Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, к сожалению, именно так. У нас уж так повелось: милиция сама по себе, прокуратура тоже.
— Но ведь это, по меньшей мере, странно.
— Конечно, — согласился Рябинин, — но так уж получилось. Вначале я и сам говорил Петру Петровичу, что это — непорядок, но тот не реагировал. Он вообще в последние два года как-то избегал беспокойства — то ли болезнь, то ли усталость, сам не знаю. Но в результате получалось так: если дело было возбуждено прокуратурой, работники милиции говорили: «Мы на вас работать не будем. Дело у вас, вы и раскрывайте».
— Вот ведь ерунда какая! — искренне удивился Лавров. — Теперь мне понятно, почему раскрываются далеко не все преступления. Это же получается «лебедь, рак и щука», а не нормальная, совместная работа по раскрытию преступлений. Видимо, вы, Степан Николаевич, рано сложили оружие. Придется призвать милицию к порядку…
— Пробовали, да не получалось у нас контакта, — невесело сказал Рябинин. — Я уж давно хотел вас просить, Юрий Никифорович, освободить меня от обязанностей надзора за милицией. Дайте мне, если можно, другой раздел, скажем, судебный или общий надзор. Не могу я работать с этим Орешкиным, одна нервотрепка получается. Уж очень у него характер упрямый.
— Ну, характер Орешкина, я думаю, не должен нас беспокоить. От нас с вами, Степан Николаевич, требуется одно: чтобы наши требования к милиции были законными. Вы давно проводили проверку деятельности милиции?
— По какому вопросу?
— Вообще, по основным вопросам.
— Такой проверки в комплексе мы не проводили, — ответил Рябинин.
— Она нужна. Разработайте план этой проверки и покажите мне. Мы его вместе окончательно продумаем и будем действовать. Надо же знать, что и как делается в милиции.
Рябинин вышел из кабинета.
Едва Лавров углубился в материалы о недостаче ценностей у заведующего складом горпромторга, как на пороге кабинета неслышно появилась секретарь — Мария Ивановна.
— Юрий Никифорович, к вам жалобщица. Очень просит, чтобы приняли. Ее выселяют…
— Пусть заходит.
В кабинет вошла пожилая женщина. Поздоровавшись, сразу начала свой торопливый рассказ, словно боялась, что ее не дослушают.
— Пятьдесят пять лет прожила, и за всю свою жизнь не только к прокурору не ходила, но и свидетелем не была. А сейчас вот всюду бегаю, и никто не хочет помочь…
— Что же у вас произошло? — отложив в сторону папку и ручку и внимательно глядя на женщину, спросил Лавров. — Вы не спешите, говорите все по порядку.
— Я одинокая, у меня нет ни детей, ни мужа, — уже более спокойно заговорила посетительница. — Два года назад перебралась я в комнату к своей знакомой Глаголевой. Она тоже была одинокой и просила меня жить с нею вместе, потому что в последнее время болела и нуждалась в уходе. Три месяца назад Глаголева умерла — ей уже больше восьмидесяти было. Я осталась в этой комнатке. До этого я жила на частных квартирах, но платить за это мне было тяжело. Я ведь сторожем работаю в детском саду…. Платить так дорого никак не могу. А суд присудил выселить меня из комнаты Глаголевой. Адвокат писал жалобу в краевой суд — там подтвердили. Вот вчера принесли предупреждение, — она протянула Лаврову бумажку. — Грозятся выселить через пять дней, если сама не освобожу. А куда я пойду? Два года ухаживала за больной, дружила с ней сорок лет. Как же это получается?
— А вы обращались в горжилуправление?
— Как же! Не только я, но и заведующий детским садом и из собеса просили жилищное управление оставить меня в этой комнате, но товарищ Веселков никак не хочет, хотя я у них на очереди четвертый год стою. Помогите мне, товарищ прокурор, на вас теперь вся надежда. Ведь некуда мне идти…
— Какой суд рассматривал ваше дело?
— Да вот здесь, от вас через два дома. Судья такая молоденькая, фамилию ее забыла. Вызвала она меня и нашего управдома, толком и не выслушала, а минут через десять возвратилась и объявила решение: выселить. Я же ее просила — обождите, не рассматривайте дело, я еще похлопочу, а она — ни в какую.
Лавров попросил жалобщицу посидеть в приемной, а сам позвонил в народный суд.
— Товарищ Логинова? Здравствуйте, Лавров говорит. Вы не помните гражданское дело о выселении Миловановой?
