Весенней ночью в Лояне слышу флейту[66]
Слышу: яшмовой флейты музыка, Окруженная темнотой. Пролетая, как ветры вешние, Наполняет Лоян ночной. Слышу «Сломанных ив»[67] мелодию, Грустью полную и тоской… Как я чувствую в этой песенке Нашу родину — сад родной! В Сюаньчэне любуюсь цветами[68]
Как часто я слушал Кукушек лесных кукованье, Теперь — в Сюаньчэне[69] Гляжу на «кукушкин цветок»[70]. А вскрикнет кукушка И рвется душа от страданья, Я трижды вздыхаю И молча гляжу на восток. Вспоминаю горы Востока[71]
В горах Востока[72] Не был я давно, Там розовых цветов Полным-полно. Луна вдали Плывет над облаками, А в чье она Опустится окно?[73] Песни «Осеннего берега»[74]
I Не с осенью ли схож «Осенний берег»? Он повергает странника В печаль, И кто ее поймет, И кто измерит, Когда с горы Он долго смотрит вдаль? Он смотрит В направлении Чанъаня[75], Внизу течет И пенится вода. Он спрашивает В горе и страданье: «Ты вспомнишь обо мне Хоть иногда? Возьми же слез моих волну С собой И унеси их к другу В край родной». II Здесь всю ночь Тоскуют обезьяны Станет белой Желтая гора[76]. И река шумит Во мгле туманной, Сердце мне Тревожа до утра. Я хочу И не могу уехать, Долго ль мне еще Томиться тут? Посмеяться бы Хоть горьким смехом Но лишь слезы Из очей бегут. III Я здесь совсем еще Недолго прожил, Но в зеркало Однажды посмотрел И вижу: Волосы мои похожи На белый снег Или на белый мел. IV Здесь обезьянки В заводи речной, Похожие На белые снежинки, Играют С отраженною луной И корчат ей Гримасы и ужимки. V Гостем я проживаю А мысли мои как в тумане. Через силу гляжу на цветы А болеет душа. Хоть и горы, и реки Здесь выглядят словно в Яньсяне[77], Но подуют ветра И как будто я снова в Чанша[78]. VI Зажгло и землю и небо Горнов жаркое пламя,[79] Красные искры смешались С темно-лиловым дымом. Поет меднолицый парень И песня летит над нами, И ветер ее разносит По далям необозримым. С «Осеннего берега» посылаю жене
Нету отдыха мне Никогда и нигде Путь все дальше ведет От родимого края. Перебрался я в лодку, Живу на воде, И расстроился снова, Письмо посылая. Не дано нам с тобою Скитаться вдвоем, Ты на севере, Я — на томительном юге. С той поры, Как семью я покинул и дом, Что я знаю — три года О милой супруге? Побледнело лицо, На висках седина Как вернуть бы Твою молодую улыбку? Гость однажды приехал, Хмельной от вина, И в руках он держал «Пятицветную рыбку»[80]. Прочитал я Парчовые знаки твои, И казалось, Что иероглифы рыдают. Сотни рек, сотни гор Преградили пути, Но желанья и мысли У нас совпадают. Подношу Сыма Пэю[81]
Цвет перьев зимородка[82] Цвет наряда Красавицы, Что в зале танцевала. Кого по красоте Поставлю рядом? Одну луну И не смущусь нимало. За грацию, За красоту такую Ее все дамы Дружно поносили И государь Изгнал ее, тоскуя, Он, клевете поверивший В бессилье.[83] И вот красавица Живет в унынье, Совсем изнемогая От печали. К соседям Не заглядывает ныне, Сидит за прялкой Целыми ночами. Но пусть она Работает напрасно И не следит, как прежде, За собою И все-таки Она еще прекрасна: Таких немного встретишь Под луною. Вот так и я, мой государь, В печали Боюсь: Надежды сбудутся едва ли. При виде снега в местности Хуайхай
Посвящается Фу Ай[84]
Здесь северный снег Пролетает средь облачной мглы И, следуя ветру, Несется за берег морской. Деревья у моря, Как ранней весною, белы,[85] Прибрежный песок Белоснежной покрыт пеленой. С рекою Яньси[86] Вдохновенье связало меня, Где Лянского князя Пиры[87], что пригрезились мне? Инчжунская песня[88] Плыла там, по струнам звеня. Я песню окончил И снова грущу в тишине.[89] На закате солнца вспоминаю Шаньчжун[90]
