Лунный зверь

А-лобо говорил взахлеб и ни разу не заикнулся. Перед Камио стоял совсем новый, уверенный в себе лис, не похожий на прежнего робкого недотепу. Да, А-лобо игра явно помогла обрести себя. Но Камио в такой помощи не нуждался. Ему и так хватало самоуверенности.

— Из-за тебя я едва не погиб, — сердито заметил он.

А-лобо недоуменно заморгал:

— Из-за меня?

— Ты должен был объяснить мне заранее, что это за игра такая, и я бы сам решил, хочу я играть или нет.

— Но ты бы мог решить, что не хочешь.

— Конечно. Это же безумие, так рисковать.

— И ты бы никогда не испытал этого. Как знать, понравится тебе игра или нет, покуда ты сам не попробовал.

— Не надо прыгать в огонь, чтобы узнать, что он жжется.

А-лобо покачал головой:

— Все это я уже слышал. Огонь — это совсем другое.

Он помолчал, и нерешительно спросил:

— Ну и как, тебе понравилось?

— Честно говоря, слово «понравилось» не слишком подходит к тому, что я испытал. Я выпрыгнул из-под самых колес поезда. Нет, эти сумасшедшие забавы не для меня.

А-лобо кивнул:

— Ну извини. Знаешь, моя подруга, когда первый раз играла, тоже не выдержала и прыгнула. Она долго наблюдала, как я играю, и в конце концов захотела попробовать сама. Но страх оказался сильнее ее, и, когда на нас стал надвигаться поезд, она прыгнула.

— Наверняка она потом костила тебя на чем свет стоит.

— Нет. Она не ругалась. Она попала под поезд. И умерла.

Камио был так потрясен, что слова застряли у него в горле.

Остаток дня оба лиса провели в поисках сандвичей и пирожков, валявшихся вдоль путей, и мертвых животных, которых А-лобо называл ханырами. Наступил вечер. Когда сгустилась темнота, к путям подошли люди, засветили фонари и подожгли проколотую канистру из-под масла. Воздух наполнился едкой вонью, которую А-лобо вдыхал всей грудью. Он вовсе не считал, что близость людей представляет для них опасность. Камио тоже не стал прятаться, но, пока люди не ушли, он все время был начеку.

Ближе к рассвету он сказал А-лобо:

— Думаю, лучше мне уйти прочь из города.

— У…уйти и…из жж…живопырки? Н-но куда? — Заикание вновь вернулось к А-лобо.

— Что-то мне здесь не слишком нравится. Может, окраина этой вашей живопырки придется мне по душе. Ты, случаем, не знаешь, долго отсюда выбираться? За ночь дойду я до окраины?

А-лобо затряс своей одноухой головой:

— Не знаю, врать не буду. Но думаю, окраина далеко — куда дальше, чем ты рассчитываешь. Я несколько раз подолгу шел вдоль путей, но никогда не добирался до места, где кончаются дома. Может, все же останешься?

— Нет, я твердо решил. За городом мне будет лучше.

— Тогда вот что сделай. Прыгни в п…поезд.

— Чего?

— Есть з…здесь т…такие п…ппоезда — с пп…пустыми т…товарными вагонами. Л…людей т…там не бб…бывает. Я отведу т…тебя туда, где они с…стоят. П…ппроберешься в вагон, п…поезд от…твезет тебя за город. А к-когда он ос…становится, ты спрыгнешь. З…знавал я одного лиса — он очень л…любил т…так путешествовать. Весь с…свет объездил. Р…разумеется, если ты б…боишься…

— Не то чтобы я был в восторге, но, думаю, стоит попробовать. Вот только вдруг люди меня заметят и поймают.

— Д…да н-нет, все б…б…будет в порядке. У этих л-ллюдей, с поездов, н-ннет с с…собой оружия. М-может, они и п…погоняются з…за тобой м-малость, но разве ч-человеку п…поймать лиса голыми руками!

— Это вряд ли.

— Значит, т-так и с…сделаем.

Ночью А-лобо отвел Камио в депо, место, где отдыхают поезда перед тем, как вновь отправиться в неведомые края. В груди Камио шевельнулась слабая надежда: вдруг поезд отвезет его на родину или в чудесную Страну Львов? Поезда ведь такие быстрые, любые расстояния им нипочем. Но он прогнал эту мысль прочь. Если Камио что и узнал в зоопарке, так это то, что мир огромен и глупо рассчитывать, что тебя случайно занесет именно в тот уголок необъятной земли, в который тебя тянет.

Друзья отыскали подходящий вагон. Пол там был устлан соломой, в которую Камио мог зарыться. Наступила минута прощания.

— Как ты думаешь, мы еще увидимся? — спросил А-лобо.

— Сомневаюсь. К тому же, если будешь продолжать свои дурацкие игры, ты недолго проживешь.

А-лобо яростно затряс головой:

— Нет. Поезда мне не страшны. Скорее уж меня доконает чесотка или враг подкрадется с той стороны, где у меня нет уха. Хотя сам я предпочел бы смерть под колесами. Во всяком случае, тогда я унес бы с собой дивный запах рельсов…

— Ну и желания у тебя.

— Я люблю пути. Привык к ним. Знаешь, ты самый странный зверь из всех, кого мне довелось встретить за свою жизнь. И самый лучший. Спору нет, выговор у тебя смешной, и ты часто говоришь о каких-то непонятных вещах. И все же ты отличный лис, Камио.

— Спасибо. Прошу тебя, А-лобо, когда будешь играть, пригибай голову пониже.

С этими словами Камио прыгнул в вагон и зарылся в мягкую солому, от которой исходил приятный сладковатый запах. Лис был готов к встрече с неизвестным. Сказать, что он вовсе не боялся, значило бы погрешить против правды. Но дорожная лихорадка, сходная с тем ощущением, которое испытывал А-лобо во время своей игры, будоражила ему кровь. Жажда приключений пьянила Камио. Раньше — на родине, где он жил с подругой, — он был обыкновенным домоседом, но, раз уж судьба занесла его так далеко от дома, почему бы ему не стать настоящим странником, — в его родных краях таких лисов называли долгобродами. Конечно, долгобродов подстерегает множество опасностей. Вдруг он окажется в той проклятой стране, где за лисами гоняются в открытых машинах целые банды охотников, вооруженных винтовками с оптическими прицелами? Из этих винтовок даже мутноглазый пьяница бьет без промаха. Или он попадет на лисью ферму. Лис там, как и в зоопарке, держат в клетках и кормят до отвала. Но время от времени пленники таинственно исчезают, хотя и находятся в добром здравии.

«И все же мне стоит познать свет и стать странником, — размышлял Камио. — Не зря мой отец был заправским долгобродом».

Двери вагона захлопнулись, оставив Камио в полной темноте. Вскоре поезд тронулся, и лис, не выносивший тряски, бессильно опустил голову на деревянный пол. «Лишь бы не этот поезд, не мой поезд, принес смерть А-лобо, — молил он про себя, — лишь бы не мой поезд выпустил душу из потрепанного, искореженного тела. Если ему суждено погибнуть под колесами, пусть это случится в другой раз. Не хочу, чтобы мой поезд тащил его за собой, превратив в ханыр, жалкую падаль. Мне предстоит новая жизнь, и пусть ничто не омрачит ее начало. Пусть его убьет другой поезд, потом, когда он состарится, ослабеет и одряхлеет. Но не сейчас».

Часть третья

Появление странника

ГЛАВА 10

Оттепляй, легкий теплый бриз, принес в своих прозрачных руках весну. В Лесу Трех Ветров бушевала жизнь, и повсюду — на земле и под землей, в кустах и на деревьях — появлялись на свет новые существа. В гнездах одно за другим лопались яйца, и из треснувшей скорлупы высовывались слепые головенки с широко распахнутыми клювами. Требовательный писк крошечных птенцов смешивался с поскуливанием новорожденных зверят.

Если бы О-ха была слабее духом, приход весны вызвал бы у нее лишь досаду и раздражение. Но она с наслаждением вдыхала аромат цветущих диких яблонь и вишен, и шум, поднимаемый мелюзгой, не резал ей слух. Сердце лисицы по-прежнему сжимала тоска по погибшему мужу и детенышам, и каждый день она усаживалась в традиционную позу скорби — со скрещенными передними лапами и хвостом, расстеленным по земле, — упиваясь своими воспоминаниями. Старый барсук Гар видел, что на душе у лисицы тяжело, и заходил развеять ее грусть так часто, как ему позволял его угрюмый, необщительный нрав.

Однажды вечером они сидели в спальне лисицы и беседовали. Гар рассуждал о том, что весной мир наполняется свежестью и благоуханием: ручьи светлы и прозрачны и земля так восхитительно пахнет. Те украшения мира, что призваны ласкать взор — цветы, травы, зелень, — не вызывают особого восторга ни у барсуков, ни у лис. И тех и других больше привлекают весенние ароматы.

— До чего сейчас сладка gaers — то, что вы, лисы, на своем языке называете «трава». Лизал бы и лизал языком. Да! И этот противный дождь с градом наконец прекратился. А казалось, вечно будет стучать.

— Славное время весна. Пожалуй, самое лучшее.

— Помнишь, — заметил Гар, — ты как-то рассказывала о halga yast, о том времени, когда лисьи духи явились на землю. Как бишь вы его называете?

— Первобытная Тьма.

— Ага, я помню, что-то вроде этого. Знаешь, ведь у нас, барсуков, тоже была такая пора. В те давние времена Фрума и Геолка, первые два барсука, явились в мир, нашли друг друга и полюбили. И от них за один раз родилось десять тысяч барсуков. Но только когда они выросли, далеко не все стали барсуками — некоторые, поменьше, сделались ласками, выдрами, горностаями. Все эти звери — близкие родичи барсуков, хотя, сама знаешь, не слишком похожи на старину Гара. У вас ведь во время этой… Первобытной Тьмы все было так же?

— Да, похоже. Первым в мир пришел наш великий предок А-О, лиса и лис в одной шкуре. Он дал жизнь двум лисам, А-ван, самцу, и О-вон, самке. А сам А-О обратился в огромное озеро, покрывшее всю землю. Земля не могла дышать под водой, она поднялась на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, и тогда огромное озеро разделилось на множество частей, превратившись в реки и ручьи, пруды и озера. Когда мы пьем, великий А-О очищает наши души и, омывая наш мех, очищает наши тела.

Гигантским потомкам А-О, лису А-вану и лисе О-вон, пришлось сражаться за место в мире. Прежде всего им пришлось вступить в бой со скалами и камнями — те хотели покрыть всю землю сплошь и не позволить пробиться деревьям, дающим благодатную тень. А-ван собрал в свой громадный рот все камни, какие только смог найти. О-вон поступила так же со скалами. Они сложили из камней и скал огромные кучи, а потом принялись рыть лапами землю и осыпать ею каменные груды. Так они создали холмы. Вскоре деревья пробили толщу земли, и новые холмы покрылись зеленью. На одном из этих холмов мы живем по сей день, а другой виднеется на дальней стороне реки, за болотами.

— Знаю, знаю, — откликнулся Гар.

Он слушал затаив дыхание, и, ободренная вниманием старого барсука, лисица продолжала:

— Потом исполинские лисы вступили в сражение с волками… — она чуть было не сказала «барсуками», но вовремя спохватилась, — собаками и другими зверями. Они должны были завоевать себе право жить на свете. В то время на земле водились кошмарные чудовища — их создал гигант Гроф, посланник людей. Люди тогда еще не вышли из Хаоса Моря, но выжидали случая, чтобы украдкой проникнуть в мир. Гроф схватил руками тучи и придал им причудливые формы невиданных животных — грифонов, химер, драконов. Эти чудовища должны были напугать настоящих зверей и прогнать их из мира прочь, чтобы освободить его для людей. Но О-вон поймала короля собак и узнала от него, что все эти диковинные звери лишь выдумка Грофа. Тогда огромная лисица проглотила камень — он расплавился у нее в утробе, и она извергла на чудовищ раскаленную лаву. Расплавленный камень мгновенно застыл и затвердел, сковав химер, драконов и грифонов прочной броней. Но люди все же проникли в мир с помощью кошек и собак — эти предатели проделали для людей тропинки из Хаоса Моря. И тогда люди взяли окаменевших чудовищ, созданных Грофом, и поместили их на свои дома, на ограды и ворота, чтобы отпугнуть истинных владельцев мира, который они вероломно захватили.

— Ха! Видал, видал я этих страшилищ. На воротах усадьбы торчит один такой. И на церкви тоже. Я еще подивился, откуда взялись такие уроды. Теперь-то знаю. А барсуки, наши предки, — и Гар гордо расправил свою мощную грудь, — в то время рыли под землей длинные туннели. Там кроме барсуков поселились еще и кролики, и кроты, и много всякой мелочи. Забавно, — пробурчал он, — иной раз мы не прочь перекусить кроликом, а бывает, долго живем с ним бок о бок, и ничего…

Тут Гар осекся и торопливо сменил тему:

— А как было у вас, лис? Вы ведь не сразу поселились под землей?

— Нет. В те давние дни мы жили наверху, в лесах и лугах. Лишь когда люди и их приспешники, собаки, стали сживать нас со свету, мы спустились вниз, к барсукам и кроликам. Но мы живем под землей так долго, что успели привыкнуть к этому.

Они еще долго рассказывали друг другу чудесные истории о начале мира. Наконец наступила ночь, и О-ха вышла на промысел. Она отправилась в чужой, поймала кролика и вдоволь наелась.

Когда лисица возвращалась в барсучий городок, рассветные лучи уже позолотили верхушки плакучих ив. Вдруг О-ха расслышала какой-то отдаленный грохот, остановилась и прислушалась. Лисица шла главной звериной тропой от фермы к Лесу Трех Ветров, а шум исходил откуда-то со стороны деревни. Правда, грохотало не у самых домов, а где-то ближе, скорее всего на дороге между деревней и усадьбой.

Лисица лизнула нос и подставила его дуновению Оттепляя, но ветер был слишком слаб и не принес никаких далеких запахов. Похоже, грохот издавали какие-то мощные железные машины. Судя по звуку, они были намного больше тракторов и всех других машин, которые работали на ферме. Может, это уборочные комбайны, размышляла лисица. Но зачем на маленькой ферме столько комбайнов? И в такое время года? О-ха была в недоумении. В ее родном уголке творилось нечто странное.

Случись это не сейчас, а в ту пору, когда дует Запасай, на деревьях созревают плоды и подросшие детеныши покидают родителей, лисица решила бы, что это гудят автомобили, идущие к усадьбе. Осенью люди собираются в стаи, гарцуя на лошадях и щелкая кнутами, они устремляются в леса и поля и наводят ужас на затаившихся там лис. Молодняк, едва начавший самостоятельную жизнь, становится легкой добычей охотников. Взрослые лисы уже знают, что такое охота. Хотя вокруг стоит ужасающий шум и гвалт, они сохраняют присутствие духа, и, как правило, им удается избежать опасности. Но молодые, родившиеся весной, теряют голову от страха, обезумев, мчатся прямо на людей, и ружейный выстрел обрывает их жизнь.

Однако Запасай прилетит еще не скоро. Да и шум был сильнее, чем рокот автомобилей, даже тех, что специально приспособлены для сельских дорог. Надо обязательно разобраться, в чем тут дело, решила лисица.

Прямиком через свой она отправилась к каменной стене, окружавшей чужой. О-ха долго пробиралась вдоль стены, пока не дошла до полуобвалившейся каменной башни — то были остатки старой ветряной мельницы. С ловкостью кошки лисица вскарабкалась по обшарпанным каменным стенам, осторожно ставя лапы в расщелины, туда, где известь уже превратилась в пыль. Оказавшись наверху, она взглянула в ту сторону, откуда доносился подозрительный шум.

Но слабое зрение лисицы не помогло ей что-нибудь прояснить. К тому же яркое утреннее солнце светило ей прямо в глаза, и сквозь дымку она разглядела лишь какое-то посверкивание. О-ха уже собиралась спускаться вниз, но тут на край башни уселась сойка. Устроившись на безопасном расстоянии от лисицы, сойка недоверчиво поглядывала на нее.

— Не знаешь случайно, что там происходит? — осведомилась О-ха.

— Bitte? — переспросила, не поняв, сойка. — Ich verstehe nicht.

— Разве ты не слышишь громыхания? По-моему, это какие-то машины.

Птица даже не взглянула в сторону, откуда раздавался гул, но с готовностью закивала головой:

— Maschine — oh, ja — maschine.

— Что? А ты не знаешь, зачем они здесь?

— Was? Oh, fur ausgraben.

Пробормотав что-то про «копание» и по-прежнему не сводя настороженных глаз с любопытной лисицы, сойка поднялась в воздух. Взмахнув синеватыми блестящими крыльями, она устремилась в ту сторону, где гудели сверкающие машины, и вскоре растаяла в небе. Как известно, птицы — сойки, грачи, вороны, галки — народ вздорный и непредсказуемый. Но все же они довольно безобидны, никому не приносят большого вреда и к тому же всегда знают, что делается на белом свете. С кем надо держать ухо востро, так это с чайками — они все до единой отпетые воровки и прохиндейки. Недаром птичья пословица гласит: «Лучше у кошки в когтях, чем у чайки в клюве». Птицам-то хорошо известно, на что способны чайки, — с них станется выхватить кусок изо рта, украсть птенца из гнезда.

Ausgraben, так, кажется, сказала сойка. Как бы узнать, что значит это слово. О, она знает, кто ей поможет. Лисица осторожно спустилась с башни вниз и поспешила в барсучий городок, на поиски Гара. Старый барсук отдыхал в своей спальне и был не слишком доволен, что его побеспокоили. Однако лисицу не обескуражила неприветливая встреча. Наконец, вдоволь поохав и повздыхав, Гар снизошел до разговора.

— Ты знаешь язык птиц? — спросила О-ха.

— Птиц? На что они тебе сдались, эти балаболки?

— Послушай, Гар, дело важное. Попусту я не стала бы тебя тревожить. На дороге полно машин, громадных машин судя по шуму. Я встретила сойку, и она сказала, они собираются ойсграбен… или как-то так. Что это значит?

— Ойсграбен, ойсграбен… белиберда какая-то, — пробурчал барсук, раздраженно почесывая за ухом. — А… так она, наверное, сказала ausgraben. Не знаешь, что значит это слово? Мы, барсуки, частенько этим занимаемся, да и вы, лисы, тоже. Это значит копать — рыть землю. Только и всего. Ну а теперь будь умницей, иди к себе, дай мне немного погрустить. Иногда погрустить так приятно.

У Гара не произошло ничего, что могло бы повергнуть его в грустное настроение. Просто он не был расположен болтать. Ему хотелось побыть одному, — когда живешь кланом и все время окружен себе подобными, одиночество нередко бывает желанным.

Но лисица не унималась.

— Рыть? Копать землю? Но фермерские машины так не шумят! — обеспокоенно спрашивала она.

— Вот как? Может, люди надумали делать дорогу. Или строить дома.

— Дома? — По спине у О-ха пробежала дрожь. — Ты хочешь сказать, они превратят наш лес в живопырку. Там много машин, очень много. Уж конечно, они построят не один дом. Не нравится мне это. Очень не нравится.

— Не нравится, говоришь? — сердито буркнул Гар. — Так пойди запрети им. Может, послушаются. Неужели ты не знаешь — людям ничто не может помешать. Если они решили построить дома, значит, построят. И ты не изводись попусту. Может, они выстроят всего один дом. Или дорогу. Не бойся, сюда, в лес, они не сунутся. Слишком много возни — вырубать такую пропасть деревьев. Я думаю, они всего-навсего построят новую ферму, старая-то совсем обветшала. Так что не переживай попусту. И дай Гару всласть погрустить.

Но вскоре выяснилось, что люди задумали построить вовсе не ферму. Несколько недель подряд машины, окружив холм со всех сторон, без умолку гудели, пыхтели, стучали и лязгали. Теперь в лесу никогда не наступала ночь — тысячи фар разгоняли темноту. Даже жуки страдали от беспрерывного грохота и, спасаясь от него, забивались под кору деревьев. Кучи белой извести, возвышавшейся на земле, напоминали спины огромных рыб, плывущих по глиняной реке. Вскоре Лес Трех Ветров опутали дороги, размеченные столбами, между которыми протянулись разноцветные провода.

Припав к земле на опушке некогда укромной чащи, О-ха ощущала, как содрогается глинистая почва. «Почему же земля не кричит от боли, когда с нее сдирают пушистую зеленую шкуру, шелковистую и нежную, и обнажают сырую, коричневую плоть?» — удивлялась лисица. Она видела, как исполинские челюсти машин, челюсти, оснащенные стальными зубами, жадно впивались в землю и, вырвав огромный кусок, выплевывали его туда, где уже выросла бесформенная гора глины. Склоны холма покрывали теперь глубокие зияющие раны. Казалось, свирепые, неумолимые хищники терзают и мучат беззащитное существо. Мощный зверь, трясясь от злобы, сминал кусты своим носом-лопатой, превращая их в зеленую массу, ломал деревья, так что стволы их трещали, точно старые кости. Потом останки деревьев складывали в кучи и поджигали. По ночам потрескивающие костры освещали уродливую пустыню. Трудно было поверить, что совсем недавно эта вздыбленная земля жила, здесь росли травы и цветы, над ними кружились мириады насекомых, а в бесчисленных подземных ходах сновали тысячи землероек, кротов и мышей, которые теперь лишились приюта.

Быстрота и легкость, с которой машины убили живую землю, потрясли О-ха. Со страхом она ожидала, что такая же участь постигнет островок зеленых зарослей, который еще оставался в распоряжении диких животных. Неужели он тоже превратится в горы развороченной глины, среди которых не найдешь даже клочка травы?

Губительный запах людей и машин, шум разрушения проникал повсюду.

Люди обступили остатки древнего леса. Громко перелаиваясь, они копошились повсюду. Не попадаться им на глаза с каждым днем становилось все труднее: ведь густые чащи исчезли и всепроницающие огни не давали скрыться в полумраке. Однако, к удивлению О-ха, люди, работавшие на машинах, только радовались, заметив лисицу. У них и мысли не было причинить ей вред.

Увидев, что О-ха крадется мимо, люди, небольшими стайками сидевшие на земле, и не думали вскакивать и бежать за ней. Не выпуская из рук стаканов с дымящимся питьем, они указывали на лисицу и громко тявкали, но лай их вовсе не походил на те злобные, кровожадные вопли, которыми обычно встречали ее появление охотники.