Обнаженная

Милита интересовалась завтракомъ отца съ Текли. Такъ онъ пилъ Chiаnti? Ахъ, эгоистъ! Она сама такъ любила это вино. Жаль, что онъ сказалъ ей о завтракѣ слишкомъ поздно. Къ счастью, Котонеръ пришелъ какъразъ вовремя, и мама оставила его завтракать, чтобы не было скучно однимъ. Старый другъ отправился на кухню и собственноручно состряпалъ одно блюдо, которое научился готовить еще въ тѣ давнія времена, когда онъ былъ пейзажистомъ. Милита замѣтила, что всѣ пейзажисты были недурными поварами. Условія жизни на открытомъ воздухѣ, въ скверныхъ гостиницахъ и бѣдныхъ хижинахъ невольно развивали въ нихъ любовь къ кулинарному искусству.

Завтракъ прошелъ весело. Мамаша смѣялась надъ шутками Котонера, который былъ всегда въ хорошемъ настроеніи духа. Но во время дессерта, когда пришелъ Сольдевилья, любимый ученикъ Реновалеса, мама вдругъ почувствовала себя нехорошо и ушла, чтобы скрыть слезы и рыданія.

– Она, навѣрно, наверху, – сказала довольно равнодушно Милита, привыкшая къ нервнымъ припадкамъ матери. – Прощай, папочка, поцѣлуемся разокъ. Въ мастерской тебя ждутъ Котонеръ и Сольдевилья. Ну, еще разъ на прощанье. Постой-ка, я укушу тебя.

И нѣжно укусивъ своими маленьками зубками маэстро въ щеку, молодая дѣвушка вышла въ сопровожденіи Miss, которая пыхтѣла авансомъ передъ утомительною прогулкою.

Реновалесъ долго не шевелился, словно не желая нарушить атмосферу любви, которою окружала его дочь. Милита была его ребенкомъ. Она любила мать, но эта любовь была холодна въ сравненіи съ пылкимъ и страстнымъ чувствомъ ея къ отцу. Дочери обыкновенно отдаютъ предпочтеніе отцамъ, сами того не сознавая, и чувство это является предвѣстникомъ другого, болѣе глубокаго, которое внушается имъ впослѣдствіи любимымъ человѣкомъ.

Реновалесъ подумалъ было отправиться къ Хосефинѣ утѣшить ее, но отказался отъ этого намѣренія послѣ короткаго размышленія. Все равно ничего не поможетъ. Милита была спокойна; очевидно, особеннаго ничего не случилось. Поднявшись къ женѣ, онъ могъ натолкнуться на ужасную сцену, которая отравила бы ему весь день и отняла-бы всякую охоту работать, убивъ въ иемъ юношески радостное настроеніе послѣ завтрака съ Текли.

Онъ направился въ послѣднюю мастерскую, единственную, заслужившую этого названія, потому что только она служила для работы. Котонеръ сидѣлъ тамъ въ своемъ любимомъ креслѣ, отдавивъ мягкое сидѣнье тяжестью грузнаго тѣла; руки его покоились на дубовыхъ ручкахъ кресла, жилетъ былъ разстегнутъ, чтобы дать свободу полному животу, голова глубоко ушла въ плечи, лицо было красно и потно, глаза – слегка затуманены отъ пріятнаго пищеваренія въ теплой атмосферѣ, нагрѣтой огромною печью.

Котонеръ постарѣлъ. Усы его посѣдѣли и на головѣ появилась лысина, но розовое и блестящее лицо дышало дѣтскою свѣжестью. Отъ него вѣяло мирнымъ спокойствіемъ цѣломудреннаго холостяка, который любитъ только хорошій столъ и видитъ высшее счастье въ дремотномъ состояніи боа, переваривающаго пищу.

Ему надоѣло жить въ Римѣ. Заказовъ стало мало. Папы жили дольше библейскихъ патріарховъ; раскрашенные литографированные портреты римскихъ старцевъ раззоряли его своею конкурренціею. Вдобавокъ самъ Котонеръ состарился, и пріѣзжавшіе въ Римъ молодые художники не знали его; это были все невеселые люди, видѣвшіе въ немъ шута. Время его прошло. Отголоски успѣховъ Маріано на родинѣ долетѣли до его ушей и побудили тоже переселиться въ Мадридъ. Жить можно всюду. Въ Мадридѣ у него тоже есть друзья. Ему было не трудно вести здѣсь такой же образъ жизни, какъ Римѣ. Онъ былъ лишь простымъ поденщикомъ въ области искусства, но чувствовалъ нѣкоторое стремленіе къ славѣ, какъ будто дружба съ Реновалесомъ налагала на него обязанность добиваться въ царствѣ живописи такого же высокаго положенія, какого достигъ его другъ.

Онъ снова сталъ пейзажистомъ, не достигнувъ иныхъ успѣховъ кромѣ наивнаго восхищенія прачекъ и каменщиковъ, останавливавшихся у его мольберта въ окрестностяхъ Мадрида; бѣдный людъ воображалъ, что этотъ господинъ съ пестрою розеткою папскихъ орденовъ въ петлицѣ былъ важною персоною – однимъ изъ великихъ художниковъ, о которыхъ писалось въ газетахъ. Реновалесъ доставилъ ему своей протекціей два почетныхъ отзыва на выставкѣ картинъ, и послѣ этой побѣды, не превышавшей успѣховъ всѣхъ начинающихъ художниковъ, Котонеръ почилъ на лаврахъ, рѣшивъ, что цѣль его жизни достигнута, и ему нечего больше трудиться.

Жизнь въ Мадридѣ была для него ничуть не тяжелѣе, чѣмъ въ Римѣ. Онъ жилъ у одного священника, съ которымъ познакомился въ Италіи, гдѣ они вмѣстѣ бѣгали по папскимъ канцеляріямъ. Этотъ священникъ, служившій въ верховномъ судилищѣ римской куріи, почиталъ за великую честь давать у себя пріютъ Котонеру, воображая, что тотъ сохранилъ дружескія отношенія съ кардиналами и состоитъ въ перепискѣ съ самимъ папою.

Они уговорились, что Котонеръ будетъ платить ему за комнату, но священникъ никогда не торопилъ своего жильца, все обѣщая, что онъ лучше возьметъ съ него плату натурою въ видѣ заказа на картину для одного женскаго монастыря, гдѣ онъ состоялъ исповѣдникомъ.

Столъ представлялъ для Котонера еще меньше затрудненій. Дни недѣли были распредѣлены у него между набожными богатыми семьями, съ которыми онъ познакомился въ Римѣ во время испанскихъ, католическихъ паломничествъ. Это были либо крупные горнозаводчики изъ Бильбао, либо богатые андалузскіе помѣщики, либо старыя маркизы, много думавшія о Богѣ, что ничуть не мѣшало имъ вести богатый образъ жизни, которому онѣ старались придать изъ чувства набожности строгій характеръ.

Художникъ чувствовалъ себя тѣсно связаннымъ съ этимъ міромъ, который былъ серьезенъ, набоженъ и хорошо питался. Ддя всѣхъ этихъ людей онъ былъ «милымъ Котонеромъ». Дамы благодарили его пріятными улыбками, когда онъ подносилъ имъ четки или другіе предметы, привезенные изъ Рима. Если онѣ выражали желаніе получить разрѣшеніе на что-нибудь изъ Рима, Котонеръ предлагалъ имъ немедленно написать «своему другу кардиналу». Мужья были довольны присутствіемъ въ домѣ дешеваго артиста, совѣтовались съ нимъ на счетъ плана новой часовни или рисунка алтаря и величественно принимали въ день именинъ подарки отъ Котонера въ видѣ малеиькаго настольнаго пейзажа. За обѣдомъ онъ развлекалъ этихъ людей со здравыми принципами и чопорными манерами, разсказывая имъ объ оригинальностяхъ разныхъ «монсиньоровъ» и «святѣйшествъ», которыхъ онъ зналъ въ Римѣ. Важные господа благодушно принимали эти шутки, несмотря на нѣкоторую скабрезность ихъ, такъ какъ онѣ относились къ столь уважаемымъ лицамъ.

Когда по болѣзни или другой причинѣ нарушался порядокъ приглашеній къ обѣду, и Котонеру некуда было пойти, онъ оставался безъ всякихъ церемоній въ домѣ Реновалеса. Маэстро предложилъ ему поселиться у него въ особнякѣ, но тотъ не согласился. Онъ очень любилъ всю семью Реновалеса. Милита играла съ нимъ, какъ со старою собакою. Хосефина относилась къ нему довольно тепло, потому что онъ напоминалъ ей своимъ присутствіемъ о хорошихъ временахъ въ Римѣ. Но несмотря на это, Котонеръ боялся поселиться въ домѣ друга, догадываясь о буряхъ, омрачавшихъ жизнь его. Онъ предпочиталъ свой свободный образъ жизни, къ которому приспособился съ гибкостью паразита. За дессертомъ онъ слушалъ, одобрительно кивая головою, степенныя бесѣды между учеными священниками и важными ханжами, а черезъ часъ послѣ этого перебрасывался смѣлыми шутками въ какомъ-нибудь кафе съ художниками, актерами и журналистами. Онъ зналъ весь свѣтъ. Ему было достаточно поговорить два раза съ художникомъ, чтобы перейти съ нимъ на ты и увѣрять его въ своей любви и искренномъ восхищеніи его талантомъ.

Когда Реновалесъ вошелъ въ мастерскую, Котонеръ очнулся отъ дремоты и вытянулъ короткія ноги, чтобы привстать съ кресла.

– Тебѣ разсказали, Маріано?.. Великолѣпное блюдо! Я состряпалъ имъ пастушескую похлебку. Онѣ пальчики облизали.

Котонеръ съ восторгомъ говорилъ о своемъ кулинарномъ искусствѣ, какъ-будто всѣ заслуги исчерпывались этимъ. Затѣмъ въ то время, какъ Реновалесъ передавалъ лакею шляпу и пальто, Котонеръ, интересовавшійся въ качествѣ любопытнаго близкаго друга всѣми подробностями жизни своего кумира, сталъ разспрашивать его про завтракъ съ иностранцемъ.

Реновалесъ развалился на подушкахъ глубокаго, словно ниша, дивана между двумя шкафами. Разговоръ о Текли невольно заставилъ ихъ вспомнить объ остальныхъ римскихъ пріятеляхъ, художникахъ всевозможныхъ національностей, которые двадцать лѣтъ тому назадъ шли по своему пути съ гордо поднятою головою, словно гипнотизированные надеждою. Реновалесъ спокойно заявилъ въ качествѣ отважнаго борца, неспособнаго на фальшивую скромность и лицемѣріе, что онъ одинъ достигъ высокаго положенія. Бѣдный Текли былъ профессоромъ; его копія Веласкеса была терпѣливымъ трудомъ вьючнаго животнаго.

– Неужели? – спросилъ Котонеръ съ сомнѣніемъ. – Она такъ плоха?

Онъ старался изъ эгоизма не отзываться ни о комъ дурно, сомнѣвался въ злѣ и слѣпо вѣрилъ въ похвалы, сохраняя такимъ образомъ репутацію добраго человѣка, открывавшую ему доступъ всюду и облегчавшую ему жизнь. Образъ венгерца не выкодилъ изъ его головы, наводя его мысли на цѣлый рядъ завтраковъ до отъѣзда Текли изъ Мадрида.

– Здравствуйте, маэстро.

Это былъ Сольдевилья; онъ вышелъ изъ-за ширмы съ заложенными за спину руками, выпяченною впередъ грудью въ модномъ бархатномъ жилетѣ гранатоваго цвѣта и высоко поднятою головою, подпертою невѣроятно высокимъ крахмальнымъ воротникомъ. Его худоба и маленькій ростъ вознаграждались длиною бѣлокурыхъ усовъ, которые торчали по обѣимъ сторонамъ розоваго носика такъ высоко, точно стремились слиться съ волосами, лежавшими на лбу въ видѣ жалкихъ, тощихъ прядокъ. Сольдевилья былъ любимымъ ученикомъ Реновалеса, «его слабостью», какъ говорилъ Котонеръ. Маэстро пришлось выдержать нѣсколько крупныхъ сраженій, чтобы добиться для своего любимца пенсіи въ Римѣ; послѣ этого онъ давалъ ему нѣсколько разъ награды на выставкахъ.

Реновалесъ любилъ его, какъ родного сына; можетъ-быть тутъ игралъ значительную роль контрастъ между его собственною грубостью и слабостью этого дэнди, всегда корректнаго и любезнаго. Сольдевилья спрашивалъ во всемъ совѣта у своего учителя, хотя не обращалъ большого вниманія на эти совѣты. Критикуя своихъ товарищей по профессіи, онъ дѣлалъ это всегда съ ядовитою кротостью и съ чисто женскою ехидностью. Реновалесъ смѣялся надъ его внѣшностью и манерами, и Котонеръ всегда вторилъ ему. Сольдевилья былъ фарфоровой вазой, всегда блестящей, безъ единой пылинки; ему слѣдовало мирно спать гдѣ-нибудь въ углу. Охъ, ужъ эти молодые художники! Оба старыхъ пріятеля вспоминали свою безпорядочную молодость – веселую богему, длинныя бороды и огромныя шляпы, всѣ свои оригинальности, которыми они хотѣли отличаться отъ прочихъ смертныхъ и образовать свой особый міръ. Молодые, вновь испеченные художники приводили двухъ старыхъ ветерановъ въ бѣшенство, точно измѣнники; они были корректны, осторожны, неспособны ни на какія безумныя выходки и подражали изяществу разныхъ бездѣльниковъ съ видомъ государственныхъ чиновниковъ и канцеляристовъ, работающихъ кистью.

Раскланявшись съ маэстро, Сольдевилья ошеломилъ его непомѣрною похвалою. Онъ былъ въ восторгѣ отъ портрета графини де Альберка.

– Это одно великолѣпіе, маэстро! Это ваше лучшее произведеніе… а вы еще не сдѣлали и половины работы.

Эта похвала тронула Реновалеса. Онъ всталъ, оттолкнулъ въ сторону ширму и вытащилъ на середину комнаты мольбертъ съ огромнымъ портретомъ, повернувъ его прямо къ свѣту.

На сѣромъ фонѣ была изображена дама въ бѣломъ платьѣ, съ величественнымъ видомъ красавицы, привыкшей ко всеобщему поклоненію. Эгретка изъ перьевъ съ брилліантами, казалось, дрожала надъ ея вьющимися, золотисто-бѣлокурыми волосами; кружева декольте красиво лежали на округлостяхъ ея груди; руки въ перчаткахъ выше локтя держали роскошный вѣеръ, а одна рука поддерживала еще край темнаго плаща на шелковой подкладкѣ огненнаго цвѣта, спадавшій съ ея обнаженныхъ плечъ. Нижняя часть фигуры была пока намѣчена только углемъ на бѣломъ холстѣ. Голова была почти окончена, гордые, нѣсколько холодные глаза, казалось, глядѣли на трехъ мужчинъ, но за обманчивою холодностью ихъ чувствовался страстный темпераментъ, потухшій вулканъ, готовый ежеминутно вспыхнуть.

Это была высокая, стройная женщина съ очаровательною и въ мѣру полною фигурою; видно было, что прелести второй молодости поддерживаются въ ней гигіеной и беззаботностью ея высокаго положенія. Въ углахъ ея глазъ лежала, однако, складка усталости.

Котонеръ любовался ею со своего мѣста со спокойствіемъ чистаго человѣка, невозмутимо критикуя ея красоту и чувствуя себя выше всякаго искушенія.

– Она очень похожа. Ты отлично схватилъ ея выраженіе, Маріано. Это именно она. Какая видная и интересная она была раньше!

Реновалеса, повидимому, задѣло, это замѣчаніе.

– Она и теперь видная и интересная, – сказалъ онъ враждебнымъ тономъ: – она вполнѣ сохранилась.

Котонеръ не былъ способенъ спорить со своимъ кумиромъ и поспѣшилъ исправить свою ошибку.

– Да, да, она красивая бабенка, и очень элегантная. Говорятъ также, что у нея добрая душа, и она не можетъ спокойно видѣть страданій своихъ поклонниковъ. He мало развлекалась эта дама на своемъ вѣку!..

Реновалесъ снова разозлился, какъ будто слова эти оскорбляли его.

– Все это ложь и клевета, – сказалъ онъ мрачно. – Нѣкоторые молодые господа просто не могли переварить ея презрѣнія къ нимъ и пустили про нее эти гадкіе толки.

Котонеръ снова разсыпался въ объясненіяхъ. Онъ, вѣдь, ничего не зналъ, а только слышалъ, что люди говорятъ. Въ тѣхъ домахъ, гдѣ онъ обѣдалъ, дамы дурно отзывались о графинѣ Альберка… но, конечно, это можетъ-быть только женскія сплетни. Наступило молчаніе. Реновалесу хотѣлось, повидимому, перемѣнить разговоръ, и онъ набросился на своего ученика.

– А ты что же не работаешь? Я постоянно встрѣчаю тебя здѣсь въ рабочіе часы.

Онъ двусмысленно улыбался при этихъ словахъ, а молодой человѣкъ покраснѣлъ, оправдываясь и объясняя, что онъ много работаетъ ежедневно, но чувствуетъ потребность непремѣнно зайти въ мастерскую маэстро прежде, чѣмъ пройти въ свою. Онъ пріобрѣлъ эту привычку еще въ то время – лучшее въ его жизни, – когда онъ учился подъ руководствомъ великаго художника въ менѣе роскошной мастерской, чѣмъ эта.

– А Милита? Ты видѣлъ ее? – продолжалъ Реновалесъ съ добродушной улыбкою, въ которой звучало нѣкоторое ехидство. – Она не выдрала у тебя волосы за этотъ новый, съ ногъ сшибательный галстухъ?

Сольдевилья тоже улыбнулся. Онъ былъ въ столовой съ доньей Хосефиной и Милитой; послѣдняя, по обыкновенію, посмѣялась надъ нимъ, но безо всякой злобы. Маэстро зналъ, вѣдъ, что у него съ Милитой были чисто братскія отношенія.

Когда она была совсѣмъ крошкою, а онъ подросткомъ, Сольдевилья не разъ таскалъ ее на спинѣ по старой мастерской, а маленькій бѣсенокъ дергалъ его за волосы и награждалъ пощечинами своими рученками.

– Какая она славная! – прервалъ Котонеръ. – Она самая граціозная и симпатичная изо всѣхъ молодыхъ дѣвушекъ, что я знаю.

– А гдѣ нашъ несравненный Лопесъ де-Соса? – спросилъ опять маэстро ехиднымъ тономъ. – He заходилъ сегодня этотъ шофферъ, который сводитъ насъ съ ума своими автомобилями?

Улыбка исчезла съ лица Сольдевилья. Онъ поблѣднѣлъ, и глаза его загорѣлись нехорошимъ огнемъ. Нѣтъ, онъ не видалъ сегодня этого господина. По словамъ дамъ, онъ былъ очень занятъ починкою автомобиля, сломавшагося у него на дорогѣ въ окрестностяхъ Мадрида. Воспоминаніе объ этомъ другѣ семьи было, повидимому, тяжело молодому художнику и, желая избѣжать новыхъ намековъ, онъ попрощался съ маэстро. Надо воспользоваться двумя остающимися солнечными часами и поработать. На прощанье онъ высказалъ еще нѣсколько похвалъ потрету графини.

Друзья остались сидѣть вдвоемъ въ глубокой тишинѣ. Усѣвшись поглубже на диванѣ изъ персидскихъ матерій, Реновалесъ молча глядѣлъ на портретъ.

– Она придетъ сегодня? – спросилъ Котонеръ, указывая на портретъ.

Реновалесъ сдѣлалъ рукою недовольный жестъ. Сегодня или въ другой день. Отъ этой женщины немыслимо ожидать серьезнаго отношенія къ работѣ.

Онъ ждалъ ее теперь, но нисколько не удивился бы, если бы она не пришла. Онъ работалъ уже около мѣсяца, а она не приходила на сеансъ аккуратно два дня подрядъ. Графиня была очень занята; она была предсѣдательницею въ нѣсколькихъ обществахъ эманципаціи и распространенія просвѣщенія между женщинами, устраивала балы и лоттереи; скучая отъ отсутствія заботъ, она наполняла жизнь благотворительностью; ей хотѣлось, подобно веселой птичкѣ, быть одновременно всюду. Круговоротъ женскихъ сплетенъ увлекалъ ее и держалъ крѣпко; она не могла остановиться. У художника, не сводившаго глазъ съ портрета, вырвалось вдругъ восклицаніе восторга.

– Какая это женщина, Пепе! Какая модель для портрета!

Его глаза раздѣвали, казалось, красавицу, гордо глядѣвшую съ полотна во всемъ своемъ аристократическомъ величіи. Они старались проникнуть подъ шелкъ и кружева и увидѣть кожу и линіи тѣла, неясно обозначавшіяся подъ платьемъ. Воображенію художника сильно помогали обнаженныя плечи и начало упругихъ грудей, слегка намѣчавшихся подъ кружевами декольте и раздѣленныхъ нѣжною, темноватою полосою.

– Вотъ это самое я сказалъ и женѣ твоей, – простодушно заявилъ старый холостякъ. – Когда ты пишешь портреты красавицъ, какъ эта графиня, то видишь въ нихъ только модели, а не женщинъ.

– Ахъ, значитъ, Хосефина говорила съ тобою объ этомъ?

Котонеръ поспѣшилъ успокоить друга, боясь испортить его пищевареніе. Пустяки! Все это лишь нервничанье бѣдной Хосефины, видѣвшей все въ черномъ свѣтѣ.

Она намекнула во время завтрака на графиню Альберка и ея портретъ. Хосефина не долюбливала ея, повидимому, несмотря на то, что воспитывалась съ нею вмѣстѣ въ Sacre Coeur\'ѣ. Она смотрѣла на нее, какъ на всѣхъ остальныхъ женщинъ, и графиня была для нея страшиымъ врагомъ. Но Котонеру удалось успокоить ее и даже вызвать на ея губахъ слабую улыбку. Этимъ разговоромъ былъ положенъ конецъ всѣмъ ея подозрѣніямъ.

Но Реновалесъ не раздѣлялъ оптимизма друга. Онъ догадыьался о душевкомъ состояніи жены и понималъ теперь, почему она ушла съ завтрака и отправилась наверхъ плакать и призывать смерть. Хосефина ненавидѣла Кончу какъ всѣхъ женщинъ, входившихъ въ его мастерскую. Но это печальное впечатлѣніе скоро изгладилось въ душѣ художника, привыкшаго къ нервности жены. Вдобавокъ сознаніе супружеской вѣрности окончательно успокоило его. Совѣсть его была чиста, и Хосефина могла думать, что ей нравится, Она была несправедлива къ нему, и онъ покорно преклонялъ голову и безропотно терпелъ это рабство.

Желая отвлечь мысли отъ этого предмета, онъ заговорилъ объ искусствѣ. Онъ находился еще подъ впечатлѣніемъ разговора съ Текли, который только – что объѣхалъ всю Европу и былъ въ курсѣ того, что писали и думали знаменитые художники.

– Я сталъ стариться, Пепе. Ты думаешь, я не замѣчаю этого. Нѣтъ, не спорь. Я знаю, что еще не старъ въ сорокъ три года. Я хочу сказать, что закоснѣлъ на своемъ пути. Давно уже не создавалъ я ничего новаго. Все y меня выходитъ тоже самое. Ты знаешь, что разныя старыя жабы, завидующія моей славѣ, бросаютъ мнѣ въ лицо этотъ упрекъ, словно ядовитый плевокъ.

И съ эгоизмомъ великихъ художниковъ, которые постоянно считаютъ себя забытыми и подверженными зависти всего міра, маэстро жаловался на рабское состояніе налагаемое на него судьбою. Зарабатывать деньги! Какая ужасная цѣль для художника! Если бы міръ управлялся соотвѣтственно здравому смыслу, художники содержались-бы на счетъ государства, которое щедро оплачивало бы всѣ ихъ потребности и причуды. Тогда они были-бы свободны отъ матеріальныхъ заботъ. «Пишите, что хотите, и какъ хотите». При такихъ условіяхъ создавались-бы великія произведенія, и искусство шло-бы впередъ гигантсками шагами, не унижая себя лестью передъ невѣжественными богачами и вульгарною публикою. Но при современныхъ условіяхъ надо было много зарабатывать, чтобы быть знаменитымъ художникомъ, а деньги платились почти исключительно за портреты; приходилось открывать лавочку и пускать къ себѣ каждаго прохожаго безъ права выбора. Проклятая живопись! Для писателя бѣдность являлась заслугою, свидѣтельствуя о его честности и добродѣтели. Но художникъ долженъ былъ быть богатымъ; талантъ его оцѣнивался высотою заработка. Слава о его картинахъ соединяаась непремѣнно съ тысячами дуро. Говоря о его произведеніяхъ, публика прибавляла всегда: онъ зарабатываетъ столько-то, и для поддержанія этого богатства, неизмѣннаго спутника славы, приходилось работать сдѣльно и льстить богатой, но вульгарной публикѣ.

Реновалесъ говорилъ нервно. Иной разъ эта работа славнаго поденщика была еще терпима, когда моделями служили красивыя женщины или мужчины съ интеллигентнымъ выраженіемъ лица. Но приходилось, вѣдь, имѣть дѣло и съ грубыми людьми, богачами съ видомъ ломовыхъ извозчиковъ, толстыми дамами съ безжизненными лицами. Когда онъ позволялъ стремленію къ истинѣ одерживать надъ собою побѣду и изображалъ модель въ ея дѣйствительномъ видѣ, къ числу его враговъ прибавлялся еще одинъ новый, который платилъ съ недовольнымъ видомъ и разсказывалъ всюду, что Реновалесъ вовсе не такъ талантливъ, какъ говорятъ. Во избѣжаніе этого онъ лгалъ на полотнѣ, пуская въ ходъ пріемы, которыми пользовались менѣе талантливые художники, и эта двуличность сильно мучила его.

– Кромѣ того портреты вовсе не исчерпываютъ всей живописи. Это не называется живописью. Мы считаемъ себя художниками за умѣнье воспроизвести лицо, а лицо есть только часть тѣла. Мы смущаемся передъ нагимъ тѣломъ. Мы забыли о немъ. Мы говоримъ о немъ со страхомъ и уваженіемъ, какъ о церковномъ предметѣ, который достоинъ поклоненія, но котораго мы не видали вблизи. Все платья, да матеріи. Приходится плотно закутывать тѣло, отъ котораго мы бѣжимъ, какъ отъ заразы…

Реновалесъ остановился передъ портретомъ и пристально поглядѣлъ на него.

– А что, Пепе, – сказалъ онъ тихимъ голосомъ, инстинктивно взглянувъ предварительно на двери, изъ вѣчнаго опасенія, что жена услышитъ его художественные восторги, – Что, если-бы эта женщина раздѣлась, и я могъ-бы написать ее такою, какъ она есть въ дѣйствительности!

Котонеръ расхохотался съ видомъ хитраго монаха.

– Это было-бы великолѣпно, Маріано. Только она не захочетъ. Я увѣренъ, что она не пожелаетъ раздѣться, не смотря на то, что не разъ дѣлала это на глазахъ у своихъ кавалеровъ.

Реновалесъ замахалъ руками въ знакъ протеста.

– А почему не захочетъ! Что за рутина! Что за косность!

Онъ воображалъ съ эгоизмомъ артиста, что міръ созданъ лишь для художниковъ, а всѣ остальные люди должны служить имъ моделями. Это непонятное цѣломудріе вызывало въ немъ негодованіе. Охъ, нѣтъ теперь древнегреческихъ красавицъ, спокойно служившихъ скульпторамъ моделями, или венеціанскихъ дамъ съ янтарною кожею, увѣковѣченныхъ Тиціаномъ, или граціозныхъ фламандокъ Рубенса или миніатюрныхъ, пикантныхъ красотокъ Гойи! Красота скрылась навсегда за завѣсою лицемѣрія и ложнаго стыда. Дамы позволяли любоваться собою по очереди нѣсколькимъ любовникамъ, открывали голое тѣло своимъ безчисленнымъ кавалерамъ болѣе чѣмъ для созерцанія его и тѣмъ не менѣе краснѣли при мысли о женщинахъ прежнихъ временъ, которыя вели себя гораздо скромнѣе, но не стыдились обнажать передъ людьми великое твореніе Бога – цѣломудренную наготу.

Реновалесъ снова растянулся на диванѣ и сталъ шопотомъ говорить съ Котонеромъ, поглядывая изрѣдка на дверь, словно онъ боялся быть услышаннымъ.

Онъ уже давно мечталъ о великомъ произведеніи. Оно было уже создано его воображеніемъ въ мельчайшихъ подробностяхъ. Онъ видѣлъ его, закрывая глаза, такимъ какъ оно должно было быть. Картина должна была изображать Фрину, знаменитую аѳинскую красавицу, которая показывается паломникамъ въ голомъ видѣ на дельфійскомъ берегу. Всѣ больные люди Греціи шли по берегу моря къ знаменитому храму въ надеждѣ на божественное исцѣленіе отъ своихъ болѣзней; тутъ были параличные съ искривленными руками и ногами, и прокаженные съ отвратительными опухолями, и больные водянкою, и блѣдныя женщины, измученныя женскими болѣзнями, и дрожащіе старики и молодые люди – калѣки отъ природы; все здѣсь было: огромныя головы, лица сведенныя страданіями, изсохшія руки, безформенныя, какъ у слоновъ, ноги, однимъ словомъ всѣ уродства въ природѣ, все отчаяніе и скорбь людская были на лицо. Но при видѣ Фрины, красота которой была національною гордостью въ Греціи, паломники останавливаются и глядятъ на нее, повернувшись спиною къ храму, который выдѣляется своими мраморными колоннами на фонѣ темныхъ горъ. А красавица, тронутая этою печальною поцессіею, желаетъ утѣшать несчастныхъ людей, бросить въ ихъ жалкіе ряды пригоршню здоровья и красоты и сбрасываетъ съ себя одежду, позволяя имъ любоваться своимъ роскошнымъ тѣломъ. Бѣлое и блестящее, оно выдѣляется изящною линіею ея живота и острыми сосками крѣпкой груди на фонѣ темной лазури моря. Вѣтеръ развѣваетъ ея волосы, извивающіеся по чуднымъ плечамъ изъ слоновой кости, на подобіе золотыхъ змѣй; волны, замирающія у ея ногъ, обдаютъ ее звѣздочками пѣны, отъ ласкъ которой содрогается все ея тѣло отъ янтарной шеи до розовыхъ ступней. Мокрый песокъ, ровный и блестящій, какъ зеркало, смутно отражаетъ ея роскошную наготу. А паломники падаютъ въ пылу восторга на колѣни и протягиваютъ къ смертной богинѣ руки, воображая, что красота исцѣлитъ ихъ болѣзни.

Реновалесъ выпрямился, схвативъ Котонера за руку при описаніи будущей картины, а другъ одобрительно кивалъ головою; этотъ проектъ пріятеля произвелъ на него глубокое впечатлѣніе.

– Прекрасно! Божественно, Маріанито!

Но послѣ этого восторженнаго возбужденія маэстро снова упалъ духомъ.

Привести въ исполненіе этотъ планъ было очень трудно. Пришлось-бы поселиться на берегу Средиземнаго моря, гдѣ-нибудь въ Каталоніи или Валенсійской провинціи, выстроить маленькій баракъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ вода замираетъ на пескѣ съ блестящими переливами, и возить туда женщинъ за женщинами хотя-бы сотню, если понадобится, для изученія ихъ бѣлой наготы на лазури неба и моря, пока не попадется наконецъ божественное тѣло, достойное Фрины.

– Это очень трудно, – шепталъ Реновалесъ: – право, очень трудно! Пришлось-бы бороться со многими препятствіями.

Котонеръ склонилъ голову съ видомъ человѣка, который все понимаетъ.

– Есть еще одна, главная причина, – сказалъ онъ шопотомъ, пугливо поглядывая на дверь. – Я думаю, что Хосефина не одобритъ мысли объ этой картинѣ съ обиліемъ натурщицъ.

Маэстро склонилъ голову.

– О если-бы ты зналъ, Пепе! Если-бы ты видѣлъ мою жизнь!

– Я все знаю, – поспѣшно сказалъ Котонеръ: – или, вѣрнѣе, я догадываюсь. Можешь не разсказывать мнѣ.

Къ желанію избѣжать непріятныхъ разсказовъ друга у него примѣшивался въ значительной степени эгоизмъ и боязнь нарушить свое тихое спокойствіе чужими страданіями, возбуждавшими въ немъ лишь слабый интересъ.

Реновалесъ заговорилъ послѣ долгаго молчанія. Онъ часто размышлялъ о томъ слѣдуетъ-ли артисту быть женатымъ или нѣтъ. Нѣкоторые художники, со слабымъ и неустойчивымъ характеромъ, нуждались въ нравственной поддержкѣ подруги жизни и въ семейной атмосферѣ.

Реновалесъ охотно вспоминалъ первые мѣсяцы брака; но послѣ этого брачныя узы тяжело давили его. Онъ не отрицалъ любви; пріятное общество женщины необходимо въ жизни, но съ извѣстными передышками, безъ обязательнаго условія совмѣстной жизни. Художники, какъ онъ, должны быть свободны; это его твердое убѣжденіе.

– Ахъ, Пепе, если-бы я былъ подобно тебѣ полнымъ хозяиномъ своего времени и труда, мнѣ не пришлось бы думать о томъ, что скажутъ люди, когда я пишу то или другое. Какія великія произведенія создалъ-бы я тогда!

Этотъ разбитый жизнью человѣкъ собирался добавить еще что-то, но дверь мастерской открылась, и лакей Реновалеса, маленькій человѣкъ съ яркимъ румянцемъ на щекахъ, доложилъ звучнымъ голосомъ:

– Сеньора графиня.

Котонеръ вскочилъ съ своего мѣста однимъ прыжкомъ. Такія дамы не любятъ встрѣчать публику въ мастерской. Куда скрыться? Реновалесъ помогъ ему отыскать пальто, шляпу и трость, разбросанныя, по обыкновенію, по разнымъ угламъ комнаты,

Маэстро вытолкнулъ друга въ дверь, ведущую въ садъ. Затѣмъ, оставшись одинъ, онъ подбѣжалъ къ старому венеціанскому зеркалу и поглядѣлъ на себя, приглаживая рукою свои кудрявые, посѣдѣвшіе волосы.

V

Графиня вошла, громко шурша шелкомъ и кружевами и принеся съ собою въ комнату смѣшанный запахъ разныхъ эссенцій, напоминающій благоуханіе южнаго сада.

– Здравствуйте mon cher maitre.

Она глядѣла на маэстро черезъ лорнетку въ черепаховой оправѣ на золотой цѣпочкѣ, и сѣро-янтарные глаза ея пріобрѣтали сквозь стекла упорно-вызывающее выраженіе, въ которомъ свѣтились одновременно и ласка, и насмѣшка.

Маэстро не долженъ сердиться на нее за опозданіе. Она очень жалѣла, что является неаккуратно, но, вѣдь, она – самая занятая женщина въ Мадридѣ. Чего только не сдѣлала она послѣ завтрака! Просмотрѣла и подписала бумаги съ секретаршей «Женской Лиги», переговорила съ плотникомъ и подрядчикомъ (простыми людьми, глядѣвшими на нее, вылупивъ глаза), которымъ были заказаны трибуны для публики на предстоящій благотворительный праздникъ въ пользу несчастныхъ работницъ, побывала у предсѣдателя Совѣта министровъ, который принималъ ее, несмотря на свое важное положеніе, какъ самый галантный кавалеръ, и цѣловалъ ей руку, точно въ менуэтѣ. Сегодняшній день потерянъ, не правда-ли, maitre? Свѣтъ уже плохъ для работы. Кромѣ того она не привезла горничной, чтобы помочь ей раздѣться.

Она указывала лорнеткою на дверь маленькой комнаты, служившей для моделей уборной и раздѣвальней; тамъ хранилось ея вечернее платье и огненный плащъ, которые она одѣвала для позированія.

Реновалесъ бросилъ украдкою взглядъ на входную дверь мастерской и принялъ дерзкій, галантно-хвастливый видъ, какъ во времена своей вольной и шумной молодости въ Римѣ.

– Объ этомъ не заботьтесь, Конча. Если разрѣшите, то я послужу вамъ за горничную.

Графиня закатилась громкимъ хохотомъ, откинувшись назадъ и обнаживъ при этомъ бѣлую шею, которая вздрагивала отъ смѣха.

– Вотъ такъ потѣха! Какъ, однако, расхрабрился нашъ маэстро! Вы не понимаете такихъ вещей, Реновалесъ. Вы умѣете только писать; въ остальномъ вы неопытны…

И въ ея тонкой ироніи чувствовалось нѣкоторое состраданіе къ художнику, который былъ далекъ отъ всего мірского и славился своей супружескою вѣрностью. Это задѣло его, повидимому, и отвѣтивъ графинѣ довольно рѣзко, онъ взялся за палитру и сталъ готовить краски. He надо переодѣваться; скоро станетъ темно, и онъ употребитъ лучше остающееся время на отдѣлку головы.