Судья Логинова ответила, что помнит: решение вступило в законную силу, и дело уже находится в архиве.
— Нельзя ли мне его посмотреть?
— Пожалуйста, — ответила Логинова, — но изменить тут ничего нельзя. Иск горжилуправления к Миловановой вполне законный.
— Понимаю. Но и у Миловановой тяжелое положение. Сейчас я пришлю к вам секретаря.
Он вызвал Марию Ивановну и попросил ее сходить в суд, а сам тем временем, отыскав в справочнике телефон детского сада, в котором работала Милованова, позвонил заведующей. Та подтвердила, что просила горжилуправление закрепить комнату за Миловановой, потому что жить ей совершенно негде. Но начальник горжилуправления Веселков отказал. А работник Милованова хороший, очень честный, и в детском саду все ее уважают.
Потом Лавров позвонил заведующему городским отделом социального обеспечения. Тот сказал, что тоже просил горжилуправление оставить комнату за Миловановой, и когда Лавров сообщил, что ее все же выселяют по суду, — возмутился:
— Как же так можно! Одинокую пожилую женщину гнать из дома? Помогите ей, товарищ прокурор, прошу вас…
Вошла Марья Ивановна, положила перед Лавровым дело. Лавров просмотрел его, закрыл и задумался. «Да, решение суда действительно законно, — сказал он себе раздумчиво. — Но разве не основательно требование Миловановой?»
И он решил поговорить с начальником горжилуправления — может быть, тот согласится отозвать исполнительный лист.
Разговор с Веселковым был трудным. Лавров убедился, что это черствый человек, формалист. Заладил одно: «квартиросъемщица умерла, значит площадь наша».
«Нет, придется говорить с председателем исполкома горсовета Лесновым», — решил Юрий Никифорович и снова снял телефонную трубку.
Терпеливо выслушав прокурора, Леснов сказал:
— Вы мне, Юрий Никифорович, коротко напишите свое мнение. У нас завтра заседание исполкома. Я внесу этот вопрос в повестку и думаю, что мы обяжем Веселкова выдать Миловановой ордер. Вы доложите, а я поддержу. Полагаю, что члены исполкома согласятся, — слишком уж ясное дело…
Лавров пригласил Милованову и сказал, что сейчас окончательного ответа на ее жалобу дать не сможет. Милованова со скорбным лицом медленно вышла из кабинета…
Из сообщения Корзинкиной стало ясно, что особенно много жалоб поступает в прокуратуру от рабочих городского строительного треста, литейного завода и зерносовхоза.
— Вот с них мы и начнем, — сказал Юрий Никифорович и решил на следующее же утро встретиться с Давыдовым.
Беседуя с первым секретарем, Лавров высказал ему это свое намерение.
— Кстати, — сказал Давыдов, — нельзя ли попутно проверить, как на этих предприятиях соблюдается техника безопасности. И еще одна просьба: посмотрите, чем там занимаются молодые специалисты, не сидят ли они в конторах, не оторваны ли от производства. Это, конечно, не прокурорские функции, — оговорился секретарь, — но ведь в сущности наши с вами функции на этой земле едины, — верно? — и он широко улыбнулся.
— Почему не прокурорские? — возразил Юрий Никифорович. — Раз на этот счет есть закон, значит и прокурорский надзор вполне уместен. Кроме того, товарищ Давыдов, меня интересует еще один вопрос: кто из работников этих предприятий был в последнее время осужден и за что.
— Хорошее дело, — поддержал Давыдов. — Мы все еще слабо спрашиваем с руководителей предприятий за аморальные поступки их подчиненных — это, мол, дело судов и прокуратур. Мало того, под видом заботы о рабочих некоторые начальники критикуют работников милиции, суда и прокуратуры за слабую борьбу с преступностью, не желая понять, что прокурор или следователь вмешиваются уже тогда, когда преступление совершено. Впрочем, — прервал себя Давыдов, — вы-то уж в этих вопросах лучше меня разбираетесь, не мне вам подсказывать.
Лавров понял это как желание Давыдова закончить затянувшийся разговор, но секретарь, видимо, не собирался прощаться. Он расспрашивал Юрия Никифоровича о том, как складываются у него отношения с работниками прокуратуры, как работается, с кем удалось познакомиться из городских руководителей, что пишут из дома.
— В конце марта, видимо, сумеете въехать в новую квартиру, — сказал он. — Не ходили смотреть дом?
— Нет, так только, снаружи видел. Неудобно как-то заходить, объяснять, кто да зачем…
— Ну, уж раз вы такой стеснительный — вместе пойдем, — предложил Давыдов. — Я туда на днях собираюсь. А на заседания исполкома не ходите?
— Как раз сегодня должен быть, — сказал Лавров. — Имею, как говорят, личный интерес.
— Даже личный? — рассмеялся Давыдов. — Секрет?
— Да нет… Надо вступиться за одну пожилую женщину, а то как бы не осталась она на «птичьих» правах. Сторож из детского сада…
— Ну, если жилье детсадовской старушки — это уже ваш «личный интерес», значит дело у вас пойдет, — с удовлетворением, полушутя, полусерьезно заметил секретарь. — Не прощаюсь с вами: на исполкоме встретимся.
На заседание Лавров пришел, когда члены исполкома, уже входили в кабинет председателя. Какой-то товарищ, поздоровавшись с Лавровым, показал ему место за большим столом — видимо, здесь обычно сидел прокурор города.
Председательствующий Леснов окинул взглядом присутствующих и открыл заседание.
Сначала обсуждалась работа некоторых городских организаций. Лавров слушал и невольно вспоминал заседания исполкома Совета того района, где еще так недавно работал прокурором. Сможет ли он и здесь так же подмечать неточности в проектах решений, вносить свои поправки? Ведь круг вопросов, обсуждаемых исполкомом городского Совета, несколько иной.
Пятым на повестке дня стоял вопрос о выполнении правительственного постановления «О всеобщем обязательном обучении». Знакомясь с проектом решения, Лавров подчеркнул последний его пункт.
— У кого-нибудь есть замечания по проекту? — спросил Леснов после обсуждения.
Юрий Никифорович ожидал, что сами члены исполкома обратят внимание на неправильность последнего пункта, — не хотелось на первом же заседании выступать с замечанием. Но среди поправок, которых внесли немало, именно этой не было.
— Больше нет замечаний? — спросил Леснов.
Лавров встал:
— Разрешите мне…
— Пожалуйста, товарищ прокурор! — подчеркнул Леснов последнее слово, представляя этим Лаврова членам исполкома.
— В последнем пункте проекта решения записано: «Запретить органам милиции производить прописку граждан, имеющих детей, без справок гороно о зачислении их детей в школу». Но, видите ли, такое решение противоречило бы закону. Кроме того, этот пункт вызовет множество обоснованных жалоб. Мы не вправе связывать эти два вопроса, а значит не вправе и оставлять этот пункт в решении.
Лавров сел. Слово взял член исполкома, заведующий отделом народного образования.
— Такой пункт в решении необходим, — возразил он прокурору. — Он гарантирует нам то, что каждый ребенок, прибывающий в город, сразу идет учиться. А иначе что получается? Есть случаи, когда граждане приезжают в город, но не торопятся вести детей в школу. Те отстают от программы, а отсюда — второгодничество. Лично я настаиваю на оставлении этого пункта в решении.
Лавров внимательно слушал говорившего и понимал, что тот по-своему, быть может, и прав. Но закон есть закон…
— Закон есть закон, — вдруг услышал он слова, которые только что произнес мысленно. — Товарищ Лавров верно подметил, — говорил Леснов. — И закон мы нарушать не станем. Придется вам, уважаемые деятели народного просвещения, подыскивать иные пути воздействия на несознательных родителей.
Заседание подходило к концу, когда Леснов обратился к Лаврову:
— Вы хотели рассказать исполкому о жалобе Миловановой?
— Да, если можно.
Едва Лавров закончил свое сообщение, как встал Веселков.
— Вы, товарищ прокурор, сами же говорите, что решение о выселении Миловановой законное. Какая же необходимость выносить этот вопрос на заседание исполкома? Милованова не является квартиросъемщицей и должна быть выселена из этой комнаты.
Лавров не успел возразить, это сделал за него Леснов.
— Вы, товарищ Веселков, формально подошли к решению судьбы человека. Человека пожилого, одинокого. Кто, как не мы с вами, должны обеспечить ее жильем? Я предлагаю выдать гражданке Миловановой ордер. Есть возражения?
Веселков снова привстал, собрался было возразить, но тут послышались голоса:
— Правильно, согласны…
Решение было принято.
V
В приемной прокуратуры Лаврова ожидал работник милиции.
— Я к вам за санкцией, — сказал он.
— Проходите, пожалуйста!
В течение сорока минут Лавров внимательно читал материал.
— Видите ли, товарищ Герасимов, прежде чем арестовать Казанцева… — начал он, подняв глаза.
— Я не Герасимов, — прервал его работник милиции. — Моя фамилия Кравцов.
— Как Кравцов? Почему же вы пришли за санкцией? Ведь дело вел Герасимов?
— Да, — спокойно ответил работник милиции. — Но меня послали только за санкцией — сходи и принеси, больше ничего.
— Вот как?! — не удержался Юрий Никифорович. — Нет, так дело не пойдет. С вами мне сейчас говорить не о чем. Возьмите материал и скажите товарищу Орешкину, что я могу разговаривать лишь с тем работником, который занимался расследованием.
Попрощавшись, Кравцов вышел из кабинета, а Лавров стал разбирать почту. Но вскоре раздался телефонный звонок.
— Лавров? Привет! Орешкин. Как тебя понимать? Ты что, отказал в санкции? Какая разница, кто принесет тебе материал?
— Разница есть, товарищ Орешкин, — твердо сказал Лавров. — Я должен дать указание работнику, который занимался расследованием этого дела, и больше никому.
— Так что ж нам теперь — выпускать преступника?
— Сами решайте.
— Я пожалуюсь в горком партии! — закричал Орешкин.
— Пожалуйста. Думаю, что по этому поводу горком не потребует от меня объяснений.
Разговор закончился, а спустя несколько минут Герасимов уже сидел в кабинете Лаврова…
Вернувшись к почте, Юрий Никифорович обратил внимание на пересланный с прежнего места его работы конверт с надписью: «Прокурору Лаврову Ю. Н. (лично в руки)». Почерк показался незнакомым, обратного адреса не было.
Лавров вскрыл конверт и увидел подпись «Леонидов». «Кто же это?..» И он начал читать.
«Здравствуйте, Юрий Никифорович!
Через ваши руки проходит не один преступник и вам, конечно, трудно нас всех запомнить. Я не раз совершал преступления и поэтому не раз подвергался пытливым взглядам следователей. Шесть лет тому назад вы занимались моим делом и, когда закончили следствие, как я помню, беседовали со мной очень долго, рассказывали о Сергее Лазо, о Павке Корчагине и многих других действительных и книжных героях. Я считал, что все это вы мне говорили в силу своей служебной обязанности, и хотя выслушивал ваши наставления, но до сердца они тогда не дошли.
Я не знаю, смогу ли я в этом письме объяснить, или, вернее, доказать вам, что у меня не только взгляды на жизнь изменились, но мне хочется выбросить из своей души все свое позорное прошлое. Конечно, если бы я тогда же, во время расследования дела, сказал вам, что жажду настоящей жизни, вы первый не поверили бы мне, и я не сделал этого.
Напомню вам о себе. Мне двадцать семь лет, вся моя жизнь — мрачный калейдоскоп: преступления, тюрьма, снова преступления, снова тюрьма… А ведь все началось, кажется, с простого.
По роду работы отца переводили с одного места на другое. Я побывал с родителями в разных областях — Ленинградской, Смоленской и многих других. Частая перемена места жительства и то, что отец все время находился на работе, не обращал внимания на наше воспитание (у меня есть еще сестренка Нина), привело к тому, что я в 1937 году впервые убежал из дома, но вскоре был задержан и возвращен обратно.
В 1939 году я опять убежал и с тех пор больше не жил с родными. Скитаться и быть бродягой мне довелось очень мало. Опытные преступники взяли меня под свое «покровительство». Попав в среду воров, я довольно быстро перенял навыки и секреты их ремесла. В 1940 году в Средней Азии я стал самостоятельно совершать карманные и квартирные кражи, неоднократно судился, много раз бежал из мест заключения и считал себя своеобразным героем. Азия, Восток, Сибирь, Центральная Россия — вот места, которые я исколесил вдоль и поперек, а затем Кубань и Кавказ. Потом получил последний срок по делу, которое расследовали вы.
Может быть, с возрастом, а больше оттого, что я начал пристальней вглядываться в жизнь на свободе, я понял, что я совсем не герой, а ничтожество. И мне стало жаль бездарно проведенных лет, растраченной энергии, захотелось встать в ряды честных советских людей и искупить свое прошлое. Но как это сделать? Примет ли меня общество честных людей в свои ряды?
Юрий Никифорович! Если только вы согласитесь указать мне правильный путь в жизни, я твердо пойду по нему и доверие ваше оправдаю.
Поделиться книгой: