к победе. А тот мужчина (лишившись прежней необузданности в своем стремлении вернуть ее себе — и, возможно, получив отказ, окончательный, как представлялось его мужскому уму) уступил под влиянием своих религиозных воззрений, руководивших им в обыденной жизни; а потом год за годом даже не пытался возвратить ее обратно, стараясь обрести душевный покой во время двух коротких посещений старой пристани, когда он каждый раз в течение одной безумной недели ждал появления своей любимой.

Тем не менее в нем, как и в этой женщине, шло, без его ведома, упорное разрушение веры — все случайное и наносное гибло, освобождая место основной потребности человеческого сердца, — так что старые барьеры «Невозможного» превратились теперь в тени, которые исчезнут в тот момент, когда его потребность заставит его исполнить то, что жаждет его сердце.

Его первая попытка — если таковая была — явилась результатом его естественной потребности — его любви, — но ему недоставало уверенности в себе и воли противостоять будущему. Да, если бы ему удалось сразу добиться своего, их бы замучили сомнения в правильности принятого решения и страх перед загробным миром; их бы все эти годы терзали угрызения совести. Однако отныне, что бы они ни сделали, они сделают это, если придется, спокойно и без колебаний, сначала подумав, взвесив все возможные издержки, убедившись в собственных силах и удостоверившись в том, что их потребность действительно сильнее всего того, что может быть противопоставлено ей. И поэтому они готовы — нуждаются только в решающем толчке, приводящем в действие силу, скопившуюся за годы ожидания.

Однако, как ни странно, ни этот мужчина, ни эта женщина не знали, как я уже сказал, что они готовы к этому. Их мозг отказывался признать это; их совесть, заглядывая — незрячим оком — в их сердца, не видела ничего такого, что могло бы нарушить их нравственные принципы, но даже если совесть и впрямь замечала, видящим оком, какой-то невообразимый грех, затем следовали часы надуманного раскаяния, глубокого и мучительного, приводящие к еще большей убежденности в мозговом отделе (и «придуманных» частях) покоренного и усмиренного сердца и к еще более жестоким решениям, принятым во имя будущего спасения души. Однако всегда, глубоко внутри, сердце боролось за победу и с каждым разом все уверенней.

Итак, как вы уже видели, эти двое, этот мужчина и эта женщина, пребывали в ожидании — мужчина внешнего толчка, способного привести в действие давно сдерживаемую силу, проявить свой истинный характер, сформировавшийся и изменившийся за эти долгие годы страданий, причем он бы не узнал себя в первые мгновения своего пробуждения к действительности. А женщина, ожидая подсознательно такого поступка от этого мужчины, который бы пробудил ее — пробудил бы в ней понимание того, какой женщиной она стала, в какую превратилась женщину — женщину, не способную долее терпеть никакой иной кабалы, кроме кабалы сердца, повинующегося велениям матери-природы. Нет, более того, яростно и упрямо желала вцепиться обеими руками в запретное счастье, дарованное ей по праву рождения, и спокойно, твердо и стойко смотреть в будущее с его нерешенным вопросом о вечном блаженстве.

Итак, эти двое стояли, если можно так выразиться, на краю своей судьбы, томясь в ожидании и бессознательно прислушиваясь, не раздадутся ли шаги того неведомого человека, который подтолкнет их и заставит, переступив границу, обрести простое и долгожданное счастье.

Кто же окажется тем человеком?

— Какого черта он не вытащит ее оттуда? — спросил помощник первого матроса, который, проплавав много лет с Хуаном Карлосом, прекрасно знал эту историю. Однако матрос воздел в ужасе руки и на ломаном английском высказал свое мнение о таком святотатстве, хотя и не сумел правильно выговорить это слово.

— К черту болтовню о святотатстве! — ответил помощник, пожимая искривленными плечами. — Думаю, шума будет много, а?

Матрос весьма недвусмысленно дал понять, что «шум» будет, и он, как выяснил помощник, может привести к некоторым очень неприятным последствиям для виновных в этом мужчины и женщины. Матрос говорил (на ломаном английском) так, как будто воплощал собой религиозную совесть своего народа. Подобное нельзя терпеть. В его речи не встречались подобные выражения, но смысл сказанного им был очевиден.

— Ну и дикарь же ты! — заявил помощник, выслушав всю эту религиозную тарабарщину. — Разрази меня гром! Ты же не людоед!

И тотчас же взвалил на несчастную католическую веру грехи, присущие горячему и эмоциональному народу, чьи страстность и предрассудки были бы совершенно очевидны, если бы они вызывались к жизни какой-то другой силой, чем их вера, либо верой, иначе возникшей и названной.

На шестой день стояния у старого причала, вечером, маленький кривой помощник говорил с Большим Хуан Карлосом. И большой мужчина ошеломленно слушал его. Целых шесть дней маленький горбун наблюдал утром и вечером трагедию, и его здравые, лишенные религиозных оков мысли не давали ему покоя. Теперь он говорил о том, что у него накипело в душе и что ему надо было сказать.

— Какого дьявола ты не вызволишь ее оттуда? — не особо мудрствуя, спросил он. И ему тем же вечером показалось, что глаза женщины сказали то же самое капитану, когда она с приглушенной, мучительной тоской взглянула вниз, и, хотя их разделяло всего несколько футов, их, казалось, не преодолеть и за целую вечность. И вот теперь маленький помощник прямо сказал об этом — стоя там, орудие судьбы, провидения или дьявола, в зависимости от того, как посмотреть на это, и его перекошенное плечо поднималось во время его горячей речи:

— Очнись же, капитан, — говорил он. — Ты губишь ее, и ты губишь себя; и без пользы. Почему ты ничего не предпримешь! Спаси ее, или держись подальше. Ты горишь в аду, она тоже. Она вылетит оттуда, как птичка. Смотри, как она смотрит на тебя. Она молит тебя, чтобы ты пришел и забрал ее оттуда, — ты же стоишь тут! Бог мой!

— Что я могу, — хрипло проговорил капитан и внезапно обхватил голову руками. Это был не вопрос и не признание полного поражения, а лишь слова, произнесенные им, как и многие другие звуки, машинально; он задыхался в эти первые мгновения от нахлынувшей на него волны надежды, поднявшейся в его душе и взбудоражившей его, когда слова маленького горбатого помощника безжалостно пробили броню веры.

И вдруг он понял. Он понял, что это ему по силам, что все сомнения, все путы религии, обычая, слепого страха перед будущим и потусторонним миром исчезли, как дым. Прежде, как я уже говорил, он не знал, что способен на это, — не осознавал, что в нем шла упорная и молчаливая борьба. Но теперь вдруг, когда его душа и все существо озарила надежда, он заглянул внутрь себя и увидел себя — то, каким человеком он стал и будет впредь. Он осознал. Он осознал.

— Она… она? — этот вопрос машинально сорвался с его уст, и горбатый человечек подхватил его.

— Спроси ее! Спроси ее! — горячо произнес он. — Я знаю, что она готова. Я прочел это сегодня в ее глазах, когда она глядела на тебя. Она говорит тебе: «Какого черта ты не забираешь меня отсюда? Почему?» Ты только спроси ее, и она полетит как птица.

Маленький помощник говорил со страстной убежденностью и не обращал внимания на печальные несообразности. «Спроси ее! — постоянно повторял он. — Спроси ее!»

— Как? — проговорил капитан, неожиданно возвращаясь к действительности.

Человечек запнулся и замолк. У него не было плана — ничего, кроме эмоций. Он пораскинул мозгами и что-то придумал.

— Напиши на крышке люка мелом, — предложил он. — Встань рядом с люком. Когда она появится, покажи на него, и она прочтет.

— Ха! — странным голосом произнес капитан, как будто одобрительно и в то же время словно вспоминая что-то.

— Она кивнет головой, — продолжал человечек. — Никто не глядит из того окна, во всяком случае, вряд ли кому придет в голову читать надпись. А ты можешь закрывать ее до тех пор, пока она не подойдет туда. Затем мы подумаем над тем, как вызволить ее оттуда.

Всю ночь Большой Хуан Карлос расхаживал в одиночестве по палубе своего суденышка, размышляя и дрожа, когда его захлестывали волны надежды и безумной решимости, от возбуждения.

Утром он опробовал упомянутый план, только написал вопрос на крышке особым способом, которым не пользовался все эти долгие, безрадостные годы: он просто, как в былые времена, когда у них был свой язык любви, переставил буквы. Вот почему он так странно произнес это «Ха!», вдруг вспомнив о нем и обрадовавшись возможности вновь прибегнуть к нему.

Вереница серых фигур медленно, проходя мимо окна, спускалась вниз. Большой Хуан Карлос держал крышку люка повернутой к себе и считал, ибо ему было прекрасно известно, когда она появится. Минет сто девятая монашка, и затем в окне покажется лицо его возлюбленной. В этом неизменном мире порядок никогда не меняется.

Когда мимо узкого окна проследовала сто седьмая молчальница, он повернул крышку люка так, чтобы надпись была видна, и стал показывать на нее, чтобы сразу привлечь ее внимание к написанному вопросу и она успела, проходя мимо окна, за несколько коротких мгновений прочитать его.

Вот скрылась из вида сто девятая фигура, и вот он уже молча вглядывается в ее лицо, когда она появляется, устремив на него свой взор. У него глухо, противно бьется сердце, и глаза застилает легкая пелена, но он знает, что ее глаза жадно скользнули по надписи, и вдруг ее лицо еще больше побледнело под натиском вырвавшихся в один миг на волю противоречивых чувств. Затем она скрылась из вида, и он уронил крышку люка, цепляясь левой рукой за ванты.

Маленький кривой человек подкрался к нему. «Она видела, капитен! Она просто не успела ответить. Не знала, что и думать. Смотрите во все глаза сегодня вечером. Она обязательно кивнет», — отрывистым шепотом проговорил он, и большой мужчина, вытерев лоб, утвердительно кивнул головой.

В монастыре женщина (внешне монахиня) на дрожащих ногах спускалась по лестнице, а ее мозг на несколько коротких мгновений превратился в ревущую бездну надежды. Не успела она, еще мысленно видя перед собой надпись, пройти и трех ступенек, как осознала, что от ее веры, страха и преданности остался один пепел. Они сгорели в огне любви и страданий, много лет пылавшем в ее груди. Больше у нее не было никаких обязательств, она ничего не боялась, и только одно имело для нее значение: всю оставшуюся жизнь принадлежать ему. Она сразу увидела и приняла перемену в себе. Восемь долгих лет закваска любви бродила в ней, вызывая одни страдания; но только сейчас она поняла и осознала, как сильно преобразилась она, совершенно отличаясь от той девушки, которая явилась сюда восемь лет назад. Впрочем, лишь спустившись еще на несколько ступенек вниз, она начала по-новому, узнав себя с совсем другой стороны, смотреть на себя. Она не раздумывала и не колебалась, а признала с радостным испугом, что уйдет к нему — что для нее сейчас ничего не имеет значения, кроме того, что она уйдет к нему. Желания, и нет таких слов, которыми могли бы описать ее готовности, рискнуть (или даже променять) неведомым вечным блаженством ради вполне определенной «чечевичной похлебки», столь желанной для ее изголодавшегося сердца. И признавшись себе в том, что она вполне созрела, она только и думала о том, как бы сообщить о своем преображении мужчине, который будет ждать ее на закате на каботажном суденышке. Тем же вечером, незадолго до наступления сумерек, сто десятая серая фигура кивнула Большому Хуану Карлосу, и он крепко сжимал ванту до тех пор, пока душившее его чувство не оставило его.

Спасение, если это предприятие можно назвать столь героически, оказалось довольно легким делом. Женщина ведь пребывала так долго в духовной тюрьме, ее же материальное воплощение легко выпустило свою обитательницу.

Утром, готовая ко всему, она, бросив мимолетный взгляд на каботажное судно, прочитала то, что было написано на крышке люка. Она должна явиться в полночь к окну. Вечером того же дня, в последний раз поднимаясь в длинной веренице серых монашек, она утвердительно кивнула головой. После того как густой ночной мрак опустился на небольшую, безлюдную пристань, маленький горбатый помощник и капитан приставили лестницу к монастырской стене. К полуночи они уже вырезали свинцовую раму окна.

Женщина пришла через несколько минут. В полной тишине капитан протянул свои огромные руки и, подняв дрожащую фигуру, осторожно опустил ее на лестницу. Он поставил ее, и они спустились на пристань, а через минуту уже оказались на борту судна, так и не обменявшись еще ни одним словом за эти десять лет одиночества и молчания; ибо, как вы помните, с тех пор как Большой Хуан Карлос отправился в то злосчастное плавание минуло как раз десять лет.

И вот они, зрелые мужчина и женщина, прожившие так долго по обе стороны вечности, стоят бок о бок в мечтательном молчании. И по-прежнему не смеют нарушить тишину. В юности они расстались со слезами; зрелые мужчина и женщина встретились в глубоком молчании — чересчур зрелые и сформировавшиеся, чтобы легкомысленно говорить в такой момент жизни. И все же в этой самой тишине между ними велась беседа, оживленная и тихая, едва уловимая и не нуждающаяся в словах. Она шла между их душами, и догадаться о происходящем можно было только по тихому дрожанию рук, которые они, сами того не замечая, соединили вместе. Эти два взрослых человека, как я уже сказал, пришли к полному пониманию жизни и до сих пор еще ощущали горький привкус слез. Они взрослели под лучами Любви и Страданий, странной пары солнц-близнецов, формирующих невидимый плод души. Их руки встретились, дрожа, и долго, долго не разъединялись, пока на корму не приковылял маленький кривой помощник. Только тогда большой мужчина и хрупкая женщина расстались; женщина предалась мечтам, а большой мужчина отправился помогать маленькому помощнику. Совместными усилиями они поставили на суденышке парус и отдали швартовы. Будить первого и второго матросов они не стали. Через минуту, гонимые с суши бризом, они направились в открытое море.

Преследования не было. Весь остаток ночи суденышко плыло в загадочном мраке, большой мужчина стоял за штурвалом, женщина — рядом с ним, и они молчали.

Как я уже сказал, преследования не было, и на рассвете маленький горбун поразился этому обстоятельству. Он оглядел пустое море и обнаружил на почти спокойной водной глади только тень от суденышка. Возможно, у первого матроса сложилось неправильно впечатление. Не исключено, что прибрежные народы будут потрясены, когда узнают о случившемся. А может быть, так никогда и не узнают. Монастыри, как и другие организации, умеют хранить собственные тайны, иногда. Вероятно, так было и на сей раз. Возможно, они рассудили по-житейски, что, обладая состоянием, им незачем тревожиться о тени — пропавшей монахине. И уж, разумеется, не для того, чтобы позорить свою святую обитель. А уж сатана, конечно, не выдаст и т. д. Все мы способны докончить эту банальную мысль. Или, быть может, все же нашлись настоящие сердца, которые, зная более или менее эту любовную историю, молча сочувствовали или сочувственно молчали. Не слишком ли многого я хочу? Вечером мужчина и женщина стояли на корме, глядя на след от судна, которым правил второй матрос. Впереди, в густеющих сумерках, послышался шум потасовки. Маленький горбатый помощник слегка разошелся во мнениях с первым матросом, который вновь неосторожно употребил вместо «святотатство» схожее слово. И поскольку маленький горбун не унимался, потасовка продолжалась:

— Святотатство, будь я проклят! Какого дьявола…

Его однообразные выкрики заглушали приводимые им физические аргументы. Суденышко плыло навстречу заходящему солнцу, и эта парочка на корме смотрела вдаль, ничего не видя перед собой и держась за руки как двое маленьких детей.

Из моря без отливов и приливов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Капитан шхуны, перегнувшись через поручень, с минуту пристально всматривался в даль.

— Дай бинокль, Джок, — сказал он, протягивая назад руку.

Джок, бросив на мгновение штурвал, исчез в небольшом сходном люке. Он тут же вернулся с морским биноклем и сунул его в протянутую руку. Изучив предмет в бинокль, капитан опустил его и протер линзы. «Похоже, там полузатопленная бочка, которую еще кому-то вздумалось разрисовать, — еще раз взглянув, проговорил он. — Круче держи к ветру, Джок, тогда нам удастся получше ее рассмотреть».

Джок повиновался, и вскоре шхуна шла почти прямо на предмет, привлекший внимание капитана. Когда до него оставалось футов пятьдесят, он крикнул юнге, чтобы тот передал отпорной крюк.

Шхуна, поскольку ветер едва дул, приближалась очень медленно. Наконец бочка оказалась в зоне досягаемости, и капитан попытался зацепить ее отпорным крюком. От его толчков она закачалась на водной глади и чуть было, как показалось на мгновение, не ускользнула.