Дождь кончился, И в дымке голубой Открылось небо Дивной чистоты. Восточный ветер Обнялся с весной И раскрывает Юные цветы. Но опадут цветы Уйдет весна. И человек Начнет вздыхать опять. Хотел бы я Все испытать сполна И философский камень[91] Отыскать. Без названия
И ясному солнцу, И светлой луне В мире Покоя нет. И люди Не могут жить в тишине, А жить им Немного лет. Гора Пэнлай[92] Среди вод морских Высится, Говорят. Там, в рощах Нефритовых и золотых Плоды, Как огонь, горят. Съешь один И не будешь седым, А молодым Навек. Хотел бы уйти я В небесный дым, Измученный Человек. Стихи о краткости жизни
День промелькнет Он короток, конечно, Но и столетье Улетит в простор. Когда простерлось небо В бесконечность? Десятки тысяч кальп[93] Прошло с тех пор. И локоны у феи Поседели[94] То иней времени Оставил след. Владыка Взор остановил на деве И хохот слышен Миллионы лет.[95] Остановить бы Шестерых драконов[96] И привязать их К дереву Фусан[97], Потом, Небесный Ковш[98] Вином наполнив, Поить — чтоб каждый Намертво был пьян.[99] Хочу ли Знатным и богатым быть? Нет! Время я хочу остановить. Увидев цветок, называемый «белоголовым стариком»[100]
У деревенских Глиняных домов Бреду уныло По земле суровой, И на лугу, Средь полевых цветов, Гляжу — растет «Старик белоголовый». Как в зеркало, Смотрю я на цветок: Так на него Виски мои похожи. Тоска. Ужели Этот карлик мог Мои печали старые Умножить? Ссылаемый в Елан, пишу о подсолнечнике[101]
Я стыжусь: ведь подсолнечник Так защищает себя[102] А вот я не умею, И снова скитаться мне надо. Если все же когда-нибудь Буду помилован я, То, вернувшись, займусь Лишь цветами любимого сада. Поднявшись на Фениксовую террасу у Цзиньпина[103]
Когда-то бывали фениксы здесь, Теперь — терраса пуста, И только река[104], как прежде, течет, Стремительна и чиста. И возле дворца[105], что был знаменит, Тропинка видна едва. И там, где гремели всю ночь пиры,[106] Курганы, цветы, трава. И речной поток у подножья гор Проносится, полный сил, Здесь остров Белой Цапли[107] его Надвое разделил. Я знаю, что солнце могут закрыть Плывущие облака:[108] Давно уж Чанъаня не вижу я И гложет меня тоска. Су У[109]
Десять лет он у варваров Прожил в жестоком плену, Но сумел сохранить Доверительный знак государев. Белый гусь столько раз Пролетал, возвещая весну, Но письма не принес А скрывался, крылами ударив. Пас овец он — Су У В чужедальнем и диком краю, Там, в горах и степях, Тосковал он о родине милой. Ел он снег, проклиная И голод, и долю свою, Пил он воду из ям, Если летняя жажда томила. А когда, получивший свободу, Он тронулся в путь, Обернулся на север И вспомнил снега и морозы, Вспомнил нищенский пир, Где склонился он другу на грудь, И заплакали оба И в кровь превращалися слезы. По ту сторону границы[110]
I Пятый месяц, а снег На Тяньшане бел, Нет цветов Среди белизны. Зря о «сломанных ивах»[111] Солдат запел Далеко еще До весны. Утром бьет барабан Значит в бой пора, Ночью спим, На седла склонясь. Но не зря наш меч Висит у бедра: Будет мертв Лоуланьский князь[112]. II Император войска Посылает на север пустыни, Чтоб враги не грозили Поить в наших реках коней. Сколько битв предстоит нам, И сколько их было доныне, Но любовь наша к родине Крепче всего и сильней. Нету пресной воды Только снег у холодного моря. На могильных курганах Ночуем, сметая песок. О, когда ж, наконец, Разобьем мы врага на просторе, Чтобы каждый из воинов Лег бы — и выспаться мог! III Мчатся кони, Быстрые, как ветер, Мы несемся Сотни храбрецов, С родиной прощаясь, В лунном свете, Чтоб сразить «Небесных гордецов»[113]. Но когда Мы кончим бой погоней И последний враг Падет, сражен, Красоваться будет В Павильоне[114] Хо Великолепный[115]. Только он! IV Приграничные варвары С гор в наступленье пошли И выводят солдат Из печальных китайских домов Командиры роздали «Тигровые знаки»[116] свои Значит вновь воевать нам Средь желтых и мерзлых песков. Словно лук, изогнулась Плывущая в небе луна, Белый иней блестит На поверхности наших мечей. К пограничной заставе Нескоро вернусь я, жена, Не вздыхай понапрасну И слез понапрасну не лей. V Сигнальные огни Пронзили даль, И небо Над дворцами засияло. С мечом в руке Поднялся государь Крылатого Он вспомнил генерала.[117] И тучи Опустились с вышины. И барабан Гремит у горной кручи. И я, солдат, Пойду в огонь войны, Чтобы рассеять Грозовые тучи. Тоска о муже
Уехал мой муж далеко, далеко На белом своем коне, И тучи песка обвевают его В холодной чужой стране. Как вынесу тяжкие времена?.. Мысли мои о нем, Они все печальнее, все грустней И горестней с каждым днем. Летят осенние светлячки У моего окна, И терем от инея заблестел, И тихо плывет луна. Последние листья роняет утун[118] Совсем обнажился сад. И ветви под резким ветром в ночи Качаются и трещат. А я, одинокая, только о нем Думаю ночи и дни. И слезы льются из глаз моих Напрасно льются они. Луна над горной заставой[119]
Над горами Тяньшань Золотая восходит луна, И плывет в облаках Беспредельных, как море, она. Резкий ветер, пронесшийся Сотни и тысячи ли[120], Дует здесь, на заставе, От родины нашей вдали. Здесь, над Ханьской дорогою[121], Горы нависли в упор, Гунны здесь проходили К озерной воде Кукунор. И по этой дороге Бойцы уходили в поход, Но домой не вернулись, Как ныне никто не придет. Те, кто временно здесь, Да и весь гарнизон городской Все горюют о родине, Глядя на север с тоской. Эту ночь я опять Проведу в кабачке за вином, Чтоб забыться на время Не думать о доме родном. Бой южнее Великой стены[122]
Мы не забыли Прошлогодний бой, Бой, отгремевший За Саньган-рекой[123]. А ныне снова В бой ушли полки, Чтоб драться В русле высохшей реки.[124] Уже бойцов Омыл морской простор,[125] Пасутся кони Средь Небесных гор,[126] Бойцы шагали Десять тысяч ли[127], И все же — полумертвые Дошли. Для гуннов бой Как пахарю пахать: Белеют кости На полях опять. Давно ушли Эпохи циньской дни,[128] А все горят Сигнальные огни.[129] Всю ночь Сигнальные огни горят, И за отрядом В бой идет отряд. Но, как и раньше, Кончен ратный труд, И кони, Сбросив мертвецов, бегут. И коршуны Пируют день и ночь Нет никого, Чтобы прогнать их прочь. Степные травы Пыльные лежат. А полководец Кто он, без солдат? Лишь в крайности Оружье надо брать, Так мудрецы Нам говорят опять. Путешествие при северном ветре[130]
За воротами Холода[131] Властвует грозный дракон; Свечи — вместо зубов, Пасть откроет — и светится он. Ни луны и ни солнца Туда не доходят лучи, Только северный ветер Свистит, свирепея в ночи. Только снежная вьюга Бушует недели подряд, И громадные хлопья На древнюю башню летят. Я тоскую о муже, Воюющем в диком краю, Не смеюсь я, как прежде, И песен теперь не пою. Мне осталось стоять у калитки И думать одной: Жив ли мой господин Далеко — за Великой стеной. Взял он меч, чтоб дракона Сразить — и рассеять туман. Мне оставил на память Обтянутый кожей колчан. Две стрелы с опереньем Оставил он мне заодно, Но они паутиной и пылью Покрылись давно. Для чего эти стрелы, Колчан, что висит на стене, Если ты, господин, Никогда не вернешься ко мне? Не могу я смотреть На подарок, врученный тобой. Я сожгла твой подарок, И пеплом он стал и золой. Можно Желтую реку Смирить, укрепив берега, Но труднее брести Сквозь туманы, пургу и снега. Думы о муже, ушедшем воевать далеко на границу
