Помоги проекту - поделись книгой:
— Вообще, хорошо бы все иностранные заимствования последних лет объявить ругательствами, пока мы поголовно не перешли на блатной жаргон. Нужна конституция русского языка и уголовный кодекс к ней со статьями вплоть до расстрела за злоупотребление.
— Надоела вся эта сиюминутность существования и мое несоответствие действительности. Зарплата ассистента на кафедре такая мизерная, что ее вполне можно было бы выдавать раз в год. Может, нам податься на приработок в грузчики? Я дам бесплатное объявление: «Двое молодых людей желают подработать тяжелым физическим трудом в неурочное время. Интим не предлагать».
— Тех, кто переживет постперестройку и не разбогатеет, надо награждать Звездой Героя.
— Какое же ничтожество крикнуло: «Будем выкарабкиваться вместе!» А откуда — потом выясним. Но стоило одному выскочить, началась цепная реакция и паника: спасайся кто может и как может! Великую страну разграбили в пять лет, быстрее, чем Рим и Византию! Тысячелетняя культура, еще как-то поддерживаемая под руки моральным кодексом строителя коммунизма, была смята инстинктом крысы, бегущей с корабля, чтобы вплавь достичь американского образа жизни. До чего же мелкие оказались люди! Едешь в метро, входит женщина с ребенком, редко-редко какая бабка, бывшая заслуженная ткачиха или вроде того, уступит место, а исчезнут бабки — прикажет, например, мэр сжечь помойки, с которых они питаются, — что будет? Ужас!
— Останется ограниченный контингент тварей, живущих стаями на ограниченной забором территории.
— Нет ничего страшнее зверя, думающего об удовлетворении первых потребностей.
— Тут думать не надо, инстинкт сработает.
— Уже все улицы забиты этими двадцатилетними инвалидами международной национальности: без рук, без ног, от головы одна оболочка осталась, и та деформирована в мафиозных разборках. Определенно близок конец нормального мира, на пороге второе средневековье со всеми своими ужасами, только на этот раз сумерки наступают техникой: вместо готов — радио, вместо вандалов — телевизор, вместо гуннов — компьютер. Все это человечеству в ближайшие поколения придется переварить психикой, а накопленный книгами опыт зарыть до лучших времен. Все равно у государства, которого нет, нет денег на содержание библиотек. Лучшие умы, как образцовый дебильный ребенок в интернате, все пытаются сложить из кубиков нечто идеально путное, но голова не работает и руки не слушаются. Левая не знает, что правая чешет за ухом, а тут еще и под себя сходил ненароком: мокро, неуютно, поплакать бы всласть после обеда, но не зовут — дотация кончилась. Прав был Лев Толстой: уходить надо из этого сообщества. Порознь — люди, а как соберутся — кретины или водку пьют.
— Основное неудобство истории, Валера, в том, что все хотят делать ее чужими руками, потому что в одиночку не получается, силенок не хватает.
— А вы верите в какой-нибудь миропорядок? В Бога?
— Я Его уважаю как прародителя. Но молиться или просить о чем-нибудь не буду, потому что Он в нашу жизнь не вмешивается, к сожалению. Меня бы тоже не заинтересовала частная жизнь лабораторных микробов и их государственное устройство. Я, конечно, могу их селекционировать до бесконечности или уничтожить уксусом, но спасать одну конкретную амебу, когда под микроскопом пять миллиардов! — я ее просто за шкирку не вытащу.
— Давайте поставим чай.
— Только не в чайнике, который сохранился от прежнего жильца. И заварку свою несите, моя — из бревен. Я тут пытал грузина, как они умудряются чайные листья отрывать с ветками, но он не сознался.
— Они ветки отрывают с листьями…
…Господи, уже больше недели, как переехал в институтское общежитие горе мыкать, и ни одного вечера в одиночестве, тишине и покое: ни жены, ни детей, полна горница гостей. Дрогистов, конечно, хороший парень и мой ученик, но зачем он все время приходит? Может, боится, что я повешусь от тоски? И в самом деле чувствуешь себя, как в детском саду, куда родители сдавали меня от безвыходности на пятидневку: тоже все дни проводишь у окна. Только раньше стоял, потому что высматривал мать или отца, а теперь кого я высматриваю? Дочь? Ее-то я не отдал на пятидневку, пожалел, вспомнив себя. Кажется, позавчера она заходила. Почему, спрашивает, папа, один рукав рубашки глаженый, а другой мятый? Я промолчал: не объяснять же, что утюг остыл. Если б она видела, как я кипятил эту рубашку в чайнике! А почему, спрашивает, дырка в штанах? Опять промолчал, что с приближением зимы жизнь стала очень скользкая. Холодная осень в конце десятой луны, по китайскому календарю, а грамматически — перфект текущего момента. Хотел поджарить нам яичницу — не нашлось масла. Откопал в шкафу какой-то флакон оливкового масла для ухода за кожей ребенка и поджарил на нем. Когда ел, чувствовал себя в парикмахерской. Дочь была сыта…
Вот. Сижу теперь в роли Каренина и упиваюсь, что я — несчастный случай в собственной биографии, осознаю, так сказать, всю степень своей никчемности, ничтожества и безалаберности. Но у Каренина жена хоть под поезд со стыда бросилась, а Алка в лучшем случае под следующего кобеля, а то и под двух сразу. Что ни говори — измельчали женщины, растут без всякого воспитания чувств и даже в их отсутствие, как трава: поливай, грей и пользуйся. С гордо поднятой головой, как стахановки, идут на оплачиваемые занятия в кружок стриптиза, не понимая прописной истины, что их тело принадлежит не им и даже не мужьям, а детям. («Мальчик (девочка), кто твоя мама?» — «Моя мама шлюха и алкоголичка: так ей все папы говорят, когда навсегда уходят».) Почему-то не жалко мне ни Нюрку, ни Эмку, наверное из мужской солидарности, а уж Катьку Измайлову собственными руками придушил бы. Но все-таки рядить о женщинах по книгам куда приятнее, чем из жизни. Там, в буквах, они умней и интересней, даже с проблесками интеллекта и без хвостов, потому что за них писатели думают. Я знаю шесть вариантов, как Алка кончит свои деньки. Все шесть — плохо. Непроходимая глупость, бесчувственность и неуемное желание праздности уже превратили ее в тявкающую собачку, которая так допекла хозяина, что он сбежал. Придется вилять перед всеми хвостом, чтобы миску наполнили. Впрочем, какая она теперь мне Алка! БЖ — бывшая жена. Протянет еще лет пять потаскушкой, подстилкой или вешалкой, а потом на нее разве что в санаториях вырвавшиеся из семьи мужья бросаться будут после пятого стакана… Что-то я совсем затосковал, и тоска как в юности, когда любимые девушки неожиданно отдаются друзьям. Такую тоску хорошо заглушает курица с бульоном на запивку…
Странно, с тех пор как зарплата упала до печатного пособия по выживанию, я стал есть в три раза больше и где ни попадя, опасаясь, что потом оголодаю, а денег не будет. Кавалерова не любила мебель, Паниковского — девушки, а меня не любят деньги. Я искренне пытался любить купюры разного достоинства, заигрывал с ними и флиртовал напропалую, но ни одна не ответила мне взаимностью и верностью. И тут одни шлюхи!!! Неужели я такой урод? Или был не слишком настойчив, терпелив и снисходителен к деньгам, как в случае с БЖ и некоторыми другими тетками? Говорят, у Пушкина было предчувствие, что женщины его любить не могут. Он тоже жил в долг… Но не могу же я в самом деле каждое мгновение и для одной женщины быть лучше всех! Они, безусловно, дуры, но не на уровне же собаки! Женщина состоит не из движения белковых тел, а из потребностей, которые с годами растут быстрее детей. Но дети женятся и уйдут, а вот куда такая дура со своими дешевыми замашками на старости лет денется — мне не ясно. Тем более запросы женщины общеизвестны: поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что. И когда голым, закутавшись в какие-то сети, прискакиваешь к ней верхом на зайце, она почему-то счастливая и на все готова. Вот жизнь!..
— Странное название у вашего чая: «Т-Т-ТЕА». Вероятно, его составитель был заика.
— А вы не пробовали бегом заняться вместо водки? Тут как раз парк за углом.
— Пробовал я, не помогает. Теперь все от бандитов с овчарками гуляют: если побежишь, увезут обкусанным и будут колоть два месяца.
— Меня Цементянников завтра вызывает.
— Ничего удивительного, вчера он заходил в институт.
— И что же? Какие-то новые факты всплыли?
— Просто поболтали, тоже чай пили. Говорит, что топчется в тупике. Одному не справиться, а помощников не дают: дело слишком плевое, нет интереса на высшем уровне, потому что нет подозреваемого с большими деньгами, которыми тот хотел бы поделиться. Последнего Цементянников, конечно, не говорил, но тут и без слов ясно. Правда, поступила анонимка на Безбольникова, и у него нашли пистолет при обыске, но не тот. Пистолет отобрали, а Безбольникова оштрафовали для порядка на два минимальных оклада, как за вытрезвитель, и выгнали. Не сажать же. По нынешним меркам за такое правонарушение все дома в городе придется забрать решетками.
— Где же он взял пистолет?
— Будто бы периодически в его больницу бандиты привозят раненых и под автоматом заставляют оперировать, вот он однажды и нашел пистолет в операционной. Цементянников предложил поставить на охрану, но Безбольников сказал, что они уже пробовали наряд ОМОНа, а вышло только хуже: те насиловали медсестер, воровали психотропные средства и упивались спиртом. В преступной группировке дисциплины куда больше, чем в правоохранительных органах: там «шестерки» взяток не берут.
— Кто автор анонимки?
— Кто-нибудь из турагентства или коллеги из больницы. Вообще-то, темная лошадка этот Безбольников, если разобраться. Но Цементянников не хочет или свой расчет имеет.
— О чем вы еще говорили?
— Просто. На отвлеченные темы. Я сказал, что стране необходимо два уголовных кодекса и две системы наказания в колониях. Разве можно сажать в одну камеру и уж тем более класть на соседние нары животное, хладнокровно убившее семью ради горсти золотых побрякушек, и человека, убившего случайно, или из ревности, или при самообороне? Тем более он по гроб жизни будет мучиться и уже сам себя наказал.
— Вам не кажется, что такой идеей вы как бы косвенно признались и теперь он будет под вас копать?
— Я же не ревновал Трипуна! Меня довели до того, что я стал ненавидеть Трипунов, которые принуждают окружающих принимать их скотский образ жизни. Эта растянувшаяся на века перестройка стоит слишком больших человеческих жертв, а прогресса от нее — с гулькин регресс. Это была частная гражданская война. Вы со мной согласны?..
…А не все ли мне равно? Чай допили, надо уходить куда-нибудь, иначе погибну, как «Титаник», — от случайного обстоятельства. У того был герметичен каждый отсек, и пробоина даже в двух позволяла кораблю держаться на плаву. У меня тоже прорвало два отсека — жена и дети, теперь надо доползти до ближайшего дока и встать на капитальный отдых, а водку вылить в унитаз. Денег-то на новую у меня нет, не сопьюсь до зарплаты… Пора встряхнуться. Даже тряпка на это способна. Хватит себя провоцировать и тоску нагонять. Не по годам хилый я оказался мужик. Или чересчур чувствительный не по возрасту. Давно поймал бы этого кобеля в коротких штанишках, дал бы ему в лоб, в глаз и в ухо и успокоился. Хотя парнишка — беззастенчивый поставщик бракоразводных скальпелей — сам себя наказал вперед других: жить в семье и в сплошном вранье кошмарно. Тем более когда у ног ребенок: ссоры родителей еще скажутся на его психике. Вырастет полоумным, в лучшем случае с отклонениями, натерпевшись родительских скандалов, ведь папа на достигнутом не остановится, лет через десять начнет развращать девочек. Он же козел-провокатор! Да и мама вряд ли ответит стопроцентной покорностью… А я чего заслуживаю? Аплодисментов по щекам от самого себя?.. Если б я был импортным словом «президент», обязательно издал бы указ, по которому заведомых распутниц насильно выдавали бы замуж за педерастов, дабы нормальные мужья не сходили с ума от ревности, а дети росли в полноценных семьях. Но такой закон не пройдет в Думе: не хватит легальных педиков.
— Вот что, Валера, вы пейте чай, а я, пожалуй, прокачусь перед сном на метро туда и обратно. Или на трамвае дальнего следования. Где у него остановка?
— А хуже не будет?
— Все еще будет. Впрочем, меня уже заранее знобит от счастья, течет из носа от радости и подкашиваются ноги от знания, что впереди будет хорошо, тепло и сытно. Только иди! А уныние есть смертный грех. Не для того Бог создавал мир, чтобы мы тут изнывали от бессилия.
…Господи, под ногами вместо тротуара — сплошные остатки вчерашнего дождя. Хоть бы где асфальт выступил. Может, его смыло? Но куда? Решетки подземных водостоков забиты обертками импортного производства. Фонари мерцают через один и через два: всю их энергию сожрали витрины закрывшихся приватизированных магазинов, — но все равно видно кое-что, наверное, третьим глазом. В такую погоду бездомные собаки ищут себе хозяина у подъездов, требуя продрогшим видом сострадания. Теперь им соболезнуют только бездомные люди. Не поймешь, кого больше и в чем разница: соответствующие службы не отлавливают теперь ни тех ни других. Прохожие выглядят канатоходцами, потому что пробираются по бордюру, но на проволоке тебя все-таки не поливают с головы до пят колеса проезжающих машин. Некоторые женщины защищаются зонтиками, орудуя как щитом в ближнем бою. Колготки их уязвлены разъедающей кислотной грязью насмерть, никаким рекламируемым порошком уже не спасешь чужеродную кожу от дырок, но можно в любом ларьке купить другую и завтра выбросить: теперь она дешевле водки. Не видно только хулиганья и бандитских рож: наверное, берегут себя в тепле от ветра и сырости, пропивая здоровье. Значит, раздолье для честных людей… Куда я иду? Одному Богу известно. Выгнал бы Дрогистова и сидел в четырех стенах, пожарил бы еще раз яичницу на оливковом масле, глядишь, и помер бы к утру. Завещал бы квартиру дочери, библиотеку — сыну, БЖ — запретил бы приходить на мои похороны, а друзей, зная ее беспардонность, попросил бы вытолкать взашей, чтобы не устраивать публичный дом на кладбище. Впрочем, я не умру, такого подарка она от меня не дождется. Могла бы сама сделать мне приятное.
До станции решил идти пешком и хлюпать, а дальше — как Бог на душу положит. Пока стоял на одной ноге, прислонившись к столбу с буквой «М» на вершине, выплескивал воду из ботинок и выжимал носки, — пошел снег и с деревьев осыпались последки листвы. Рядом какой-то пенсионер прислонил лестницу к рябине и рвал в корзину ягоды на пропитание или добавкой в самогонку. Через год-другой он придет сюда с пилой, чтобы выжить без отключенного за неуплату отопления. Это случится в двенадцатую луну: до тех пор он протянет на костре из паркета.
Я ушел вниз по лестнице и взял жетон, раздумывая над тем, что и тут мне не повезло, что я принадлежу к редкой вымирающей касте непривилегированных граждан, которые повышенным тарифом обязаны оплатить общее движение по городу и обеспечить бесплатный проезд военным, милиционерам, общественным контролерам, работникам транспорта, депутатам, членам правительства, а еще — пенсионерам и инвалидам. Каким-то чудом в эту же группу угодили и дети до семи лет. Законодатель, видимо, подразумевал, что в семь лет и один день они должны трудоустроиться и любой работой сохранить привилегированным взятую планку жизни. Что ж делать! Военные, милиционеры, общественные контролеры и иже с ними — особая статья госслужащих в этой стране. Они важнее учителей, врачей и ученых. С ними будущее в будущем обезьяннике. А зачем интеллигенции дармовой транспорт? Еще уедет куда-нибудь. Кто тогда вояк да ментов учить и лечить будет? Кто оплатит полковнику проезд до поликлиники, как не лечащий врач? Но если ребенок с семи лет обязан тратить деньги на свой проезд, было бы справедливо, чтобы пенсионеры с шестидесяти лет ездили бесплатно, а в шестьдесят семь опять трясущейся рукой пробивали бы талон… Мне вспомнилась одна профессорша, мать троих детей. Экономя на всем, она, подходя к транспорту, надевала оранжевую куртку дорожного рабочего и не снимала до конца поездки. Контролеры ей кивали.
Я спустился по эскалатору, разглядывая плывущих навстречу женщин, и не почувствовал ни одной нормальной. Может быть, сейчас кто-то собрал их в одном потайном месте и пытается пересчитать по пальцам? Но пальцев — больше, вот он и держит их до комплекта взаперти.
В метро тоже шел снег, какая-то дама пыталась скрыться от него под увядшим зонтиком. Выйдя на улицу, она, наверное, сядет в лодку без весел. Положительно все рехнулись в этой стране, даже снег с метро. Приятное исключение — дежурная по станции, которая бросила мне, словно отняла кость у собаки:
— Товарищ, не скапливайтесь на середине перрона, проходите в центр.
— А что меня там ждет? — спросил на всякий случай и потоптался, изображая движение из середины в центр.
Подошел поезд. Время было постпиковое, но народу хватало, чтобы не заскучать от его изобилия: некоторые пожилые стояли, другие молодые сидели, третьи пьяные лежали, четвертые, способные выклянчить скальп у всадника без головы, побирались, а уставшие от безделья, вроде меня, молча бодрились. Я сел и в черном окне напротив увидел рядом с собой очаровательную девушку. Я знал, что нельзя смотреть на оригинал, что отраженье куда лучше, а еще лучше прийти в церковь со своей иконой и свечкой, чем шляться по метро, и все-таки повернул голову.
Она читала сиюминутный роман, на котором стоял даже срок годности. Он давно истек, будучи гуманитарной помощью времен второй мировой, но произведение продолжало нести в себе бытовую комфортность, читателю удобно в таком тексте, как в теплой, хоть и вонючей, постели и в ночном колпаке с чужой макушки, натянутом до пят, поэтому и в транспорте он — незаменимая вещь, пусть и с гнильцой, и не нашей выделки, и написан климактеричной дурой на перевернутой кастрюле. Приготовив его, она напитала в душе собственное тело и оставила семью без ужина.
— Ничто не забывается так быстро, как гороскоп на текущую неделю, — пробормотал я. — Советую читать их задним числом.
— Вы о чем? — промолчала она и мне пришлось сказать за нее.
— Да если б я запоминал с ходу, то знал бы твердо: созданы вы для того, чтобы я с вами познакомился, или принесете очередное злосчастье?
— Я не понимаю, — опять мой рот открыла.
— Это не мудрено. Почему у вас одна нога толще другой?
— Кто вам сказал? — я сказал.
— Отсюда видно. Хотите померяем шнурком?
— Вряд ли, — только усмехнулась на мой вопрос.
— Обычно у девушек ноги красивее физиономии, а у женщин наоборот. Позвольте узнать: вы-то кто?
— Не ваше дело, — огрызнулся себе.
— А вдруг вы настроены пообниматься? Приглашаю вас на лавочку, потому что денег у меня нет, как и у всех остальных, кроме тех, у кого они есть. Последние темпы инфляции разорили даже фальшивомонетчиков: пока они налаживают производство одной купюры, та уже выходит из употребления и производство становится нерентабельным. Говорят, государство, чтобы стимулировать приток товаров на внутренний рынок, скоро разрешит использовать при взаиморасчете фантики с заграничными числами, соответствующими рублевому номиналу. А в кредит Под будущее государству не дают. Видимо, у Него нет будущего… Так пойдем на лавочку? Под снег? Под разбитый фонарь? В лужу?
— В другой раз, — ответил ее мыслью.
— Покойник ждать не может. Он совсем остынет.
— А кто покойник? — спросила она моим голосом, не поднимая взгляд от протухшей книжки.
— Я, разумеется.
— Вы мне мешаете, — решил я за нее.
— Это неспроста. Человек я — само совершенство, только таблетки глотать не умею, приходится разжевывать. Вас зовут Оля?.. Ну хотя бы примерно? Какое странное и необычное имя! А вот у меня имени нет, я — анонимный алкоголик. Но если вы думаете, что я пью, то ошибаетесь. Я даже не ем, у меня язва. Последнее время я так ненавижу жизнь, что вместо нее пью отхаркивающее.
— И впрямь, — сказала она, встала и пересела от своего, может быть, счастья, которое к весне очухается непременно.
А я — неподобранное весеннее счастье — крепко задумался: на кой черт она мне сдалась? Я же ничего о ней не знаю. Может, неделю назад она вернулась из Югославии с сезонных панельных заработков и теперь отдыхает, катаясь в метро, которого там нет… Тем более мне доподлинно известно, что порядочную девушку в метро можно встретить только ранним утром, позже есть риск нарваться на длинноногую секретаршу. Нечего мне тут искать, кроме новых цепей. На свете суть только мать, дочь и сестры, а остальные — шлюхи. И зачем Господь создал каждой твари по паре. Вполне хватило бы и одной: глядишь, тварей было бы поменьше.
Я перешел в обратный поезд и спросил у тетки с тремя сумками, чем она занимается в свободное от свободы время? Тетка сказала, что продает шнурки и гуталин в магазине «Обувь».
— А не завалялись ли у вас под прилавком ботинки «Прощай, молодость»? Мой друг без них погибает в сексуальном плане. Ничегошеньки у него не получается…
Потом бродил по лужам — не хотелось идти в общежитие. Хотелось тихую и внимательную подругу, а в общежитии студентки-провокаторши полуголые бегают. Хорошо было Диогену, он заменял жену одной левой. Когда же я стану импотентом и притихну! Женщина, забравшаяся в твою жизнь с косметическими запахами, — самое жестокое и безмозглое существо. Разум для нее — нечто запредельное, зазеркальное. Жалко это животное, но что делать, если она — явление вне смысла. Ведь у нее не было учителей и быть не могло. Все, что она умеет, — результат элементарной дрессировки. Но она необходима в очень больших количествах, ибо в эпоху атома единственный залог жизни на земле — это отсутствие разума. Надо, конечно, жениться, вторя общественной глупости, но где найти такую, которая не прибавит проблем? Где найти сякую, способную-способную?.. Все надежды уперлись в небо, а оттуда — ни звука, ни действия. Мне стало так плохо, что я даже забыл, как по-немецки будет «хенде хох». Последние месяцы очень барахлит память. Надо бы сходить к врачу, попросить что-нибудь ее укрепляющее. Боюсь только, приду и забуду, зачем пришел. Может, помолиться? От этого, говорят, душе спокойнее. Но мозгов-то не прибавляется!..
В полночь ударила зима. Лужи замерзли в один присест по приказу судебного исполнителя Снегурочки, а я продрог с санкции прокурора Мороза и падал, не дойдя двух шагов до опоры в виде столба, потому что дворники мирно, как советский атом, дрыхли на мешках соли с песком…
Нового дома меня ждал подарок Дрогистова — книга «Как перестать беспокоиться и начать жить». Разве я беспокоился в чреве матери? И разве готовый неврастеник может перестать и начать?..
— Фатима! Я тут, у барьера.
— Улетаешь — в полночь, прилетаешь — в полночь… Странно, что ты не опоздал. Уж не случилось ли чего?
— Обижаешь. Я опоздал на час, но твой самолет прилетел еще позже. Целоваться за встречу на родной земле будем?
— Подожди. До чего же хорошо пахнет помойкой!
— Где багаж?
— Со мной.
— Что же ты ничего не увезла из Америки, кроме иноземного оскала?
— Благодарю за комплимент. Скажи еще, что теперь я вылитая американка и в зубах застрял кусок сыра от улыбки.
— Ты всегда ею была.
— И как же, по-твоему, выглядит американка?
— Мужик, который забрался в надувную бабу из любопытства, а вылезти не может.
— Почему Трипун не пришел встречать?
— Он еще сегодня три раза не обедал. Привезла, что я просил?
— А что ты просил?
— Вот и проси тебя после этого.
— Ну извини. Ты напомни, я здесь куплю. А там все китайское. Хуже нашего.
— И люди китайские?
— И негры. Посмотришь — вроде умный, но эмигрант, другой — дурак и тоже эмигрант, третий — ни уха ни рыла — опять эмигрант! Не страна — международная свалка, обетованная земля отщепенцев. А коренное население в резервациях. Совсем как у нас, и ездить не стоило, только деньги потратила.
— Наша страна больше напоминает лагерь для перемещенных лиц, в котором лица перемещаются на «мерседесах», а хозяева убирают за ними в сортирах. Знаменитое русское гостеприимство.
— Уж кто бы на жизнь жаловался!
— Куда тебя отвезти? Домой или к Безбольникову?
— Уже пронюхал.
— Обижаешь. Еще до вашего знакомства об этом догадывался. Я так понимаю, он у нас скоро трудоустроится?
— А что Безбольников будет делать? Уколы от счастья?
— Хочешь, поедем ко мне. Жены нет, в Турцию за шмотками поехала. Совсем, говорит, голая хожу. Теперь оба отдыхаем по одной путевке.
— Ты забыл, что я женщина-луковица? Кто меня раздевает, тот слезы проливает.
— Но кто-то все-таки раздевает.
— Кому очень кушать хочется.
— А я уж грешным делом решил, что ты мужиков бережешь и сама все делаешь… На самом деле тебе Гулливер нужен. Если б ты обрилась с головы до пят, он тебя запросто перепутал бы с сарделькой… Да шучу же! Ты нормальная старуха.
— У нормального человека детство кончается с первым разочарованием, юность — со вторым, а молодость — с третьим.
Поделиться книгой: