Сказания и легенды Средневековой Европы

В книге Кальмэ рассказывается о какой-то даме, по имени Люпа (неизвестно, когда и где жившей), у которой был свой домашний демон, живший у ней в доме тринадцать лет и исполнявший обязанности слуги. Дух этот был злобен и коварен. Сама г-жа Люпа была им капитальнейшим образом развращена, и сверх того он побуждал ее творить разные жестокости над людьми, которые были ей подвластны.

Знаменитейший итальянский философ и математик Кардан в числе других бесчисленных весьма подозрительного свойства диковин, которые он рассказывает о себе в своих книгах, упоминает, между прочим, о том, что в его распоряжении состоял бородатый демон, которому имя было Нифус и который обучил его, Кардана, философии.

Когда Лелуайе учился в Тулузе, тогда в доме, соседнем с тем, в котором он жил, появился и долго проказил шаловливый дух, бодрствовавший по ночам и в это время выкидывавший свои штуки. Его любимою проделкою было черпание воды из колодца; на дворе целую ночь раздавался плеск воды и скрип блока, по которому бадья спускалась в колодец. Любил он также ходить по лестницам, волоча по ступеням что-нибудь очень тяжелое; но в жилые комнаты он никогда не входил и людей не трогал. Это, судя по описанию, уже почти чистый тип нашего домового.

В Париже, в тамошней семинарии, по сообщению того же Кальмэ, у одного из воспитанников завелся домашний дух, который говорил с ним, прислуживал ему, прибирал его комнату, чистил одежду. Случилось однажды, что мимо дверей его комнаты по коридору проходил ректор семинарии. Услыхав, что в комнате происходит разговор, ректор вошел туда и с удивлением увидел, что семинарист был в комнате один, никого с ним не было. «Ты с кем же это разговаривал?» — полюбопытствовал ректор. Семинарист сначала отвечал, что он один, что разговаривать ему было не с кем. Но отец-ректор ясно слышал разговор и приступил к нему вплотную, требуя объяснений. Тогда семинарист покаялся и рассказал о своем домовом. Ректор потребовал доказательств. Семинарист приказал своему невидимому служителю, чтобы он подал отцу-ректору стул, и его приказание было сейчас же исполнено. Ректор донес об этом казусе парижскому архиепископу, и владыко порешил замять это дело и не давать ему огласки. Семинариста куда-то припрятали.

Кальмэ говорит еще, что ему рассказывали, будто в знаменитом Цистерцианском монастыре (он находится во Франции в Сито — Citeaux, по-латыни Cistertium) у нескольких монахов были домашние служебные духи, которые им служили так же, как сейчас упомянутому парижскому семинаристу. Одному из этих монахов его домовой однажды с тревогою сообщил, что между несколькими другими монахами того же монастыря началась жестокая ссора и что они, того и гляди, раздерутся. Монах кинулся на место происшествия и успел предупредить побоище.

Очень интересна история одного домашнего духа, которую Кальмэ слышал от графа Деспилье. Когда этот граф служил в молодости в кирасирском полку, в чине капитана, ему случилось однажды квартировать со своим полком во Фландрии. Солдаты были расквартированы по обывательским домам. И вот однажды к капитану является один из его солдат и просит перевести его в другой дом, так как в том доме, куда его поставили, ему всю ночь не дают сомкнуть глаза какие-то черти, являющиеся по ночам в его комнату. Деспилье расхохотался, пристыдил солдата и прогнал его. Однако через несколько дней солдат снова явился к нему с такою же просьбою. На этот раз капитан взялся было за палку, чтобы хорошенько вздуть солдата, испугавшегося чертовщины, но тот спасся бегством. Наконец, тот же солдат с той же просьбой явился к Деспилье в третий раз и на этот раз объявил, что если его не переведут в другой дом, то он сбежит со службы, предпочитая быть дезертиром, нежели терпеть такие страсти, какие выпали на его долю.

Деспилье порешил пойти сам и переночевать в том доме, грозя солдату, что если он соврал, то ему плохо придется. В то же время он чрезвычайно изумлялся и не мог понять, что сделалось с этим солдатом, который был ему известен за человека далеко не трусливого десятка. И вот в тот же вечер Деспилье пошел ночевать в страшный дом. Перед сном он тщательно зарядил свои пистолеты, положил их около себя под рукою и, не раздеваясь, улегся рядом с солдатом на одной кровати. В полночь он ясно слышал, как кто-то вошел в комнату. Деспилье хотел было схватить свои пистолеты и встать, но ему не удалось сделать ни малейшего движения, потому что кровать во мгновение ока была перевернута вверх дном, а капитан и солдат очутились под нею. Деспилье пришлось сделать неимоверные усилия, чтобы выкарабкаться из-под навалившихся на него матрацев и кровати. Он подхватил свои бесполезные пистолеты и, страшно переконфуженный, не говоря ни слова своему солдату и избегая глядеть на него, убрался восвояси. Солдат был, конечно, на другой же день переведен из проклятого дома, а Деспилье впоследствии много раз рассказывал эту историю.

Кстати, передадим здесь еще историю совершенно такого же рода, случившуюся с другим, тоже французским, знаменитым воином, именно с маршалом Морицем Саксонским. Ему однажды случилось проезжать через какую-то деревню, и он узнал, что в этой деревне есть гостиница, а в гостинице одна комната, где являются привидения, которые режут путешественников, и их потом находят в постели плавающими в крови. Содержателя гостиницы уже много раз притягивали за это к суду, но так как ничто не уличало его в том, что он принимал участие в этих убийствах, то его пришлось отпускать с миром. Знаменитый победитель при Фонтенуа был человек не робкий и притом свободный от суеверий. Он охотно вступил бы в бой с целою ратью привидений. Рассказ о заклятой гостинице подстрекнул его любопытство, и он решился переночевать в той самой комнате гостиницы, которая так мрачно прославилась кровавыми трагедиями. Денщик маршала был тоже человек храбрый и решительный. Они уговорились спать и бодрствовать поочередно, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Первым улегся спать маршал; он не замедлил погрузиться в крепкий сон. Денщик добросовестно отдежурил свое время и приблизительно во втором часу ночи подошел к спящему маршалу, чтобы его разбудить, а самому улечься спать на его место. Он окликнул маршала несколько раз. Тот спал, не отозвался. Денщик тронул его за плечо, пошевелил; маршал продолжал спать. Денщик встряхнул его уж без всякой церемонии, а маршал все по-прежнему оставался неподвижным. Изумленный и испуганный этою бесчувственностью, солдат схватил свечку и подошел с нею к спавшему маршалу. Лицо спавшего было бледно, как у мертвеца, а когда солдат откинул с него одеяло, он не мог удержаться от крика ужаса, потому что буквально все тело маршала было залито кровью. Солдат тотчас же увидел и виновника этого кровопролития. На груди у маршала сидел громаднейшей величины черный паук и сосал его кровь. Солдат кинулся к камину, взял щипцы, схватил ими паука, который, видимо, отяжелев от выпитой крови, не в силах был оказать никакого сопротивления. Защемив его в щипцы, денщик бросил его в огонь. Маршал же очень долгое время не мог прийти в себя от потери крови. Так как таких пауков, которые могут источать из человека целые фонтаны крови, не водится ни в Европе и нигде на свете, то публика того времени, естественно, была склонна видеть в этом происшествии что-нибудь одно: либо злобную проделку врага рода человеческого, либо предположить, что солдат впопыхах ошибся и принял за паука вампира. А вампиры, как известно, с нечистым находятся в самом близком родстве и свойстве.

2. Феи и эльфы

Можно подумать, что в феях и эльфах поэт-народ выразил идею обмана чувств, хотел воочию показать, что может человеку привидеться под влиянием страха, настраивающего воображение на таинственный лад. Об этом можно бы заключить по мотиву, часто повторяющемуся в сказаниях о феях и эльфах. Эти существа, по обычному представлению, обоеполые, т. е. среди них есть мужской и женский пол. И конечно, дамы эльфов прельщают смертных своею обворожительною красотою, а также изяществом и легкостью своих белых одежд. Но, однако, все эти прелести оказываются простым отводом глаз. Под покровом ночной тьмы эльфа прелестна, но если ее захватит предательский рассвет, ее красота улетучивается, исчезает, подобно всякому другому ночному призраку. Вместо сверкающих глаз обозначатся темные впадины, алые щечки превратятся в мертвые кости, обтянутые кожей, исчезнет даже волна прелестных белокурых волос, и вместо нее очутится клок какой-то серой пакли.

Фея — создание по преимуществу французской фантазии. Сказания о ней разработаны здесь, по преимуществу на берегу Атлантического океана и на прилегающих к нему островах. В числе этих островов надо отметить Сен (Sein), лежащий у мыса Финистер. Отсюда разошлись самые древнейшие сказания о феях по Франции и Англии. Надо полагать, что в древности этот остров являлся таким же важным религиозным пунктом древней друидической веры, был таким же священным местом, как, например, остров Рюген у нас на Балтийском море. Рядом с сенскими сказаниями о феях широко распространились по Западной Европе скандинавские сказания о демонических существах, по типу примыкающих к феям и эльфам. На острове Сен, как пишет Помпоний Мела (автор известной книги «De situ orbis», написанной в 40-х годах до P. X.), существовал древнейший храм какого-то галльского божества, подобно дельфийскому, славившийся своим оракулом. Здесь предсказательницами, как и в Дельфах, были жрицы-девственницы, обладавшие весьма обширными чародейскими силами. В их услужении состоял какой-то особенный дух или гений, силою которого они и творили разные чудеса, например, возбуждали бури на море, могли принимать вид разных животных, исцелять всякие самые упорные болезни, а также предсказывать будущее. Вот эти-то жрицы, судя по смутному смыслу народных преданий, и послужили как бы родоначальницами всех фей, впоследствии населивших Францию и соседние страны. Размножившись (но каким путем, коли они были девственницы?..), они мало-помалу заняли весь остров Сен, и когда им на нем сделалось тесно жить, то они начали перебираться на материк и поселяться в лесах Франции, а затем соседних стран. Часть их селилась также среди гор, в скалистых местностях, также в больших владетельных замках. Впоследствии весь этот невидимый народ перекочевал куда-то далеко к северу и образовал здесь настоящее царство фей, которое называлось Авалоном. Воспоминание об этом царстве осталось в названии одного из мысов на острове Ньюфаундленд.

Авалон часто описывали древние поэты Франции. Так, в романе или поэме о Вильгельме Курносом мы находим упоминание о том, что Авалон был чрезвычайно богат, так что другого такого богатого города никогда не было и построено. Стены его были сложены из какого-то особого камня, двери в них были из слоновой кости, жилища щедро разукрашены изумрудами, топазами, гиацинтами и другими драгоценными каменьями, крыши на домах были золотые и т. д. В Авалоне процветала волшебная медицина. Здесь излечивали самые ужасные раны. После страшного боя под Кубелином знаменитый король Артур был волшебною силою перенесен сюда на излечение, и фея Моргана вылечила его.

Некоторые писатели начала Средних веков называли Авалон островом. В одном из тогдашних романов этот остров описывается как очарованное место, где все обитатели проводят время в вечном празднике, не ведая никаких забот и горестей. Самое слово Авалон сближали со словами древнебретонского языка «Inis Afalon», что значит остров яблонь.

Итак, феи пошли отсюда, с французского острова Сена. Многие старые писатели делают попытку дать определение этому слову и понятию, разъяснить, что такое фея. В Эдде говорится, что феи бывают доброго происхождения, и тогда сами они добры и оделяют людей хорошею судьбою, но что если жизнь у иных людей слагается несчастливо, то это приходится приписывать влиянию злых фей. Таким образом, обличье этих существ пред нами довольно ясно определяется. Феи были гении или демоны судьбы, от них зависело направление человеческой жизни в ту или другую сторону, смотря по желанию или настроению феи, которая присутствовала при рождении человека.

Иные определяли фею как существо женского пола, которое обладает искусством волшебства, знает тайную силу слов и заклинаний, камней и трав; а вследствие этого феи могли быть подательницами всяческих жизненных благ — молодости, красоты, богатства или же, наоборот, всяческих бед и несчастий.

Мало-помалу с течением времени представление о феях, само собою разумеется, должно было претерпевать разные видоизменения. Среди них появились злобные духи, в которых можно отличить некоторые черты, сближающие их с кикиморами. Так, например, они по ночам входили в дома, не отворяя ни дверей, ни окон, и занимались разными злобными проказами, например, выхватывали детей из колыбели, мучили их, били, иногда уродовали. Но замечательно то, что измученный, изуродованный ими ребенок наутро оказывался жив и здоров. Иной раз феи появляются по ночам в виде старых морщинистых женщин очень маленького роста, которые не делают людям никакого вреда, а напротив, справляют какие-нибудь домашние работы, вообще оказывают добрые услуги. Случалось и так, что феи принимали образ обольстительных красавиц, и соблазненные их прелестями кавалеры вступали с ними в супружество. Но при этом таинственные красавицы обязательно связывали мужчин какою-нибудь особенною клятвою; так, например, муж должен был дать торжественный обет, что никогда и ни в каком случае не может видеть их без одежды, или обязывался предоставить в их полное распоряжение один день в неделю, например, субботу, причем в этот день они могли делать что угодно, исчезать, куда им вздумается, и муж не имел права спрашивать у них отчет в их отлучках. Если эти условия соблюдались мужем, то его жизнь протекала в нерушимом благополучии, в противном же случае на него сыпались несчастья. В некоторых случаях такие таинственные супруги в некоторые дни, которые они себе выговаривали по условию, покидали человеческий образ и превращались во что-нибудь другое, например, в змей и т. д.

Любимым местопребыванием фей служат чащи лесов и источники. Так, по крайней мере, повествуется во всех средневековых поэмах и романах. Их герои всегда встречают тех фей, которые потом играют роль в их судьбе, в лесах и преимущественно около источников. Во Франции в Средние века сила минеральных вод и целебных источников приписывалась феям, которые около этих источников обитали. Жанна д’Арк, как известно, любила стоять в мечтательной задумчивости у теплого источника, находившегося около ее родной деревеньки Домреми. Этот источник, по местному преданию, начал бить из земли от удара волшебной палочки феи-благодетельницы. Такие же сказания существуют и о других минеральных водах во Франции и Англии.

Как мы уже заметили выше, феи должны быть рассматриваемы по преимуществу как демонические существа судьбы. Об этом свидетельствует бесчисленное множество сказаний об их присутствии при появлении на свет разных героев сказок и легенд. Обычно, по народному поверию, распространенному по всей Франции, феи сами без приглашения заявляются к каждому новорожденному. Но иные родители, особенно в Бретани, предпочитают не ждать, чтобы феи пришли к их новорожденному, а сами идут к ним, захватив с собою младенца. Куда именно надо идти, где найти фей, это, конечно, ни малейшим образом не затрудняет суеверного жителя Бретани. Он основательнейшим образом осведомлен об «адресе». Места, где живут феи, с незапамятных времен известны населению. Чаще всего это какие-нибудь пещеры или подземелья и вообще глухие уголки в ближайших окрестностях населенных мест. Читатели знают из множества сказок, какие ими были прочитаны в детстве, как феи являются к новорожденным, как одаряют их судьбу разными щедротами или, наоборот, вставляют в нее какое-нибудь несчастье, и потому мы не будем приводить относящихся сюда сказаний.

По французским народным сказаниям, феи охотно околдовывают мужчин. «Корригана, — говорится в одной бретонской песне, — сидела у воды и расчесывала свои длинные волосы; она расчесывала их золотым гребнем, потому что эти дамы не бедны. «Ты очень смел (с такими словами обращается она к молодому принцу или другого звания герою, который вздумал купаться в ее речке), коли решаешься возмущать покой моей воды, — сказала Корригана. — Ты за это должен сейчас же на мне жениться, иначе ты семь лет будешь сохнуть или умрешь через три года».

Воспевая пышнейшими красками красоту фей, народная фантазия, однако же, с замечательным упорством и постоянством отмечает в них всегда какой-нибудь скрытый недостаток, уродство, какой-нибудь противовес чарам красоты. Это нечто, нарушающее гармонию их образа, могло быть и чисто наружным недостатком, вроде какой-нибудь кривобокости, но бывало и внутренним, духовным недостатком. Так, прелестная Мелузина каждую субботу превращалась в змею. Фея, от которой, по преданию, произошел род Аро, обладала оленьей ногою; впрочем, она на поверку оказалась просто-напросто суккубою, т. е. чистым чертом.

К феям почти вплоть примыкают немецкие пиксы, ундины, вообще всякие демонические существа вод, в том числе, конечно, и наша русалка, а также вилы наших братьев-славян. С другой стороны, тип феи вдается в тип домового. Во французских легендах мы встречаем такие образы фей, которые приходится признать домашними духами. Так, например, фея или, как выражались писатели старого времени, «дама Абонда», обязательно вносит в те дома, которые она посещает, благоденствие и изобилие. Знаменитая фея Мелузина каждый раз, когда приходит смерть кого-нибудь из тех, кто пользуется ее покровительством, начинает испускать вздохи и стоны. В Ирландии существует верование в особых духов, так называемых «банши», в сущности, очень похожих на французских фей; эти банши точно так же оказывают покровительство некоторым семействам и домам, и если в том доме кто-нибудь захворает, то банши подходят к окнам, бьют в ладоши и испускают тревожные крики. По всей Германии распространено верование в дух, напоминающий фей и носящий у немцев имя Берты. Эта же самая Берта превращается и в тех знаменитых «белых женщин», которые интересуются судьбою очень многих знатных домов Германии, в том числе царствующих династий. Обыкновенно фамилия считается как бы под покровительством своей белой дамы. В важные и торжественные минуты жизни, например, при рождении, при свадьбах, при смерти кого-нибудь из членов рода белая дама обычно появляется в родовом замке, ее видят и начинают о ней говорить. Внезапные ее появления всегда считаются предвестником какого-нибудь важного происшествия, в особенности же кончины кого-либо из членов рода. В Люнебургской области фея называется Klage Weib; здесь она обычно предупреждает каждого обывателя о его близкой кончине. Это предупреждение чаще всего случается в сильную бурю. В самый разгар бури она внезапно появляется в виде громадной фигуры сверхъестественного роста, которая простирает руку над тем домом, где в скором времени должен быть покойник. И в эту минуту весь тот домик обыкновенно сотрясается до основания.

Этих дам, и притом разного цвета, не только белых, приурочено множество к разным местностям в северной и северо-западной Франции. Виктор Гюго в своем описании Ламаншского архипелага перечисляет разных «дам», которые живут на разных островках той местности, в особенности же в опасных для судоходства местах. Среди этих дам есть белая, серая, красная, черная. Обычно все эти дамы выходят из своих убежищ по ночам и носятся над морем при лунном свете. Иногда они между собою встречаются. Рыбаки, которым случается их видеть, очень недовольны бывают встречами с ними, которые служат предвестником неудач.

В Германии есть еще феерические существа, которые население тоже называет белыми дамами, но которые отличаются уже явно злобными свойствами. Один из фрисландских летописцев времен императора Логара говорит, что в те времена, т. е. в IX веке, вся Фрисландия была густо населена всякого рода таинственными духами и гениями, в особенности же белыми дамами или нимфами. Они жили в подземных пещерах и чаще всего появлялись перед запоздалыми путниками, перед пастухами, забредавшими со своими стадами в пустынные места. Многие из этих белых дам любили заявляться в те дома, где были роженицы; они отнимали у них новорожденных детей и уносили в свои пещеры. Что они там с ними делали — история об этом умалчивает.

В местности вокруг Неаполя распространено в простонародии верование в белую даму, которую местные жители называют разными именами — Айя, Амбриана, Кайета. Верование народа в эту Айю доходит почти до осязательности. Она считается духом благодетельным, но не личным, не фамильным, а скорее местным, областным. Ее участие явно проявляется во всех важных событиях жизни. Она, например, очень любит новорожденных детей и иногда по ночам входит в дома, качает колыбели новорожденных. Чаще всего посещает она дома по ночам и при этом внимательно осмотрит весь дом, все хозяйство, удостоверится, все ли в доме исправно, все ли хозяйственные работы сделаны как следует. Но иногда, вероятно, за неимением времени ночью, Айя совершает свой дозорный обход и среди белого дня. Семья, например, сидит в доме, каждый за своею работою: кто разговаривает, кто поет. И вдруг раздается какой-нибудь особенный стук или шорох, по которому все сразу узнают, что в дом вошла Айя. Какой-нибудь старик или старуха, люди, умудренные опытом, немедленно шикают на семейных, и те мгновенно превращаются в истуканов: кто работал — оставляет работу, кто пел — умолкает. Все сидят, не смея шелохнуться, чтобы не спугнуть добрую фею-посетительницу. И это молчание продолжается до тех пор, пока старший в семье не подаст знака, что Айя уже обошла весь дом и удалилась. Среди старых людей найдется немало таких, которые утверждают, что видели Айю своими глазами. Такие очевидцы дают описание ее внешности. Айя очень высокая дама в белом платье, покрытая развевающимся покрывалом. Лицо у нее всегда важное и серьезное, равным образом поступь и все движения. Верование в Айю в неаполитанской области началось, надо полагать, с глубочайшей древности, потому что упоминание о нем встречается еще у Виргилия.

Классификация всех этих сверхъестественных существ, которых натворила народная фантазия, вообще говоря, чрезвычайно затруднительна, и если мы здесь делаем попытку разделить их на группы, то делаем это исключительно лишь ради соблюдения внешнего порядка.

Под именем эльфов (северные народы называют их еще альфами) известны духи воздуха и земли, созданные фантазиею народов германского происхождения. У них есть некоторые общие черты с французскими феями, а также со славянскими воздушными, лесными, горными и водяными духами. У эльфов есть свой король Оберон. Можно думать, что этот Оберон иногда в представлении народа совпадает с Эрлькенигом, воспетым Гёте. Но с другой стороны, имя этого «лесного царя», как его назвал Жуковский, переводчик знаменитой баллады Гёте, весьма подозрительным образом сходится с именем адского царя монгольских сказаний Эрлик-Хана. Надо заметить, что немецкое «Konig» и монгольское «Хан» имеют совершенно одно и то же значение. Но все это мы говорим мимоходом, так как ни филологические, ни мифологические изыскания в нашу задачу не входят. Мы имели в виду только напомнить о том, что народные сказания всех европейских и азиатских народов, вероятно, с незапамятных времен приходили между собою в соприкосновение, сопоставлялись, сочетались и перепутывались.

Один древне датский писатель — Торфеус, живший в XVII столетии, приводит свидетельство какого-то исландского монаха или священника, лица, надо полагать, весьма авторитетного для Торфеуса. Этот монах будто бы со всею положительностью утверждал, что эльфы вовсе не плод досужей фантазии людей, что они действительно существуют, что они такие же Божьи создания, как и ангелы, добрые и падшие, что у них есть оба пола, как у людей, и что они могут размножаться, как люди. Об этом последнем обстоятельстве упомянутый монах заключал из того, что существуют многочисленные сказания (которые он, очевидно, принимает за несомненные факты) о брачном сожительстве эльфов с людьми. Следовательно, эльфы представляют собою как бы особый самостоятельный народ. Живут они и в замках, и в домах, и в маленьких хижинах, потому что среди них, как и среди всякого другого народа, существуют и богачи, и бедняки. И по нраву эльфы тоже могут быть всякими: злыми и добрыми, веселыми и печальными. Они спят и бодрствуют, едят и пьют, и вообще по складу своей жизни, как казалось исландскому монаху, не отличаются, да и не должны отличаться от людей ни чем иным, кроме того, что они духи.

Народы дальнего севера делили своих эльфов на группы, главным образом по образу их существования: различали полевых, водяных, лесных, горных эльфов.

В описании наружности этих существ приметы, вообще говоря, сходятся, не впадают в противоречие. Эльфов представляли себе в виде мелких существ. Когда они вытягивались во весь рост, то их головка лишь немного возвышалась над уровнем травы. У них очень большая голова, коротенькие ноги, но зато очень длинные руки. Эльфы очень проворны, ловки, смелы. Они всегда склонны к злым штукам. Они обладают всегда каким-нибудь высшим артистическим талантом; талант этот находится в зависимости от склада существования. Эльфы горные — отличные кузнецы, эльфы водяные — музыканты, эльфы воздушные — танцоры, и т. д. Танцы, судя по сказаниям, любимейшее развлечение эльфов. В светлые лунные ночи эльфы собираются толпами и пляшут хороводами по росистой траве. Само собою разумеется, что на том месте, где кружился такой хоровод, трава бывает примята в виде круглой площадки. В Дании и в настоящее время каждый деревенский житель, выйдя утром в поле и увидя такой круг примятой травы, сейчас же заключает, что на этом месте в ту ночь танцевали эльфы. Надо, впрочем, оговориться, что эти круги примятой травы, — «Elts-dans» (эльфо-пляс), как называют их датчане, — не всякому дано видеть, а видят их только люди, родившиеся в воскресенье. Впрочем, к кому эльфы благоволят, тому они дают особую книгу, по которой можно читать будущее, и обладатель такой книги овладевает способностью видеть «эльфо-плясы», хотя бы родился и не в воскресенье.

По датским народным сказаниям, эльфы живут в болотах и вообще около воды. Их мужчины обычно принимают вид крошечных старичков в широкополых шляпах. Женщины их отличаются волшебной красотой. Но интересно, что эльфа не целая женщина, а, так сказать, ее передняя половина; если же посмотреть на нее сзади, то там ничего не окажется; там просто видна какая-то черная впадина. Выходит вроде того, как если бы человека рассечь вдоль, с головы до пят, по площади, проходящей по плечам и бедрам, и всю внутренность из передней половины тела выкинуть вон. Это одно из самых странных созданий народного воображения. Однако, передний фасад снаружи в этой фантастической половинке женщины сохраняется во всем его ослепительном блеске и полон опаснейших чар, вследствие чего молодым мужчинам настоятельно рекомендуется избегать встречи с эльфянками и бежать от них, изо всех сил сопротивляясь их очарованию; а они еще усиливают это очарование музыкою, так как обладают каким-то особенным сладкозвучным инструментом. Когда же смертный, не устоявший перед соблазном, приближается к эльфянкам, они открывают рот и дуют на него, и если их дуновение до человека дойдет, то он мгновенно падает мертвым.

Водяные эльфы у датчан называются «нокке». Это духи, следящие, так сказать, за порядком в делах любви: они жестоко карают изменников и изменниц. Сверх того, нокке прекрасные музыканты и охотно берутся обучать музыке людей. За это надо им пообещать, что они, в день всеобщего воскресения, воскреснут вместе с людьми. Для объяснения скрытого смысла этого странного условия приведем здесь одно из ходячих сказаний о нокке.

Двое детей играли на берегу речки, протекавшей перед домом их родителей. Вдруг из глубины воды появился нокке, уселся на поверхности воды и начал играть на золотой арфе и петь. Дети ему сказали: «Добрый нокке, какую пользу принесет тебе твое пение, ведь ты все равно не удостоишься спасения». Услышав эти слова, нокке горько заплакал. Дети потом вернулись домой и рассказали об этом своему отцу. А отец их был священник. Он сделал своим детям выговор, упрекнул их в том, что они поступили неправильно. Он велел им вернуться обратно на берег и утешить нокке, сказав ему, что он будет спасен. Дети послушались, вернулись к реке и нашли нокке все еще сидящим на прежнем месте и плачущим. И они сказали ему: «Добрый нокке, не плачь! Наш отец говорит, что ты будешь спасен вместе со всеми другими». Как только нокке услыхал эти утешительные слова, он тотчас с радостью вновь схватил свою арфу и услаждал детей музыкою и пением до самой ночи.

Эта черта сближает датских нокке с нашими русалками, которые, по народному поверию, суть (между прочим) души младенцев, умерших некрещеными. Младенцев мертворожденных или скончавшихся без крещения русалки похищают из могильных ям и уносят в свои воды; они крадут их даже из-под порога избы. В течение семи лет в Троицын и Духов дни души этих младенцев летают по воздуху и выпрашивают себе крещения. Думают, что их можно спасти произнесением слов: «Крещаю тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа!» и ежегодными панихидами в первый понедельник Петрова поста. Если же в семилетний срок они не будут искуплены молитвами и не услышат ни от кого приведенных слов, то навсегда остаются в обществе русалок.

Вот еще рассказ, занесенный в одну из скандинавских саг. Король Суафурлами однажды, возвращаясь с охоты, заблудился в горах. На закате солнца он заметил какую-то пещеру посреди груды скал. У входа в нее сидели два карлика. Король обнажил меч и кинулся на них, но они взмолились о пощаде. Король внял их мольбе и стал их расспрашивать, кто они такие и как их зовут. Оказалось, что один из них был Дирин, а другой Дуалин. Услышав эти имена, король сейчас же вспомнил, что эти два карлика славились своим особенным искусством в выделке оружия. Он отпустил их с миром, но взял с них слово, что они изготовят ему меч с ножнами и поясом из чистого золота. Меч этот должен был резать железо и камни, как лен, и всегда обеспечивать победу тому, кто им владеет. В назначенный день король вновь явился к этой пещере, и карлики подали ему великолепно выкованный меч. Подавая его королю, один из карликов сказал, что этот меч будет бить насмерть без промаху, что при его посредстве будут совершены три великих преступления и что сам король погибнет от этого меча. При этих словах Суафурлами бросился на дерзкого карлика, чтобы ударить его, но тот мгновенно увернулся и юркнул между скал, а удар меча обрушился на камень, который был рассечен этим ударом, как глыба масла.

Под покровительством эльфов находятся некоторые деревья, например липы, которым ради этого шведские крестьяне и до сих пор оказывают некоторое внимание. Луговая трава тоже — ее семена и корни в зимнее время оберегаются эльфами черными, подземными, а всходы и вообще надземные части — эльфами светлыми.

Многочисленные сказания Германии свидетельствуют о разных талантах эльфов. Они, т. е. их дамы, бесподобно владеют веретеном, как и наши русалки, и французские феи. В Гессене народ чтит «даму» Гольду (Frau Holda), которая является чем-то вроде носительницы вешних и летних даров— цветов, плодов, муки и вкусных печений из нее; главное же ее дарование — это искусство прядения. Она поэтому представляется как бы гением пряжи, покровительницею прях; искусных и усердных она награждает, ленивых карает.

У эльфов бывают праздники, по ирландскому пове-рию, дважды в год; первый весною, второй на Рождество. Весною легендарный герой Ирландии О’Доногью вылетает на белом коне из глубины Килларнейского озера и, окруженный блестящею свитою эльфов, поднимается на небо. Кто удостоится видеть этот взлет героя, тому он предвещает великое счастье и удачу во всем. В зимний же праздник эльфы поднимают дикий шум и грохот, внушающий страх. Эти зимние их праздники у немцев известны под названием скачки бешеного охотника — Wuthender Jager.

3. Гномы, хранители кладов и т. п

Гномами называются подземные духи, по преимуществу горные, и притом минные, т. е. водящиеся в местах, изобилующих полезными ископаемыми, особенно же драгоценными металлами и каменьями. Из старых писателей, знатоков по части горного дела, авторитетом считался Агрикола (1566). Подробно описывая в своей книге «О подземных минералах» всяческие руды и способы их обработки, он не забывает упомянуть, однако, и о минных духах. Он говорит, что эти духи бывают разного вида: одни маленькие, похожие на пигмеев, другие — вроде дряхлых, согбенных старцев.

Кальмэ в своей книге приводит рассказ об одной мине в Граубиндене, в Швейцарии, которую разрабатывал в XVI веке местный богач Петер Буоль. В мине жил горный дух, который всячески мешал рабочим извлекать из-под земли руды и затруднял дальнейшую их обработку. Но Петер Буоль не очень его боялся. Когда ему надо было спускаться в шахту, он только осенял себя крестным знамением, и с ним никогда ничего не случалось. Однажды этот интересный гений, хранитель мины, что-то уж очень крупно нашумел и напроказничал; один из рудокопов, выведенный из терпения, громко и весьма обстоятельно его выбранил.

Тогда дух схватил этого рабочего за голову и мгновенно перевернул ему ее задом наперед. Рудокоп не умер от этой рискованной операции, остался жив и скоро выздоровел; но голова его так и осталась потом повернутою лицом на спину.

Агрикола тоже упоминает об одном подобном происшествии, бывшем в Анненберге, в серебряном руднике. Здесь дух — хранитель руды задавил двенадцать рабочих. Он кинулся на них, приняв вид коня, с бешеным ржанием и затоптал их насмерть. Из-за этого пришлось бросить рудник, несмотря на то, что он далеко еще не весь был выработан.

О лай Магнус насчитывает шесть групп минных духов; он не описывает их отличительных признаков и признает их всех гуртом демонами. Они появляются в особо богатых рудами местах и часто делают вид, что правят обычную рудничную работу — поднимают из шахты руду, дробят ее и т. д. Но все это, по словам ученого епископа, делается только для того, чтобы обмануть рудокопов, те, увидав старающихся чертей, подумают, что в этом месте скрыта богатая руда, начнут работы, ничего не найдут и примутся ругаться и богохульствовать, а чертям того и надо; вдобавок, во время работ черти еще навалят на них хороший обвал и передавят многих из них; а это тоже доход — души людей, скончавшихся без покаяния и напутствия.

К роду эльфов, по-видимому, надо отнести карликов Бретани и «горных человечков» (Bergmannchen) германских земель. Сходство между этими духами состоит в том, что все они величайшие мастера по части обработки металлов — волшебные слесари и кузнецы. Правда, у бретонцев и ирландцев они пользуются тоже нелестною репутациею фальшивых монетчиков. Северные сказания изобилуют россказнями о необыкновенном искусстве этих маленьких человечков в выделке, например, волшебного оружия, о чем, впрочем, мы уже упомянули.

В окрестностях Грейфсвальда, кажется, до сих пор существует еще предание среди простого народа о том, что вся эта область некогда была населена карликами. Куда они потом скрылись, в точности неизвестно, однако полагают, что они ушли в горы. В другом месте, в Пруссии, сохраняется предание о том, что и там тоже когда-то жили карлики, но были оттуда изгнаны каким-то кузнецом. Здесь мы видим отзвук как бы вражды по ремеслу. Заметьте, что карликов изгоняет кузнец, т. е. соперник по ремеслу, потому что карлики были тоже кузнецы. В других местах народное предание выражает эту мысль гораздо прямее. Так, в Рудных горах рассказывают, что там в прежнее время кузнечным делом занимались тоже карлики, но потом, когда кузнецы появились и между людьми, кузнецы-карлики были ими постепенно вытеснены. Точно такая же легенда существует в Гарце. В других местах тоже существуют легенды о карликах как о первоначальных насельниках местностей, которые с появлением людей всегда уступали им место, т. е. уходили или, правильнее сказать, исчезали неведомо куда. У нас подобные сказания приурочены к чуди и распространены по всему северу и востоку России, почти по всему Поволжью. «Желтоглазая» чудь при нашествии русских на ту область, в которой она раньше обитала, всегда уходила в землю.

Сказания об эльфах, карликах и тому подобных темных силах иногда связываются с бесчисленными рассказами о страшных домах, которые хозяева и жильцы покидают из-за того, что в них заводится нечистая сила. Подобного рода рассказ мы находим, например в «Демономании» Бодена. Вот, между прочим, какой там рассказывается случай, происшедший в Тулузе. Один ученый врач, по имени Ферве, нанял в этом городе дом; нанял он его за бесценок, потому что в нем никто не хотел жить и он давно уже был брошен: жильцов беспокоил злой дух, который поселился в этом доме. Ученый Ферве, смеявшийся над этими баснями, решил дело, как выражается Боден, по примеру греческого философа Афинодора, который тоже очень долго жил в таком доме в Афинах. В это время кто-то рассказал Ферве, что в Тулузе в местном университете учится молодой португалец, который обладал очень странным искусством показывать разные таинственные вещи на ногте у ребенка. Ферве заинтересовался этим юношей и позвал его к себе. К сожалению, у Бодена не объясняется, каким именно манером этот кудесник показывал свои штуки на ногте. Сказано только глухо, что он при своих волшебствах воспользовался содействием маленькой девочки и что когда ее спросили, что она видит (где и как видит, ничего не сказано), то она отвечала, что видит какую-то даму, очень богато одетую и разукрашенную золотом и драгоценностями, и что дама эта держит в руке факел и стоит она около какой-то колонны. После того молодой португалец посоветовал доктору, чтобы он сделал раскопки в погребе того дома, около поставленного там столба, и что он непременно отыщет в том месте клад. Доктор очень обрадовался и сейчас же приступил к работам; из чего явствует, что хотя ученый эскулап в нечистой силе сомневался, но в клады твердо верил. И вот, когда начали рыть, вдруг поднялся жестокий вихрь, который прежде всего угасил все факелы. Затем этот вихрь вырвался через отверстие погреба, ударил в соседний дом и сорвал с него часть кровли, которая и обрушилась в погреб. Кроме того, обломками, полетевшими во все стороны, разбило кувшин с водою, который какая-то женщина в то время проносила мимо. Тем дело и кончилось, и, кроме этого вихря, злой дух на первое время ничем себя не проявил. На следующий день португальский студент, которого известили о происшествии, снова явился к доктору и объяснил, что клада больше на том месте уже нет, что этот вихрь был не что иное, как злой дух, уносивший клад. При этом студент-колдун немало изумлялся тому, что нечистый не нанес никакого вреда самому доктору. Болен добавляет, что та история случилась 15 декабря 1558 года, что в этот день была прекрасная тихая погода и что он своими глазами видел те повреждения, какие вихрь причинил соседним домам.

Этот рассказ вводит нас в ряд легенд о кладах и их таинственных хранителях. Вот еще один рассказ по этой части, который мы заимствуем у того же Бодена. Дело происходило в Магдебурге. Там компания из десяти человек как-то узнала о том, что в некоторой башне зарыт клад. Как всегда в этих случаях бывает, кладоискатели заручились подробными сведениями, в каком именно месте зарыто сокровище, где и как, и в какое время надо его откапывать. И вот когда кладоискатели принялись за работу, башня обрушилась и всех их задавила насмерть.

Боден слышал от капеллана собора Богоматери (Notre Dame) в Париже рассказ о том, как он в компании с несколькими знакомыми посредством каких-то волшебных операций узнал о местонахождении клада в одной местности близ Парижа. Но когда они начали рыть этот клад, поднялся страшный вихрь, обрушил какую-то стену и их всех передавило и перекалечило. Сам почтенный капеллан был так изувечен, что на всю жизнь остался хромым.

Затем какой-то патер в Нюренберге тоже отыскал клад, т. е. его местонахождение, «при помощи сатаны», как выражается Боден. С этим вышла та же самая история. Как только он дорылся до ящика, содержащего клад, страшный вихрь развалил дом — и кладоискатель был задавлен развалинами.

Иногда черти пускают в ход и разные другие способы запугивания кладоискателей. Так, по рассказу Бодена, однажды компания кладоискателей только что было приступила к рытью клада, как вдруг раздался страшный вопль, как бы исходящий из уст человека, подвергаемого колесованию. Кладоискатели были так перепуганы, что побросали свои лопаты и пустились в бегство, а за ними по пятам гнались все время черти и нещадно били их, провожая таким образом до дома, где они жили. Черти ворвались даже в самый дом и подняли там такой рев и грохот, который жильцами дома и соседями был принят за грозу.

Путешественник XVI столетия Вильямон рассказывает такого рода случай. Когда он посетил Неаполь, он однажды в компании с другими путешественниками вздумал посетить находящуюся около города пещеру короля Салара. Взяли с собою проводника, вооружились зажженными факелами, спустились в пещеру и шли по ней, пока не добрели до какой-то ямы или рва. Тут проводник остановился и сказал, что дальше не пойдет. Когда же его спросили, почему именно он не хочет идти, он отвечал, что кто идет дальше этого рва, тот уже назад не возвращается. Так, по его словам, случилось лет за десять перед тем с одним местным аббатом и бывшими с ним французом и немцем. Водил их в пещеру этот же самый проводник. Когда дошли до рва, он предупредил их, что дальше идти не следует, но они стали над ним насмехаться, взяли каждый по зажженному факелу и начали спускаться в тот ров. Проводник не пошел с ними, а сказал, что останется там, где был, и будет ждать их возвращения. Он очень долго прождал их, но так и не дождался. Вернувшись в город без них, он рассказал об этом приключении. Родственники пропавшего аббата обвинили его в убийстве путешественников и засадили в тюрьму. Но проводнику удалось как-то оправдаться и его выпустили, а через несколько дней после того было дознано, что три погибших путешественника были колдуны, что они спускались за кладом и пали жертвами своей жадности, которая побудила их войти в связь с нечистою силою. Декор, у которого мы уже кое-что заимствовали, передает историю кладоискателя, тоже духовного лица, которого дьявол соблазнил искать клад, указав место, где он зарыт. Кладоискатель дорылся до какого-то сундука, около которого лежала страшная черная собака. Но едва нечестивый патер подошел к этому сундуку, как немедленно вместе с ним провалился сквозь землю. Свидетелем же этого происшествия был один из друзей погибшего кладоискателя, которого он пригласил с собою, но который не принимал прямого участия в деле и потому был пощажен при катастрофе.

Кальмэ рассказывает, что в одной эльзасской деревне в саду у одного из местных жителей проявился клад, и проявился весьма странным и чудесным образом. Хозяева этого сада видели, как из земли выступал какой-то сундучок. Хозяева сразу догадались, что в этом сундучке должен быть клад. Но как только они подходили к таинcтвенной шкатулке и протягивали к ней руки, она тотчас же опять уходила в землю. И эта проделка повторялась несколько раз.

Кальмэ заимствует следующую историю у греческого писателя Феофана. В начале V века до н. э. персидский царь Кабад был осведомлен о том, что где-то на границе между Индией и Персией существует таинственный замок, в котором хранится громадное количество золота, серебра и драгоценных каменьев. Кабад задумал завладеть этим замком. Но было известно, что сокровища охраняются демонами, которые к ним никого не подпускают. Персидский царь созвал целую толпу своих и жидовских магов; те усердно отгоняли демонов — хранителей клада своими заклинаниями, но оказались против них совершенно бессильны. Тогда царь вспомнил о христианах и их всемогущем Боге. Он призвал к себе христианского епископа, правившего в то время персидскою церковью, и просил его отогнать бесов, охранявших тот заколдованный замок. Епископ совершил богослужение, отправился к замку и изгнал охранявших его бесов, после чего персидский царь овладел замком и хранившимися в нем сокровищами.

На острове Мальта (повествует тот же Кальмэ) был один человек, из рабов, который утверждал, что владеет силою вызывать демонов и заставлять их открывать и указывать самые сокровеннейшие вещи. Двое мальтийских рыцарей, узнав об этом рабе, взяли его с собою и повели в какой-то замок, где, по их сведениям, должен был находиться клад. Раб-колдун произвел заклинания. Демон явился, раскрыл какой-то камень и из отверстия его выступил большой сундук. Но едва раб протянул к нему руки, как сундук снова спрятался в скалу, и эта проделка повторилась несколько раз. Колдун, наконец, оставил свои попытки и откровенно признался своим спутникам, что он совершенно ослаб и обессилел и что ему нужно бы чего-нибудь выпить, чтобы подкрепить силы. Ему дали чего-то, и он вновь приступился к тому камню. А рыцари оставались в некотором отдалении и ждали, что будет. Через несколько времени им послышался какой-то подозрительный шум. Они бросились к тому месту, где был заклинатель: они нашли его мертвым и распростертым на земле, а все тело его было сплошь покрыто крестообразными надрезами, как бы сделанными ножом. Рыцари отнесли его на берег моря, привязали к его ногам тяжелый камень и бросили его в море. Тем их приключение и окончилось.

На той же Мальте было еще несколько подобных приключений с кладами. Тогдашние жители острова, мальтийские рыцари, вели беспрестанные войны с неверными, и у них скоплялось великое множество всяких сокровищ. Кроме того, они очень охотно предавались изучению тайных наук, т. е., другими словами, более или менее входили в сношение с темными силами. При таких условиях среди населения острова, разумеется, могло возникнуть множество сказаний о кладах, и притом заклятых по всем правилам искусства. Отсюда и множество легенд о кладоискателях и их приключениях. Так, рассказывали про одну старуху, что ее какой-то дух уведомил о кладе, зарытом в погребе в ее собственном доме. Клад же этот, по словам духа, принадлежал какому-то важному рыцарю. Дух и внушил старухе, чтобы она отправилась к тому рыцарю и его известила об этом кладе. Старуха пошла к рыцарю, но не могла добиться, чтобы он ее принял и выслушал. Так она и вернулась от него ни с чем. А между тем на следующую же ночь дух снова явился к ней и настаивал, чтобы она известила рыцаря. Старуха начала было отказываться, ссылаясь на то, что рыцарь не желает ее принимать. Но дух-известитель начал ее мучить и истязать и заставил снова пойти к рыцарю. На этот раз испуганная старуха добилась аудиенции и рассказала рыцарю об всем. Рыцарь ей поверил, захватил с собой людей с кирками и лопатами и отправился к ней в дом. Начали рыть, но в скором времени из вырытой ямы хлынуло такое громадное количество воды, что работу пришлось бросить. Рыцарь после того рассказал обо всем этом великому инквизитору, и тот хотя взглянул на его попытку как на великий грех, но все же дал грешнику свое пастырское отпущение, а историю эту повелел занести в летописи инквизиции. И вот много лет спустя после того было решено расширить площадь пред соборною церковью. С этой целью были приобретены дома окрестных жителей, и в число их попал дом той самой старухи, где рыцарь искал свой клад. Когда сносили этот дом и рыли землю, то как раз и нашли тот самый клад, который искал рыцарь. Тогда из-за этого клада начался спор между главою мальтийского ордена и монахами, владевшими собором. Каждая сторона предъявляла свои законные права на этот клад. Рыцари опирались на то, что весь остров принадлежит им, значит, им же принадлежат и все сокровища, скрытые в недрах земли; монахи в свою очередь утверждали, что клад, найденный на их участке земли, им и принадлежит. Обратились к суду папы, и тот присудил клад рыцарям. А тем временем в дело вступился еще и тот рыцарь, которому клад принадлежал первоначально, как уверял дух, явившийся той женщине, владелице дома с кладом. Он сослался на запись о своем кладоискательстве, и хотя этим не доказал своих прав на клад, но зато (заключает Кальмэ) этим было доказано, что демон знал о том сокровище и стерег его.

В начале XVIII столетия в Страсбурге произошла история, которая в свое время наделала много шума. В то время там жил очень известный музыкант Каваллари, родом венецианец. В один прекрасный день Каваллари попросил у начальства разрешения произвести раскопки в старинном монастыре, разрушенном еще во время войн, возникших при реформации. Музыкант объяснял свое желание тем, что в этих развалинах надеялся найти клад. Узнал же он об этом кладе от одной женщины, которая много раз видела в тех развалинах призрак старого патера, весьма почтенной наружности, в богатой, расшитой золотом одежде, который бросал перед собою целую груду камней. Женщина эта неизвестно путем каких умозаключений пришла к убеждению, что в развалинах непременно должен скрываться клад, и сумела заразить этою своею уверенностью итальянского музыканта. Разрешение производить раскопки ему было дано. Он произвел эти раскопки, и они увенчались полным успехом: нашли много глиняных горшков, наполненных монетою XIV и XV столетий.

4. Призраки и привидения

Мы вступаем в область чрезвычайно любопытную и захватывающую внимание каждого, кто более или менее склонен к чудесному, — вступаем в мир мертвецов, привидений и призраков. Здесь нам придется быть особенно осторожными, чтобы не выйти из границ нашей задачи и остаться в области сношений человека с нечистою силою. Об этом мы и будем, конечно, всемерно стараться. Но просим все-таки заранее о снисхождении читателей ввиду чрезвычайной сбивчивости предмета: иногда по запутанному изложению какого-нибудь благочестивого демонолога XV или XVI столетий трудно с точностью заключить об участии или неучастии в передаваемом им происшествии нечистой силы.

Вот, например, факт из области россказней о привидениях, передаваемый Гул аром, книга которого уже дала нам такую богатую жатву.

В Германии, в Гальберштадте, жил очень богатый человек, жил роскошно, открыто, не отказывая себе ни в каких удовольствиях и в то же время не прилагая ни малейших забот о спасении своей души. Однажды у него исторглось весьма нечестивое желание: в разгар веселого пира он вдруг с увлечением вскричал, что если бы ему все время так жить, как он теперь живет, то ему бы и никакого Царствия Небесного не надо. Через несколько дней после этой выходки он захворал и умер. И вот немного времени спустя после его смерти в его роскошном доме начали появляться призраки, которые так беспокоили всех живших в доме, что те мало-помалу разбрелись кто куда. Чаще всего видели ночью, что громадные залы дома ярко освещались и покойный богач появлялся в них роскошно одетый и окруженный толпою гостей. Вся эта компания усаживалась за столом, покрытым винами и яствами; стол окружала толпа служителей с факелами в руках. Часто также в доме во время этих загробных пиров раздавалась громкая музыка. И все благочестивые люди города были убеждены, что эти чудеса происходят по особому произволению Божию. Бог дозволял нечистому духу устраивать эти призрачные пиры в назидание богатым сластолюбцам.

По части явлений мертвецов одна из самых странных историй передается в книге Гулара, который сам заимствует ее из книги Камерариуса «Исторические размышления». «Одно лицо, достойное веры, — повествует Камерариус, — много путешествовавшее по Азии и Египту, рассказывало о том, что в Египте, в окрестностях Каира, есть кладбище, где мертвые выходят из своих могил. Обычно это происходит в известный день в марте месяце. Местное население знает давно об этом чуде и потому в тот день, когда оно происходит, на кладбище собираются толпы народа. Покойники вылезают из земли, как бы выталкиваемые из нее какою-то невидимою силою. Появление их совершается очень медленно, мало-помалу. В одном месте из могилы начинает, например, выставляться рука, из другой могилы — нога. Иные покойники выставляются до половины тела; но редко случается, чтобы покойник выставился весь целиком. Побыв некоторое время вне своих могил, все эти мертвецы или, лучше сказать, разные части их тела, начинают вновь с тою же медлительностью погружаться назад в землю и мало-помалу вновь скрываются под нею». Камерариус, по его словам, расспрашивал об этом факте всех достоверных лиц, которым случалось бывать в Египте, и все они будто бы совершенно подтверждают полную несомненность этого известия. Иные из них сами были свидетелями этого чудесного выглядывания мертвецов из своих могил; другие хотя и не были свидетелями происшествия сами, но подтверждают, что в Каире все население поголовно знает об этом, так как почти каждый видел это своими глазами.

Между прочим, Камерариус ссылается на книгу итальянского путешественника Луиджи ди Джованни, который был в Египте и видел описываемое чудо. Вот как он о нем рассказывает. 25 марта 1540 года этот итальянский путешественник с несколькими своими знакомыми и в сопровождении отряда янычаров отправился из Каира на небольшую голую горку, находящуюся верстах в двух от города. На этой горке, по преданию, находилось прежде кладбище. Ежегодно в этот день марта на горку собирается бесчисленное множество народа, чтобы видеть, как мертвецы поднимаются из своих могил. Начиналось это выхождение из могил в четверг, продолжалось всю пятницу и кончалось в субботу. Тела появлялись из могил в том виде, как их хоронили в древности, т. е. обвитые погребальными пеленами. Ни одно из этих тел не становилось на ноги и не двигалось; из-под земли появлялись только части тела: рука, нога, бедро. Все это совершалось на глазах у народа. Любопытствующие могли нагнуться и ощупать рукою выставившуюся часть тела мертвеца. Итальянец передает еще, что чем дальше зритель отходит от могилы, тем резче представляются ему выставившиеся части мертвецов. И в какую сторону ни повернись, говорит он, повсюду видны выставляющиеся из-под земли руки, ноги и другие части трупов. Народ собирается в эти дни громадными толпами на то место главным образом в чаянии чудесного исцеления болезней. Неподалеку от горки есть какое-то озерко или болотце, и люди верят, что если водою из этого болотца обмыть больного с четверга на пятницу, то он исцелится. Сам итальянец этих исцелений не видел, а передает только факт глубокой веры в них каирского населения. Любопытно отношение самого Камерариуса к этому явлению. Принимая самый факт за несомненный, он отказывается дать ему какое бы то ни было толкование. Он держится того мнения, что это своего рода воскресение мертвых может быть и проделкою сатаны, и в то же время можно, дескать, рассматривать как зрелище, устраиваемое Богом в поучение местному языческому населению, дабы внушить ему понятие о будущей жизни и воскресении мертвых. Посему, дескать, предоставляем читателям судить это явление и истолковывать его, как им самим заблагорассудится.

Вообще историй о явлении мертвецов, а главным образом о душах умерших людей, испытывающих разные затруднения по части своего благоустройства на том свете, в Средние века и последующие столетия ходило бесчисленное множество. Масса этих рассказов записана в книгах тех авторов, которыми мы до сих пор пользовались, но мы не решаемся пересказывать их здесь, находя их неподходящими к нашей задаче.

Души умерших появляются повсюду и при всевозможных обстоятельствах, чаще всего в жилых домах. Лафатер, из которого мы уже кое-что извлекли, в своей книге о явлении духов тщательно перечисляет обстоятельства их появления. Иногда, говорит он, люди, живущие в доме, не замечают появления духа, ибо оно для них ничем не обнаруживается, но животные ясно чуют его; так, например, собаки обнаруживают явное беспокойство, прижимаются к ногам своих хозяев, дрожат, взвизгивают, «ибо они очень боятся духов», объясняет Лафатер. В другой раз духи, не показываясь людям, все же явно обнаруживают свое присутствие шумами, стуками, передвижением вещей, шагами, раздающимися в комнате, и т. д.; иные шкодливые духи стаскивают со спящих одеяла. Случалось, что видели знакомых людей в каком-нибудь совершенно необычном образе, например, окруженных пламенем, и вскоре вслед за тем узнавали, что люди эти умерли. Бесчисленны рассказы о тех мучениях, которым подвергаются убийцы, разбойники, тираны, вообще всякого рода душегубы, которым являются души загубленных ими людей. По этой части стоит только вспомнить мучительные галлюцинации Иоанна Грозного. Некоторые старые писатели удостоверяют, что известны случаи, когда при приближении убийцы к трупу убитого на этом трупе вдруг выступал пот или изо рта у него появлялась пена, и вообще убитый как бы старался отметить своего убийцу каким-нибудь кидавшимся в глаза признаком. Далее существует множество рассказов о том, как мертвые являлись живым, своим друзьям и близким, и предупреждали их о каком-нибудь грядущем событии, чаще всего об угрожающей опасности и смерти. Так, например, у Саллюстия упоминается о том, что погибший народный трибун, знаменитый Тиверий Гракх являлся своему брату Каю и предупреждал его, чтобы он не принимал на себя этой гибельной должности, так как ему грозит та же участь. Рассказывается еще о знаменитом арабском враче Альбамаруне, что когда ему случилось сильно захворать какою-то болезнью, от которой он не знал средств, то ему явился во сне один умерший друг, тоже врач, и посоветовал лекарство от болезни, подействовавшее вполне успешно. Упоминаем вкратце обо всех этих россказнях, не решаясь входить в подробности, потому что связь подобных происшествий с чистою чертовщиною представляется сомнительною.

Однако в числе этих повестей о выходцах с того света есть и такие, в которых мрачная тень нечистого более или менее ясно выступает на сцену. Таков, например, рассказ о нечестивом папе Бенедикте IX (1033–1048). После своей смерти он часто появлялся, и его тень многие видели. Вид ее был ужасен. Чаще всего усопший пастырь являлся в виде страшного медведя с ослиным хвостом, но с своею собственною человеческою физиономиею. Иные вступали в беседу с этою страшною тенью. На вопрос о том, чего ради он был так жестоко обработан, дух папы обычно ответствовал, что он осужден бродить в образе зверя после своей смерти, потому что он при жизни вел себя, как дикий зверь, потому и предан во власть адову.

У Лелуайе записан рассказ о какой-то индианке, перувьянской уроженке, которая, подобно вышеупомянутому папе, тоже являлась после своей смерти в самом ужасном виде, вся в огне, который снопами извергался у нее изо рта, из ноздрей и из всех сочленений тела. На вопросы людей, которым она являлась, о причинах всех этих ужасов, с ней происходящих, она говорила, что умерла она грешницей и притом без покаяния и напутствия, а посему и угодила непосредственно в ад.

В этих рассказах мимоходом доставалось и злым еретикам-лютеранам. По этой части в книге Тайленье о явлении духов приводится такой рассказ. Супруга одного орлеанского жителя, заразившаяся Лютеровою ересью, чуя приближение смерти, просила мужа, чтобы он похоронил ее без обычного колокольного звона, без отпевания, словом, без соблюдения обрядов католической церкви. Муж исполнил последнюю волю своей супруги и ее неотпетое тело похоронил в одной монастырской церкви, где раньше были погребены ее родители. Но в ту же ночь в церкви поднялся неистовый шум и гром. Оказалось, что это душа умершей еретички забралась под самый купол храма и там буянила. Монахи того монастыря сейчас же предупредили родственников покойной, что это ее душа, так как она погребена неотпетою, производит весь этот шум. В церкви собрался народ. Стали опрашивать мучающуюся душу, чего ради она так тревожится, и душа внятным голосом ответила, что она осуждена на вечные мучения за то, что она предалась Лютеровой ереси.

Затем в рассказах о мертвецах приходится выделить особую группу, именно сказания о вампирах, которые уже несомненно относятся к области сношений человека с нечистою силою, так как по общераспространенному народному верованию каждый вампир при жизни был колдуном или, по крайней мере, превращен в вампира злобным колдовством.

Классическою страною вампиризма надо считать область Карпат: Венгрию, Буковину, Галицию, Силезию, и наш русский юго-западный угол. Рассказы о вампирах существуют в этих областях с незапамятных времен, и мы находим множество этих рассказов в книгах авторов, которыми мы до сих пор пользовались, главным образом в «Трактате о явлениях духов» аббата Кальмэ.

По определению Кальмэ, вампирами в Венгрии называются особые привидения, именно души людей, умерших иногда уже за много времени перед тем, как обнаруживается их вампиризм. Эти беспокойные покойники выходят из своих могил чаще всего по ночам и всячески истязают и беспокоят живых. Иной раз вампир ограничивается тем, что громко стучит в двери и окна. Но его обычная проделка, самая для него характеристическая, состоит в том, что он высасывает кровь из живых людей. Подвергаемые такой варварской операции люди чрезвычайно быстро лишаются сил, слабеют и скоро умирают. Слово вампир, или упырь (Кальмэ пишет «oupire»), по словам нашего автора, славянское и означает пиявка. Затем он упоминает о том, что обычно изобличенному упырю местное население, откопав его из могилы, либо отрезает голову, либо протыкает сердце, либо сжигает его целиком. Вот несколько историй о вампирах, собранных в книге Кельмэ.

В одной деревне умирает женщина. Ее как следует отпевают, напутствуют и закапывают на кладбище, как и всякого другого покойника. На пятый день после ее смерти то один, то другой житель деревни слышит страшный и необычайный шум и видит какой-то призрак, беспрестанно меняющий свою внешность; он перекидывается то в собаку, то в человека. Он является в дома жителей, накидывается на них, хватает их за горло и принимается их душить или сдавливать их живот, доводя их до изнеможения; иных бьет, ломает. Все подвергающиеся нападению впадают в страшную слабость, бледнеют, тощают, не могут двинуть ни рукой, ни ногой. Страшный призрак не щадил и домашних животных; так, например, связывал коров хвостами, мучил лошадей, которые оказывались покрытыми потом и выбившимися из сил, словно на них кто-то ездил до изнеможения. Местное население, конечно, приписало все эти проделки вампиру, и в этом вампире узнано ту самую женщину, о которой было упомянуто вначале.

В одной чешской деревеньке умер пастух. Через несколько времени после его смерти местные жители начали слышать голос этого пастуха, выкликавший их имена. И кого этот голос выкликал, тот в скором времени умирал. Бывалые мужички тотчас сообразили, что пастух этот был колдун и после смерти, как водится, превратился в упыря. Порешив на этом, они немедленно вырыли покойника, который, к их неописанному ужасу, оставался совсем как живой, даже говорил. Мужики немедленно проткнули его насквозь деревянным колом (по всей вероятности осиновым; осина почему-то считается наиболее подходящим материалом для выделки этих кольев; вероятно, это находится в связи со сказанием о том, что на осине повесился Иуда), но проткнутый мертвец проявил к проделанной над ним жестокой операции не более чувствительности, чем жук, посаженный на булавку. Он насмехался над своими мучителями, благодарил их за то, что они дали ему хорошую палку, что ему будет теперь чем обороняться от собак. В ту же ночь он опять встал и всю ночь пугал народ, а несколько человек даже удавил. Тогда призвали палача и поручили ему распорядиться со строптивым покойником. Его взвалили на телегу и повезли в поле, чтобы там сжечь. Покойник бешено ревел и двигал ногами и руками, как живой. Когда перед сжиганием его вновь всего истыкали кольями, то он ревел ужасно и из него текла в большом количестве алая кровь, как из живого. Сожжение оказалось вполне радикальной мерой: злой покойник после того уже никого не беспокоил.

В одной деревеньке в Силезии умер шестидесятидвухлетний старик. Через три дня после смерти он внезапно явился в своем доме, разбудил своего сына и попросил у него есть. Сын накрыл стол, подал пищу. Старик наелся и ушел. На другой день сын, конечно, рассказал всем об этом происшествии. В ту ночь старик не появлялся, но на следующую ночь опять пришел и опять просил есть. Угощал ли его на этот раз сын или нет, об этом история умалчивает, достоверно только то, что этого человека, т. е. сына, нашли наутро в постели мертвым. И в тот же день пятеро или шестеро других обывателей деревни вдруг как-то таинственно расхворались и через несколько дней один за другим умерли. Жителям стало ясно, что в деревне шкодит упырь. Чтобы его распознать, начали разрывать могилы всех свежих покойников и, конечно, добрались до того, кого было надо. Это и был тот старик, отец первого пострадавшего, которого нашли мертвым в постели. Он лежал в гробу с открытыми глазами, с красным, как бы налитым кровью лицом. Труп дышал, как живой человек, и вообще отличался от живого только неподвижностью. Его, как водится, проткнули осиновым колом и сожгли.

В одной деревне в Венгрии был задавлен опрокинувшимся возом крестьянин по имени Арнольд. Через месяц после его смерти внезапно скончались четверо его однодеревенцев, и обстоятельства их смерти явно указывали на то, что их сгубил упырь. Тут вспомнили, как покойный Арнольд рассказывал о том, что его когда-то в прежнее время мучил вампир. А по народному верованию, каждый человек, который подвергается нападению вампира, сам в свою очередь рискует сделаться вампиром. Отметим тут одну любопытную подробность. По рассказу покойного Арнольда, он избавился от тяжкой болезни, причиненной ему вампиром, тем, что ел землю, взятую из могилы того вампира, и натирался его кровью. Однако эти средства хотя и избавили его от смерти, но не воспрепятствовали тому, что он сам после смерти превратился в вампира. И действительно, когда Арнольда отрыли (а это произошло через сорок дней после смерти), труп его являл все признаки вампиризма. Труп лежал, как живой: свежий, красный, налитой кровью, с отросшими за сорок дней волосами и ногтями. Кровь в нем была алая, свежая, текучая. Местный старшина, человек, как видно, умудренный опытом в обращении с упырями, прежде всего распорядился загнать мертвецу в сердце острый осиновый кол, причем мертвец страшно взвыл; после того ему отрубили голову и все тело сожгли. На всякий случай, предосторожности ради, совершенно так же поступили с теми четырьмя крестьянами, которых уморил Арнольд. И однако же, все эти предосторожности ни к чему не привели, потому что люди продолжали гибнуть в той деревне еще в течение пяти лет. Местное начальство и врачи долго ломали себе голову над вопросом, каким манером в деревне могли проявиться упыри, когда в самом начале, при первом их появлении, были приняты такие капитальные меры предосторожности. И вот следствие раскрыло, что покойный Арнольд погубил не только тех четырех крестьян, о которых сказано выше, но, кроме того, еще несколько голов скота. И люди, которые потом ели мясо этого скота, заразились вампиризмом. Когда это было установлено, тогда разрыли до сорока могил всех тех покойников, которые за все это время умирали сколько-нибудь подозрительною смертью, и из них семнадцать оказались упырями. С ними, разумеется, и обошлись по всем правилам искусства, и после того страшная эпидемия прекратилась.

Сам Кальмэ был чрезвычайно заинтересован этими рассказами о вампирах. Ему было желательно их проверить по показаниям очевидцев, на которых он мог бы положиться. С этою целью он обратился с письмом к одному своему знакомому, служившему в Сербии в свите герцога Карла-Александра Виртембергского, бывшего в то время вице-королем Сербии. Этот офицер прислал аббату Кальмэ подробное письмо, в котором уверяет его самым положительным образом, что все обычные рассказы о вампирах и все газетные сообщения о них, какие в то время появлялись, заслуживают полного доверия, и если иногда в пересказах о них вкрадываются преувеличения, то все же основа их остается верною. Чтобы окончательно убедить в этом Кальмэ, его корреспондент рассказывает в своем письме самый свежий случай обнаружения вампиризма. Как раз около того времени в одной сербской деревне близ Белграда появился упырь, который производил опустошения среди своей родни. Автор письма при этом замечает, что упырь нападает преимущественно на своих близких, оставшихся в живых, на собственных братьев, детей, племянников, внуков и т. д. Так вел себя и тот упырь, о котором донесли в Белград. В донесении сообщалось, что упырь этот умер уже несколько лет тому назад, и с тех пор систематически опустошает ряды своей многочисленной родни. Получив это известие, герцог Виртембергский сейчас же снарядил в ту деревню целую комиссию для исследования дела на месте. В состав ее вошли ученые, врачи и богословы, много военных. Отправилась она в сопровождении отряда гренадер. По прибытии на место комиссия собрала сведения путем опроса местных жителей. Все они в один голос показали, что упырь свирепствует уже давно и успел истребить большую часть своей родни; в последнее время он отправил на тот свет трех племянников и одного из братьев; потом напал на племянницу, красивую молодую девушку, к которой являлся уже два раза по ночам пить ее кровь. Девушка уже настолько ослабела от этих кровопусканий, что ее смерти ожидали с минуты на минуту. Комиссия в полном составе, сопровождаемая громадною толпою народа, при наступлении ночи отправилась на кладбище, где местные жители сейчас же указали могилу подозреваемого упыря, который был похоронен уже почти три года тому назад. Над могилою все видели какой-то огонек или свет, напоминавший пламя лампы, но только слабое и бледное. Могила была вскрыта, затем открыли и гроб. Покойник лежал в нем, как живой и здоровый человек, «как каждый из нас при этом присутствовавших», говорит в своем письме корреспондент Кальмэ.

Волосы на голове и на теле, ногти, зубы, полуоткрытые глаза держались крепко и прочно на своих местах; сердце билось. Труп был извлечен из гроба. В нем было заметно некоторое окоченение, но все же все члены были совершенно гибки, а главное, целы и невредимы, как у живого; на всем теле при осмотре не оказалось никаких следов разложения. Положив труп на землю, его пронзили насквозь против сердца железным ломом. Из раны появилась жидкая беловатая материя, смешанная с кровью (то, что современные врачи называют ихорозным гноем); но скоро кровь начала преобладать над гноем и вытекала в изобилии. Это выделение не распространяло никакого дурного запаха. Потом трупу отсекли голову, и из отруба опять-таки в изобилии вытекал такой же беловатый гной, смешанный с кровью. Наконец, труп бросили назад в могилу и засыпали большим количеством извести, чтобы ускорить его разложение. После того девушка, племянница упыря, не погибла, как все ожидали, а напротив, начала очень быстро оправляться. Она также была осмотрена врачами. Оказалось, что на том месте, откуда упырь высасывал кровь, остался очень небольшой знак в виде синеватого или багрового пятнышка. По-видимому, упырь неразборчив к месту кровоизвлечения, т. е. высасывает кровь откуда попало. Но иногда в народных сказаниях указывается на то, что ранки, наносимые упырем, всегда оказываются против сердца. В заключение корреспондент Кальмэ упоминает о том, что свидетелями всего описанного им были, кроме членов комиссии и местного населения, многие почтеннейшие белградские граждане; всех же очевидцев было 1300 человек. Нам неизвестно, когда было писано это письмо, но несомненно, что оно относится к первой половине XVIII столетия, ибо в это время вышла в свет книга Кальмэ.

Далее в его книге приводится еще какое-то письмо, автор которого называет своего корреспондента двоюродным братом. В письме говорится, что его автор долгое время жил в Венгрии, в тех местах, где то и дело обнаруживаются упыри и где о них ходит бесчисленное множество рассказов. Осторожный автор оговаривается, что из тысячи подобных россказней едва ли хоть одна заслуживает полного доверия, но что за всем тем существуют точно установленные факты, устраняющие якобы всякое сомнение в том, что в Венгрии упыри действительно существуют. Присутствие их обычно проявляется в том, что кто-нибудь из местных жителей совершенно внезапно и без всяких видимых причин ослабевает, лишается аппетита, быстро тощает и дней через десять или недели через две умирает. При этом у больного не обнаруживается никаких других болезненных припадков, вроде, например, жара, озноба и т. д.; вся хворь состоит в том, что человек, что называется, тает с часу на час и умирает. Когда проявляется такой таинственный больной, местное население с полной уверенностью заключает, что его по ночам посещает вампир и пьет его кровь. Сами больные обычно рассказывают, что за ними во все время болезни ходит по пятам какой-то белый призрак, ходит и не отстает, словно тень. Автор письма упоминает о том, что одно время он со своим отрядом стоял в Темешваре. Он служил в этом отряде офицером. И вот случилось, что двое людей из его отряда погибли именно от такой таинственной болезни, а вслед за ними захворало еще несколько человек. По счастью, капрал отряда оказался человеком бывалым и опытным и живо прекратил начавшуюся эпидемию чрезвычайно оригинальным способом, который обычно применяется в той местности. Отыскивают мальчика, в нравственной чистоте которого не существует никаких сомнений, и сажают его верхом на черного, без всяких отметин, жеребенка, точно так же еще не тронутого растлением нравов. В таком виде юношу заставляют ездить по всему кладбищу, так, чтобы конь шагал через могилы. Конь совершенно беспрепятственно идет через могилу обыкновенного покойника, но через могилу упыря он переступить не может; перед нею он останавливается, и сколько бы его ни хлестали кнутом, он не трогается с места, фыркает, пятится. По этим приметам распознают могилу упыря. Эту могилу сейчас же разрывают и обычно находят человека, который ведет самую сытую и спокойную жизнь. Труп хотя и не шевелится, но имеет вид не мертвого, а спокойно спящего человека. Ему нимало не медля отрубают голову; из трупа вытекает большое количество алой свежей крови. Кто взглянул бы на обезглавленный труп в этот момент, тот, без сомнения, остался бы уверен, что сейчас только отрубили голову живому, здоровому, крепкому человеку. Отрубив голову покойнику, его вновь зарывают, и тогда его злодейства прекращаются, а все люди, перед тем заболевшие, быстро выздоравливают. «Так случилось и с нашими захворавшими солдатами», — заключает автор письма.

Закончим эти россказни о вампирах любопытным происшествием в Варшаве, о котором повествует тот же Кальмэ, хотя, к сожалению, не упоминает, когда оно случилось. Интерес этого случая состоит в том, что тут упырем оказался католический ксендз. Дело в том, что незадолго до своей смерти он заказал шорнику узду для своей лошади, но умер, не дождавшись от мастера этой узды.

Вскоре после своей смерти он в одну прекрасную ночь вышел из могилы в том самом виде, в каком был погребен, т. е. в духовном облачении, явился к себе на конюшню, сел на своего коня и по улицам Варшавы на виду у всех жителей отправился к шорнику, у которого была заказана узда. Самого шорника в это время дома не было, была только его жена, разумеется, до смерти перепугавшаяся, когда перед ней предстал этот заказчик с того света. Баба крикнула мужа, который был неподалеку, и когда тот прибежал, ксендз потребовал от него свою узду. «Но вы же умерли, отче ксендз!» — пролепетал шорник. «А вот я тебе, пся крев, покажу, как я умер!» — вскричал упырь и отвесил бедному шорнику такую затрещину, что тот через несколько дней умер. Вампир же благополучно вернулся к себе в могилу.

Теперь, покончив с вампирами, передадим еще несколько рассказов о призраках. Мы затрудняемся дать точное определение этому слову «призрак», т. е. выделить его в особую группу в мире духов. Будем подразумевать под призраком всякое явление, которое трудно с положительностью отнести в другую из числа рассмотренных нами групп.

Вот, например, история одного испанского рыцаря, передаваемая испанским писателем Торквемадо. Рыцарь этот влюбился в монахиню и так успешно повел дело, что добился от нее свидания. Но для того чтобы проникнуть к своей возлюбленной, рыцарь должен был пройти через монастырскую церковь, а из нее уже в то место, где монахиня должна была его ожидать.

Рыцарь успешно подделал ключи к дверям этой церкви. В условленное время ночью он отправился верхом к этому монастырю. Не доезжая монастыря, он слез с коня, оставил его в безопасном месте, а сам дальше пошел пешком. Подойдя к церкви, он отворил ее поддельным ключом, и когда вошел внутрь, то был поражен совершенно неожиданным зрелищем: церковь была ярко освещена и наполнена толпою духовенства, которое торжественно совершало отпевание какого-то покойника. Рыцарь, оправившись от первого смущения, подошел поближе, чтобы посмотреть, кого хоронят. Всмотревшись в лица духовенства, совершавшего службу, он снова был чрезвычайно изумлен тем, что не видел ни одного знакомого, хотя он, как житель той местности и постоянный посетитель монастыря, знал всех в лицо. Подойдя к одному из монахов, он спросил, кого это хоронят? Монах отвечал, что хоронят такого-то рыцаря, и при этом как раз назвал его самого, т. е. героя этого происшествия. Храбрый рыцарь расхохотался в ответ на эти слова и сказал монаху, что он ошибается, что рыцарь, которого он назвал, слава Богу, жив и здоров. Но монах спокойно возразил, что он вовсе не ошибается, что покойник, которого они отпевают, есть именно тот самый рыцарь, которого он назвал. Изумленный рыцарь обратился к другому монаху с тем же самым вопросом и получил от него тот же самый ответ. Охваченный невольным волнением и страхом, рыцарь сейчас же вышел из церкви, нашел своего коня, сел на него и поехал домой. Но тут он, к своему неописанному ужасу, заметил, что за ним по пятам следуют два огромных черных пса. Рыцарь выхватил меч и замахнулся на собак, но те, нимало этим не смущаясь, продолжали бежать за ним. До дому он добрался едва живой. Служители сняли его с лошади, ввели в дом, уложили в постель. Но в эту минуту в комнату ворвались те две черные собаки, которые гнались за ним, бросились на него, задушили его и разорвали на части, прежде чем ошеломленные домашние успели оказать ему защиту.

Тот же автор рассказывает о другом испанском рыцаре или дворянине по имени Антонио Куева, который чуть не всю жизнь был истязаем разными призраками и путем этого постоянного общения с ними так закалился, что почти перестал обращать внимание на них. Однажды ночью он, лежа в кровати, читал книгу и вдруг услышал, что под кроватью кто-то шевелится. Он опустил книгу, приподнялся, чтобы заглянуть под кровать, и в это время увидел высунувшуюся из-под кровати черную руку, которая схватила подсвечник и бросила его на пол, так что свет погас. Затем рыцарь слышал, как из-под кровати кто-то вылез, лег рядом с ним на кровать, охватил его и стал давить. Началась отчаянная схватка между живым человеком и призраком. Шум борьбы и крики рыцаря разбудили весь дом. Люди вбежали в спальную со свечами и нашли рыцаря в постели, совершенно изнемогавшего, всего в жару и облитого потом. А страшный черный призрак, который с ним боролся, исчез неведомо куда. Таких рассказов существует великое множество, но мы не будем их здесь передавать, потому что участие в них нечистой силы по большей части остается под некоторым сомнением.

5. Колдуны, колдовство и оборотни

Колдуны и колдовство, само собою разумеется, являются центральным местом предмета, который мы обрабатываем в нашей книге. Сношение человека с нечистою силою ни в чем другом так ясно не обозначается и не характеризуется, как в колдовстве. Колдун в эпоху христианства явил собою ясный след переживания древнего язычества. Колдун мог быть рассматриваем как жрец древнего языческого культа, специально преданный служению злобным божествам и играющий роль посредника между ними и людьми. А так как в христианское время древнее злобное божество было перечислено в ведомство адских сил, т. е., попросту говоря, превратилось в черта, то и служитель этого божества сделался богоотступником, врагом истинной веры, предавшимся нечистой силе.

Обратимся к нашим старым авторам и посмотрим, как в их рассказах и историях характеризуется деятельность колдунов. Оказывается, что среди народа колдуны главным образом пользовались славою искусных целителей. Так, по рассказу, передаваемому Гуларом, в 1569 г. был схвачен в Оверни и доставлен в Париж колдун, который специально занимался лечением людей и домашнего скота. При обыске у него нашли большую книгу, которая была битком набита скотским волосом и шерстью. Когда в той местности, где он жил, у кого-нибудь заболевала скотина, хозяева обращались к нему, и он вылечивал животных, принося с собою шерсть, над которой, очевидно, было совершено какое-то колдовство. По общему убеждению, он «снимал порчу» с заболевшей скотины, но при этом обязательно должен был ее перенести на другое животное. Порча, следовательно, представлялась чем-то таким, что не могло оставаться без дела и применения и не могло быть уничтожено, а могло только переходить, передвигаться с места на место. Таким образом получался какой-то заколдованный круг. Раз порча появлялась в известной местности, уничтожить ее не было возможности, а можно было только снимать с одной скотины и переносить на другую. Замечательно еще, что этот овернский колдун не брал денег за свое лечение, ссылаясь на то, что если возьмет деньги, то лечение будет безуспешно. Одет он был в какую-то старую хламиду, сшитую из тысячи лоскутков. Случилось однажды, что у одного из местных помещиков заболел любимый конь. Обратились к этому колдуну. Он порчу с коня снял, но на этот раз перенес ее почему-то не на скотину, а на конюха этого же помещика. Тогда вновь обратились к нему, прося вылечить конюха, но он на эту просьбу отвечал ошеломляющим вопросом: что, дескать, для тебя (т. е. помещика) лучше, чтобы издох конь или чтобы умер конюх? Помещик заколебался; ему, надо полагать, в самом деле трудно было решить, кого спасти — коня или конюха. А пока он изнывал над этим затруднительным вопросом, конюх умер. Тут колдуна и схватили. Из показаний опрошенных жителей выяснилось еще, что дьявол, который во всех этих делах, очевидно, распоряжался, имея в лице колдуна лишь послушного посредника, всегда старался выгадать при переносе порчи. Он переносил ее с худшей скотины на лучшую, а с женщины непременно на мужчину, со старика на юношу и т. д. Прибавляли еще, что колдун иначе поступать и не может; если бы он вздумал воспротивиться переносу порчи, то дьявол удавил бы его самого. «Короче сказать, — заключает наш автор, — дьявол производил видимое исцеление тела, но в то же время губил душу».

Автор «Демономании» Боден приводит рассказ, вполне подтверждающий этот основной принцип врачебного искусства колдунов, т. е. обязательный перенос порчи с одного существа на другое. Один орлеанский купец был испорчен, т. е. околдован; он видимо угасал, жизнь его висела на волоске. И вот он послал за колдуном. Этот кудесник объявил, что вылечить больного он может, но что для этого есть только одно средство — перенести порчу с самого купца на его сына, грудного младенца. Злополучный купец согласился на этот обмен. Но кормилица младенца, узнав, какая участь грозит ее питомцу, схватила его и скрылась с ним из дому неизвестно куда. Скрылась она как раз в тот момент, когда колдун снимал порчу с купца, который немедленно после этой операции и выздоровел. Порча снималась, сколько можно заключить из рассказов, простым прикосновением к больному, быть может, даже без произнесения при этом заклинаний. Но как только порча была снята с отца, колдун сейчас же спросил, где ребенок, чтобы передать порчу ему. Когда же ребенка не оказалось, колдун отчаянно взвыл: «Я пропал!» Тщетно прождав некоторое время и удостоверившись, наконец, что ребенка унесли и что найти его невозможно, колдун пошел домой. Но едва он вышел за дверь, как дьявол тут же его задушил, причем он мгновенно весь почернел, словно его вымазали сажею. Смерть колдуна, в том случае если он не успеет перенести порчи на другого, признавалась вещью совершенно неизбежною, засвидетельствованною множеством фактов, происходивших во время следствия и суда над колдунами и ведьмами. Так, однажды в Нанте была схвачена ведьма, только что напустившая порчу на одну из своих соседок. Чины судебного ведомства, народ бывалый и опытный, привели ведьму к порченой и приказывали ей наложить на нее руки, чтобы снять порчу. Она наотрез отказалась; когда же ее к этому принудили силою, она громко завопила о том, что она погибла. Тотчас после прикосновения ведьмы к порченой та выздоровела, а колдунья тут же растянулась на полу и умерла. Ее, однако, порядка ради все-таки сожгли.

Народная фантазия с большею охотою приписывала колдунам всевозможные подвиги совершенно беспричинной злобы, исходя, очевидно, из той мысли, что дьявол, которому колдуны служат, является артистом в полном смысле слова, придерживающимся принципа — искусство для искусства. Так, у того же Бодена сообщается такой рассказ. Один колдун связал букет из цветов, околдовал его и бросил где-то на дороге. По этой дороге проходил человек с собакою. Собака бежала впереди, перескочила через этот букет и тут же пала мертвою. После нее перешагнул через букет ее хозяин, и хотя главная сила порчи уже была снята с заколдованного букета собакою, все же и хозяин ее чувствительно пострадал: им овладел припадок страшного бешенства, от которого он едва не задохся. Опытные люди, исследовав это происшествие, живо догадались, что тут все дело в букете. Стали искать, кто его подбросил, и виновника нашли и изобличили. Притянутый к допросу, он откровенно изъяснил, что букет был околдован им в расчете на то, что его кто-нибудь поднимет. А тот, кто его поднял бы, должен был умереть как громом пораженный. Само собою разумеется, что этого букетного мастера немедленно сожгли.

Колдунам обоего пола приписывалось семь злодейских деяний:

1) они влагают в сердца людей смрадные вожделения;

2) внушают злобу и ненависть;

3) делают наузы;

4) напускают болезни;

5) морят людей и скот;

6) отнимают разум;

7) делают всякие низости своим недругам.

Такова классификация колдовства, твердо установленная старыми демонологами.

Опишем прежде всего арсенал колдунов, т. е. разные снасти и снадобья, которые ими употреблялись при отправлении профессии или изготовлялись на потребу клиентов. Первейшею статьею по этой части считалась мертвая рука. Вот как она добывалась и изготовлялась. Надо было сторожить, когда человека повесят, и тайно отрезать у повешенного кисть руки. Отрезанная кисть прежде всего плотно обертывалась в саван и крепко откручивалась, чтобы отжать из нее кровь. После того заготовлялась смесь из мелко истолченных порошков соли, селитры, перца и разных других зелий. Руку погружали в эту смесь и оставляли в ней на две недели. Потом ее вешали на солнечном припеке, чтобы она совсем высохла; в зимнее время сушили ее в печи, но только печь приходилось для этого топись папоротником и вербеною. Эта рука служила подсвечником для колдовской свечи; самая же свеча отливалась из сала, вытопленного из тела удавленника, к которому примешивали воску и какой-то лапландской травы, которая во французских книгах называется Sesame. Но Sesame значит кунжут (Sesamum orientale); а это растение южное и в Лапландии не растет. Итак, эту свечу вставляли в мертвую руку. Волшебная сила этого снаряда была неимоверная. Куда бы ни вошел человек, вооруженный такою свечою в таком подсвечнике, все люди, которые в том месте находятся, мгновенно впадают в полное оцепенение, не могут двинуть пальцем, раскрыть рта, остаются как мертвые. Что можно было совершать с таким светочем, о том можно составить понятие по нижеследующему повествованию. Двое колдунов зашли в кабачок и попросили позволения провести ночь у камина. Их пустили. Когда все легли спать, служанка, все время подозревавшая в гостях что-то недоброе, подсмотрела в замочную скважинку, что они делают. И она увидела, что они сидят над каким-то мешком и что-то из него достают. То, что они оттуда извлекли, оказалось мертвою рукою. Злодеи, как видно было служанке, чем-то натирали эту руку, какою-то мазью, потом начали зажигать, и служанка видела, как на руке один за другим загорелись четыре пальца, словно свечки. Но пятый палец они никак не могли зажечь. Смышленая служанка сейчас же поняла и объяснила себе, отчего пятый палец не загорается. В кабачке в ту ночь было кроме колдунов пять человек. Из них четверо уже спали, и потому четыре пальца загорелись, пятая же, та самая служанка, еще не спала, а потому пятый палец и не загорался. Самое зажигание этих свечей должно было причинить погружение всех уже уснувших в непробудный сон. В этом служанка немедленно и убедилась; она бросилась к хозяину и хотела его разбудить, но его было невозможно растолкать никакими силами; он спал как мертвый. Между тем колдуны, видя, что четверо людей спят, решили пойти обобрать их, а свою адскую свечу оставили в той же комнате, где раньше были. Как только служанка увидела, что они вышли, она тотчас вбежала в комнату и потушила чертову свечку, и в ту же минуту от поднятого ею крика люди повскакали на ноги, а злодеи бросились бежать.

Затем в колдовских делах немалую роль играют волшебные перстни и кольца, с помощью которых также можно было совершать настоящие чудеса. О способе их изготовления мы не нашли подробностей. Их заколдовывали, т. е. сообщали им волшебные свойства, посредством нашептываний, произнесения над ними, с разными обрядностями, заговорных слов. Иной раз в них с этою целью заделывали какие-нибудь зелья, вставляли магические камни и т. д. На всем Востоке пользуется величайшею славою так называемый Соломонов перстень. Обычно в народном представлении таинственная сила Соломонова перстня зиждется на том, что на нем выгравирована какая-то особенная надпись. Впрочем, все восточные талисманы такого устройства, т. е. содержат в себе какие-нибудь изречения, в магометанских странах большею частью заимствованные из Корана. Таким образом, эти талисманы по-настоящему нельзя рассматривать как предметы злобного колдовства, т. е. основанного на сношении с нечистою силою. Что касается, в частности, до Соломонова кольца, то оно, по народному сказанию, распространенному на Востоке, хранится в гробнице Соломона и сторожится какими-то фантастическими драконами.

Вдобавок, где находится гробница Соломона, это тоже никому не известно; но зато счастливец, которому удалось бы овладеть этим перстнем, сделался бы не более не менее как обладателем и повелителем всего мира и мириад ов бесплотных сил, населяющих вселенную. За неимением такого мощного талисмана восточные люди охотно довольствуются всевозможными волшебными кольцами, которые во множестве изготовляются разными волшебниками и кудесниками тех мест.