Когда, господин мой, Прощались мы в прошлом году То помнишь, как бабочки В южном порхали саду… А ныне гляжу, Вспоминая тебя, господин, На горы, на снег Подпирающих небо вершин. А до Юйгуани[132], Наверно, три тысячи ли И как бы мне сделать, Чтоб письма отсюда дошли? Ветка ивы[133]
Смотри, как ветви ивы Гладят воду Они склоняются Под ветерком. Они свежи, как снег, Среди природы И, теплые, Дрожат перед окном. А там красавица Сидит тоскливо, Глядит на север, На простор долин, И вот Она срывает ветку ивы И посылает — мысленно В Лунтин[134]. Осенние мысли
С террасы нашей на Яньчжи[135] Гляжу сквозь желтый листопад: Тебя увидеть я хочу Но зря глаза мои глядят. Над морем[136] тают облака Они к тебе не доплывут. Уже и осень подошла, А мне — одной томиться тут. Отряды варваров степных Опять готовятся в поход, Ни с чем вернулся наш посол К заставе Яшмовых ворот.[137] Ужели ханьские бойцы[138] Не возвратятся на восток? Ужели надо мне жалеть О том, что сорван был цветок?[139] «Цзые»[140] весенняя
Кто у нас не слыхал О красавице нежной Ло Фу[141]? Как однажды она Обрывала с деревьев листву? Белоснежные руки Сияли в зеленых ветвях. И полдневное солнце Горело у ней на щеках. «Сударь! незачем тут Останавливать быстрых коней Мне пора уходить, Накормить шелковичных червей». «Цзые» летняя
Зеркальное озеро[142] На сто раскинулось ли[143], И лотосы тихо Открыли бутоны свои. Красавица[144] с лодки Цветы собирает легко, А люди досадуют Озеро невелико: Уплыла красавица, И не видать за холмом, Как входит она, Равнодушная, в княжеский дом. «Цзые» осенняя
Уже над городом Чанъань[145] Сияет круглая луна. Но всюду слышен стук вальков,[146] И женщины не знают сна. Осенний ветер во дворах Всю ночь свистеть не устает. И помыслы мои летят К заставе Яшмовых ворот.[147] Когда же, варваров смирив, Утихнет долголетний бой? Когда домой придут войска И муж мой встретится со мной? «Цзые» зимняя
На рассвете гонец Отправляется в дальний поход. Подбиваю я ватой одежду Всю ночь напролет. А замерзшие пальцы Дрожат, продевая иглу. Ножниц не удержать И все время они на полу. Но одежду для мужа В далекий отправлю я путь Может быть, до Линьтао[148] Ее довезут как-нибудь? Осенние чувства
Сколько дней мы в разлуке, Мой друг дорогой, Дикий рис уже вырос У наших ворот. И цикада Уж свыклась с осенней порой, Но от холода плачет Всю ночь напролет. Огоньки светляков Потушила роса, В белом инее Ветви ползучие лоз. Вот и я Рукавом закрываю глаза. Плачу, друг дорогой, И не выплачу слез. О тех, кто далеко
I Теперь живу К востоку от Чунлина[149], А господин Он у реки Ханьцзян[150]. На сотни ли[151] В цветах лежат долины Я б вытоптала Всю траву полян. С тех пор как мы Объятия разжали, С тех пор трава, Как осенью, низка, А осень нас Соединит едва ли. Чем ближе вечер Тем острей тоска. О, если б встретиться! Как я хочу, Одежды сбросив, Потушить свечу! II На луском шелку,[152] Знаменитом своей белизной, Письмо написала я воину Тушью цветной, Пусть к дальнему морю[153], В холодный и горестный край, Его отнесет Покровитель любви — попугай. Письмо небольшое Немного в нем знаков и строк, Но полон значения Самый ничтожный значок. И воин получит письмо И сломает печать, И слезы польются Он их не сумеет сдержать. А выльются слезы, Что так непрерывно текли, Он вспомнит: меж нами Не сотни, а тысячи ли. За каждую строчку, За милый сердечный привет Готов заплатить он По тысяче звонких монет. III Когда красавица здесь жила Цветами был полон зал. Теперь красавицы больше нет Это Ли Бо сказал. На ложе, расшитые шелком цветным, Одежды ее лежат. Три года лежат без хозяйки они, Но жив ее аромат. Неповторимый жив аромат, И будет он жить всегда. Хотя хозяйки уж больше нет. Напрасно идут года. И теперь я думаю только о ней. А желтые листья летят, И капли жестокой белой росы Покрыли осенний сад. Стихи о большой плотине[154]
Плотина Возле города Санъяна[155] Там светлая Проносится река. Весна. А все ж Глаза мои туманны, Когда гляжу На юг, на облака. И ветер Оказался бессердечным: Рассеял Все мечты мои и сны. И нет того, Кого люблю навечно, И писем нет Из дальней стороны. Весенние думы
У вас еще зеленеют едва Побеги юной травы, А у нас уже тополь ветви склонил, Тяжелые от листвы. Когда ты подумаешь, государь, О дальнем ко мне пути, У меня, наверное, в этот день Разорвется сердце в груди. Весенний ветер[156] я не зову Он не знаком со мной, Зачем же в ночи проникает он Под газовый полог мой? Ночной крик ворона[157]
Опять прокаркал Черный ворон тут В ветвях он хочет Отыскать приют. Вдова склонилась Над станком своим Там синий шелк Струится, словно дым. Она вздыхает И глядит во тьму: Опять одной Ей ночевать в дому. Песня обиженной красавицы[158]
Узнав о том, что одна из наложниц императора в Чанъане была отпущена из дворца и выдана замуж за простого человека, один мой друг просил меня написать от лица этой женщины «Песню обиженной красавицы».
Когда я входила в ханьский дворец[159], Мне было пятнадцать лет И молодое мое лицо Сияло, как маков цвет. И восхищался мной государь Яшмовой красотой, Когда я прислуживала ему За ширмою золотой. Когда я сбрасывала в ночи Пену одежд своих, Он обнимал меня, государь, Словно весенний вихрь. И разве могла я думать тогда О женщине Чжао Фэй-янь[160]? Но ненависть вместо любви пришла, И ласку сменила брань. И стала так глубока печаль, Так горести велики, Что, словно в заморозки траву, Иней покрыл виски. И ясное утро такое пришло, Когда опустилась мгла, И стали немыслимо тяжелы Мирские мои дела. И драгоценную шубу свою Обменяла я на вино, И с одежды спорола драконов я, И было мне все равно. О душевном холоде и тоске Говорить невозможно мне Для тебя, государь, я лютню беру И пою в ночной тишине. Но разрывается грудь моя, За струною рвется струна. И душа болит, и сердце болит В смятенье живу одна. Тоска у яшмовых ступеней[161]
Ступени из яшмы Давно от росы холодны. Как влажен чулок мой! Как осени ночи длинны! Вернувшись домой, Опускаю я полог хрустальный И вижу — сквозь полог Сияние бледной луны. Горечь
Цветку подобна новая жена, Хотя бы и достойная любви. Я — старая — на яшму похожу И не скрываю помыслы свои. Цветок непостоянен. Непрочна Его любви блистающая нить. Но яшмовое сердце никогда Не сможет разлюбить иль изменить. И я была когда-то молодой, Но, постаревшая, живу одна. А ты увидишь: время пролетит И станет старой новая жена. Не забывай же о царице Чэнь[162], Той, что была любимою женой, Ее покои в Золотом дворце Покрыты паутиною седой. Печаль
За яшмовою шторою Одна Красавица Томится у окна. Я вижу влажный блеск В очах печальных Кто ведает, О ком грустит она? Чанганьские мотивы
I Еще не носила прически я Играла я у ворот. И рвала цветы у себя в саду, Смотрела, как сад цветет. На палочке мой муженек верхом Скакал, не жалея сил, Он в гости ко мне приезжал тогда И сливы мне приносил. Мы были детьми в деревне Чангань[163], Не знающими труда. И, вместе играя по целым дням, Не ссорились никогда.
