Помоги проекту - поделись книгой:
— Верно… —опять поддержали Егора. — Скоро и баба свое спросит.
Один только ополченец еще пытался сопротивляться.
— Погоди, дело не в этом, — говорил он. — На германский фронт меня погнали, я шел! А сюда я пришел добровольно. И ты, и он, и все мы пришли добровольно. Здесь наша воля. За Советскую власть идем. За мир и пострадать можно… А где баба? Почему ее здесь нет?
Егор разозлился:
— Да ведь ты же оставил ее у корыта… Погоди да погоди… Я погожу, и ты погодишь… А время не погодит. Придет время, когда наша баба станет уже не тем, чем была. Будет она вольная. И вот такие, как ты, сознательные на четверку табаку, поклонятся ей в ножки… Вот какая баба вырастет! Вот и за это, помимо всего прочего, мы сейчас идем… идем по чувству, чтобы всю жизнь перевернуть… Понимаешь!
Люди взглянули на Егора. Догорели костры. Стихла беседа.
Мы посматривали вдаль, ожидая ординарца. Наш командир, опустив голову, спокойно похаживал в стороне от нас. Это не понравилось Егору. Он подозрительно следил за ним. Наконец не вытерпел, задал ему какой‑то вопрос. Тот ответил неохотно, односложно. Егор чиркнул спичкой.
— Ребята… — крикнул он, осмотрев командира. — Это бывший человек!
Народ обступил их. Офицер испугался. Хриплым голосом он очень длинно и путано пытался объяснить, что в эту ночь ему хотелось своей кровью искупить все грехи перед народом.
— Какие грехи? — Егор неодобрительно крякнул, — О каких грехах мы будем говорить? Расквакался, что старая баба. Ты лучше объясни, почему мы здесь сидим и ждем у моря погоды… Что мы пришли, площадь сторожить?
Красногвардейцы зашумели и увели офицера к Фонтанке. Мы двинулись к пыльному, голому Марсовому полю. Маленький бронзовый Суворов глядел на север. Мимо нас, пересекая огромнейшую площадь, проскакали галопом две батареи.
— Константиновское училище отступает… — сказал кто‑то.
Мы увидели только спины ездо- вых–юнкеров.
Егор находился в голове отряда. Мы поравнялись с длинным строгим зданием Павловских казарм. Лепные орлы, раскинув крылья, приготовились упасть с фронтона. По пустым и черным окнам видно было, что в казармах не осталось ни души. Стрельба у Зимнего дворца усиливалась. На углу мерз часовой Павловского полка, кутаясь в короткую пехотную шинель. Мы прошли мимо него, невольно прибавив шагу. Штабной пикет направил нас в сторону Мойки. Везде густой цепью держались вооруженные рабочие и воинские батальоны. Было тесно. Несмотря на это, отряды в торжественном порядке ждали своего часа. Лица, настроение, камни, здания, вся эта ночь, нависшая над столицей, говорили об одном, чтобы нас скорее послали на штурм дворца. Перестрелка внезапно стихла. Мы ждали криков наступающего отряда. Их не было. Где‑то рядом, почти за нашей спиной, захлопал пулемет. Тревога оказалась ложной. Это автомобиль перекатился через горбатый мост канала, стреляя мотором. Медленно пробравшись сквозь наши ряды, он задел нас лучом своей единственной фары.
Три человека прошли вдоль чугунных перил Мойки. Разглядывая нас, они подошли к автомобилю. Затем один из них, коренастый, в шинели и с трубкой в зубах, отделился от своих и пригласил к себе командиров всех отрядов. Я не слыхал, что он сказал Егору, но вслед за этим Егор велел нам построиться. У Певческого моста он разделил нас на три цепи. Я остался в первой, стараясь не терять Егора из виду.
Александровская колонна подымалась в небо как черная свеча. В Зимнем, скрывавшем старое правительство, то загорались, то тухли огромные окна, как будто люди, спрятавшиеся за ними, увлеклись какой‑то странной и непонятной игрой.
К правому и левому флангу Дворцовой площади, одной из лучших в мире площадей, часто подъезжали автомобили революционного штаба. Выли сирены броневиков. Люди набрасывались на каждую машину, желая первыми узнать все новости из Смольного. Под высокой красной аркой Росси, за поворотом, на Морской пылали яркие костры, освещая мраморный фасад какого‑то банка. Солдаты сидели около костров, сжавшись в кучу.
Из‑за дворцовых баррикад, делая короткие передышки на перемену ленты, взвизгивали пулеметы. Цель представлялась нам близкой. Каждый из нас надеялся живьем взять Керенского… Отовсюду доносились голоса наших отрядов. Они стягивались кольцом вокруг Зимнего. Площадь шумела точно море. В Александровском саду кто‑то зажег факел, озарив кружевные сучья лип. Может быть, это было сигналом, так как сейчас же ответила наша артиллерия с Петропавловской крепости. Егор приподнялся. Тень его иод голубым прожектором на мгновение пересекла стену гвардейского штаба.
— С именем Ленина вперед! — крикнул он.
Я не помню, как это было сказано… Но даже теперь мне вспоминается голос Егора, который я услыхал среди тысячи людей, гудевших около нас точно огромный улей.
Мы выскочили из‑под арки.
Открылись ворота дворца. Юнкера выкатили два орудия. Егор отправил свои цепи навстречу им. Работая винтовкой, мы прорвались к воротам и, опрокинув противника, кинулись в подвал, на лестницу, думая оттуда проникнуть дальше, внутрь дворца, и тут наткнулись на огонь засады.
В подвальной тьме мы еле–еле различали друг друга. Часть бойцов осталась в подвале, часть последовала за Егором в коридор первого этажа, тускло освещенный электричеством. Там на полу вдоль окон на грязных матрасах лежали юнкерские роты. Пахло нечистотами и потом. Всюду валялись объедки, мусор, окурки, пустые бутылки из‑под старого французского вина. Юнкера пограбили дворцовый погреб.
Среди юнкеров стоял дворцовый слуга, низенький, седой швейцар в длинной темно–синей ливрее, обшитой золотым галуном. На золоте воротника были вытканы черные императорские орлы. Бритые, впавшие, почти черные от ужаса губы бормотали что‑то по привычке, по инерции:
— Господа юнкера, так же нельзя… Это воспрещено, господа…
Старик закрыл глаза, как будто душа его не могла вынести всего этого развала. Молодые люди, полу- солдаты, полуофицеры, с блестящими шевронами на погонах, именно те, кого он привык считать защитниками порядка, превратили дворец в помойку и толпились здесь точно свиньи.
Юнкера, перепугавшись красногвардейцев и солдат, бросили оружие. Другие решили удрать. Егор не преследовал их. Он ждал, когда к этому месту подтянется весь его отряд… Из группы юнкеров вышел молодой изящный прапорщик. Угадав в Егоре командира, он отдал ему честь.
— Сопротивление бессмысленно, — сказал он и предложил Егору проследовать вместе с ним в штаб Зимнего дворца.
— Зачем? — спросил Егор.
— В качестве парламентера, — ответил прапорщик. — Мы сдадимся… Насколько мне известно, вы же не хотите зря лить человеческую кровь… Мы — тоже!
Прапорщик покраснел. Егор поверил этой детской коже и голубым глазам, в которых можно было прочитать страх и надежду. Егор задумался только на минуту, внезапно его окружили юнкера, и так же внезапно ими была открыта стрельба из- за угла вдоль коридора. Мы кинулись к лестнице, отстреливаясь на ходу.
К утру бой стих. Советская власть победила. На площади среди булыжника валялись расстрелянные патронные гильзы и разорванная пополам буханка хлеба. Арестованных министров повели по набережной в Петропавловскую крепость. Мы хотели тут же рассчитаться с ними, но моряки нам не позволили. Часовые уже несли караул около дворца. В садике, за оградой с царскими вензелями, лежали убитые в эту ночь матросы, солдаты и красногвардейцы. Их было немного. Здесь я нашел Егора. Глаза широко раскрыты, брови высоко подняты. Я увидел взгляд — чистый и спокойный.
Несколько лет назад совершенно случайно мне довелось встретить человека, видевшего смерть Егора. Он сообщил мне все подробности этого предательского убийства.
Обезоруженного, избитого Егора поставили к длинному столу, покрытому тонким красным сукном. Маленький бронзовый шандал с двумя зелеными шелковыми колпачками выхватывал из тьмы незначительный кусок почти пустого кабинета.
Инженер Пальчинский, облеченный особыми полномочиями Временного правительства, чувствовал себя диктатором Петрограда. Он сидел за столом, поминутно оглядываясь на окружавших его царских офицеров и генералов. Полувоенная форма нравилась ему. Он наслаждался ею. От измятого дорогого френча пахло шипром. Паль- чинский нехотя задержал на Егоре свой рыхлый, рассыпающийся взгляд.
— Ну–с… Что скажете?
Егор молчал.
Брезгливо постучав ладонью по столу, Пальчинский обратился к маленькому вертлявому толстяку в генеральских погонах:
— Меня забавляет одно, ваше превосходительство… На что надеется эта кучка? Ведь через несколько дней все равно мы задавим их.
Егор посмотрел на Пальчинского как на сумасшедшего. Багратуни, ничего не ответив, безразлично выпятил губы. Он стоял у окна, выходившего на площадь. Там вспыхивали выстрелы.
— Россия с нами, — как будто для себя, твердо и тихо сказал Егор.
Тогда оба они, и Багратуни и Пальчинский, обернулись к Егору.
— Разве вся Россия — солдаты? — спросил Пальчинский, и его губы изобразили что‑то вроде ядовитой улыбки. Вопросы служили Пальчинскому только предлогом. Очевидно, командир восставших отрядов вызывал в Пальчинском просто экзотическое любопытство и ненависть.
— Россия с нами… —повторил Егор.
— Вы знаете, что вам грозит?
— Что? — Егор усмехнулся.
— Вы ведь офицер?
— Нет.
— Нет? Обыкновенный солдат?
В голосе у Пальчинского прозвенела удивленная нотка, и он даже помог себе жестом.
— Рядовой Егор Петров… Так именует устав! — усмехнулся снова Егор, — Вот что, ваше благородие… Или по–благородному кончайте лавочку, тогда действительно пошлите меня парламентером, или…
Тут он широко и гордо взмахнул рукой.
— А между прочим, что бы со мной ни случилось, вам‑то определенно могила! Теперь мы говорим всему миру.
Пальчинский дернул губой, вскочил.
Адъютанты Багратуни вытолкнули Егора. Они кончили его двумя выстрелами, здесь же, возле высокой белой колонны.
КАТЕРИНА
Долго ехала Катерина Вишнякова в Питер, к мужу.
Поезд, как казалось Катерине, днем шел осторожно, с опаской, ночью же мчался во весь опор, оглашая топкие поля угрожающим криком, потом, резко и неожиданно затормозив, подолгу стоял на каком- нибудь полустанке.
Пассажиры почти не спали.
На остановках они выбегали из вагонов, потом возвращались с серыми газетными листами и, стоя в тамбуре у окон, взволнованно и бурно спорили.
Катерина с детства побаивалась железной дороги, и сейчас возбужденное поведение пассажиров остро тревожило ее, заставляло думать о крушениях, несчастьях, изувеченных людях.
На соседней с Катериной полке ехал светлоглазый старичок, очень подвижный и суетливый. На каждой остановке он выбегал из вагона и, возвратившись, почему‑то заговорщически подмигивал Катерине:
— Ну, мать, радуйся…
Катерина сокрушенно вздыхала, но светлоглазый старичок ей чем‑то нравился.
«Хорошая душа, простая», —думала она, а потом, достав из узелка хлеб и жареную рыбу, угостила старичка.
Тот сказал: «Спасибочко, сыт», — но все же подсел ближе и взял кусочек рыбы.
— А рыбка хороша… царская… —похвалил старичок, выбирая косточки.
— Архирейская, — поправила Катерина и, заметив удивление старичка, пояснила: — Озеро мы забрали у архирея. Было у нас такое — в нем даже купаться не дозволялось без аренды. Дело‑то, правда, не с озера началось, с землицы… Ждали мы, ждали, какое же распоряжение насчет земли выйдет, да и поделили помещикову землю… Вы кушайте рыбку‑то, кушайте…
Катерина оглянулась, понизила голос:
— А теперь и опасаемся — по округе‑то каратели ходят, как в пятом годе… Меня братья потому и в Питер послали, к мужу за советом, — муж‑то у меня кузнецом на Путиловском. И что теперь мужику с землей делать?..
Поезд, резко затормозив, вновь остановился. Старичок поспешил к выходу. Вернулся он минут через двадцать.
— Опять в поле стоим… Крушение, что ли, где? — встревоженно спросила Катерина.
— Крушение… Всему, мать, российскому гнету крушение… — Старичок сделал выразительный жест рукой и опять почему‑то восторженно подмигнул Катерине.
Наконец к полудню поезд пришел в Петроград.
Катерина, крепко сжимая в руке фанерный чемодан с гостинцами мужу, вышла на площадь.
Моросило. Дул резкий, пронзительный ветер. По улицам шли отряды вооруженных людей. Обдавая прохожих грязью, мчались грузовики, наполненные людьми в кожанках, пиджаках, шинелях.
«И солдат с ружьем, и не солдат с ружьем. И что война с народом делает!» — подумала Катерина. Она осторожно пересекла улицу и стала поджидать трамвая.
Катерина дважды была в Питере и знала, как доехать до квартиры мужа. Вот сейчас подойдет трамвай
№ 4, она сядет поближе к кондуктору, подаст ему бумажку с адресом, и кондуктор укажет, где ей сойти. А там уж совсем недалеко и квартира мужа.
«То‑то Василий обрадуется. Только бы застать его дома, не ушел бы он в ночную смену».
…Кондуктор мельком поглядел на бумажку и вернул ее Катерине:
— До заставы не едем.
— Да нет, адресок верный, — не поняла Катерина.
— Говорю, до заставы не едем. Юнкера через мост не пускают.
Катерина растерянно замигала глазами, зачем‑то крепче сжала чемодан коленями.
Какая‑то женщина посоветовала Катерине пойти пешком.
— Пеших через мост, кажется, еще пропускают.
В переулке стоял извозчик. Лошаденка уныло опустила голову, извозчик схоронился от измороси под поднятым верхом пролетки.
Катерина, вывернув карман юбки, сосчитала оставшиеся у нее деньги и просительно заглянула в пролетку:
— Почтенный, подвезли бы малость… — Она протянула бумажку с адресом.
Извозчик назвал цену.
Катерина укоризненно покачала головой:
— Бога побойтесь… Далеко ли тут ехать.
— Теперь, мать, не с версты берем… Смотри, на улицах завируха какая.
Катерина медленно побрела к мосту.
С звонким цоканьем промчался конный отряд вооруженных и хорошо одетых людей.
Начищенные до лоска сильные ноги коней обдали пешеходов грязью.
Пешеходы отпрянули к тротуару, притиснули Катерину к стене.
Пожилой, рабочего вида человек в тощей засаленной кепке стер со щеки ошметок грязи и зло отплюнулся.
Поделиться книгой: