Тут я прервалась. Достаточно трудно было в доступных выражениях объяснить тот ледяной ужас, который испытала я тогда, у двери, сначала слушая этот странный прерывистый монолог дочери:

– Я не понимаю, Джессика, чего ты? Ты почему?

А потом – на пороге, отворив дверь...

Снова, как наваждение это – тяжелая, навощенного дуба дверь, которую я открываю кошмарно быстрым и кошмарно бесшумным движением. Или это и был кошмар – морок... Сон...

Нет, ничего страшного там не было.

Просто Лу понимающим уже взглядом смотрела на усаженную на полке в расслабленной позе куклу, и обе они заговорщицки прижимали к губам указательные пальцы. И обе одновременно опустили руки и обратили ко мне свои взоры: Лу – встревоженный, детский, не знающий еще, каким стать – озорным или виноватым, Джессика – стандартный, фарфорово-жизнерадостный взгляд, коим и должно было быть наделено создание из пластика, микросхем и соединительных проводков...

Не помню, что я там прощебетала Лу, неловко чмокнув ее в растерянную мордочку. Помню, вот, что я как-то нелепо, заискивающе, поправила Джессику на ее полочке, подавив в себе желание свернуть набок изящную шейку мини-робота, и выскочила, словно ошпаренная, в коридорчик второго этажа нашего такого нового и такого благоустроенного дома, ставшего вдруг гнездом такой странной птицы... Ту ночь я проспала зыбким, все время прерывающимся сном.

Я как могла пересказала доку этот эпизод. И еще другие, тоже не делающие мне, в общем-то, чести как матери-родительнице. Нет, я как-то не смогла подвигнуть себя на систематическую слежку за малолетним ребенком и его игрушкой. Но что было, то было – тревожные пробуждения посреди ночи от ощущения, что то ли в дом забрались воры, то ли просто кто-то прошел по моей могиле. Пробуждения, заканчивавшиеся долгими предрассветными бдениями, то притулившись на краю пустой ванны – с сигаретой и непонятно-тревожной душой, то у дверей детской, где я напряженно вслушивалась, рассчитывая услышать – ЧТО?

И несколько раз я слышала – отрывки непонятных, безобидных вроде бы разговоров, которые вел полусонный голосок Лу и хорошо артикулированный, с теплыми интонациями, но с каким-то ночным, неуловимо-зловещим оттенком голос куклы Джессики. А еще были их прогулки, с которых Лу возвращалась, обычно волоча Джессику за руку и становясь какой-то чужой. Слегка. И ее странные, на танцы эльфов похожие, игры вечером, среди сосен, совсем недалеко от дома, и совсем, вроде бы нестрашные.

Я остановилась. Доктор Горфилд определил это как сигнал – разрешение вступить в разговор и повел свою партию.

– Так, – он энергично выбил свой Данхилл в тяжелую керамическую пепельницу, – давайте, дорогая Тамара, – вы разрешите вас называть по имени? – давайте моя дорогая, почетче сформулируем вашу мысль. Можете вы, положа руку на сердце, сказать, что ваша дочь изменилась к худшему под действием... скажем так – под действием общения с куклой производства «Ультимэйт Нолидж»?

– Знаете, док, – подумав, сказала я, – ей-Богу, на суде я не знала бы, что сказать – если бы мне действительно взбрела в голову дурацкая мысль судиться с УН. Их адвокат в два счета докажет, что кукла-то пошла на пользу... Нет, действительно, Лу прямо на глазах выросла – в интеллектуальном смысле, я имею ввиду... Заметно лучше стала учиться, и, знаете, у нее появилось такое... ну такое нормальное честолюбие... Здесь ведь вот еще какое дело, док, – среди ее подруг – те самые трое или четверо, семьи которых позволили себе приобрести Джессик. И это, оказывается, очень повышает статус ребенка в его кругу... У них образовался даже своего рода клуб. Такое слегка тайное общество держательниц Джессик...

– Девочки любят секретничать...

– Да... В общем, Джессика порядком поддержала мою дочь. Особенно в смысле престижа. Вы знаете, в местное общество не так легко вписаться...

– Ну, я думаю, что не последнюю роль играет и теперешний имидж вашего супруга. Полет «Кроун-Орбитера» привлекает все большее внимание. Вас еще не узнают на улицах?

– Пока только паренек-китаец из пиццерии. Здесь мало ходят по улицам. Город лимузинов и доставки на дом... А Лу не любит хвастаться папой.

– У вас, как мне кажется, вполне благополучные отношения в семье?

– Вполне... Только Лу стала меня беспокоить...

– Так чем же именно?

– Я бы сказала так – тень какая-то легла между нами... Да, можно сказать, что она стала самостоятельнее, но... Но она и всегда была самостоятельной и своенравной девочкой. Но раньше ей всегда требовалось что-то вроде моего благословения, что ли... Когда она затевала что-нибудь серьезное – по ее, детским меркам, разумеется... Даже если она и не собиралась слушаться моих советов, она хотя бы спорила со мной. А теперь я перестала быть ей нужна. Она сама решает и сама делает.

– Что, например?

– Например, отправляется на пикник с Моникой и ее родителями. И с Джессикой, разумеется. В сосны, совсем недалеко. И семья Моники – милейшие люди. Но меня она просто ставит в известность по телефону.

– Ваша дочь просто становится самостоятельной, и вы это немного болезненно воспринимаете. Может быть.

– И еще – она сняла моих собак... – несколько нелогично добавила я.

– Простите, каких собак?

– Ну, знаете, у меня есть... была дурацкая довольно привычка – я покупаю картинки с изображениями собак. Ну, календари, пластиковые и гипсовые барельефы. Иногда – статуэтки. Ну и дарила их Лу. Я понимаю конечно, что это – не верх художественного вкуса, но у нас с Лу было какое-то взаимное понимание – мы часто подшучивали над этими моими подарками, как-то обыгрывали их в наших разговорах, имена давали этим тварям и всякое такое... Теперь я стала замечать, что эта тема как-то выпала из нашего общения... И эта тема, тоже, лучше сказать... А потом я стала находить их – эти мои подарки в кладовке. И среди мусора – тоже. Она их все поснимала со стен детской. И ни словом не обменялась со мной об этом. Меня это...

– Расстроило...

– Расстроило. И потом – эти сны... Наверное, именно когда я поняла, что Лу выбрасывает этих собачек, я и стала видеть эти сны...

– Простите, вы не можете хотя бы приблизительно определить, когда это началось?

– Дело, дело в том, доктор, что я... я даже не могу сказать – сколько их было, этих снов – ну, хотя бы один или несколько... Я... Я их ВСПОМИНАЮ. Вдруг где-то посередине дня... Дома или в магазине... Или вообще... Вдруг мне что-нибудь напоминает... И я вспоминаю сон, который видела не помню когда... Во всяком случае, не было такого, чтобы я просыпалась в холодном поту... Во всяком случае, этого я тоже не помню... И никогда ничего такого не вспоминала, проснувшись утром...

– Так... Ну и что же это было?

– Это... Это напоминало мои ночные бдения, только... Только во сне Лу звала меня... Или мне казалось, что она зовет меня... И дальше – я по пустому дому, по странно как-то освещенной лестнице – света я почему-то не включаю в этом... сне – поднимаюсь к спальне Лу. И по мере того, как я подхожу к ней, все сильнее из-за нее сочится странный такой, вроде лунного, свет – какое-то... какие-то звуки – заклинания, что ли или причитания... И какое-то подобие музыки, и... Ну, в общем, я как заколдованная, еле переставляя по ледяному полу ноги, вхожу в комнату и непонимающими глазами смотрю на такой вот странный... обряд, что ли... Джессика – ее всю заливает этот колдовской свет, и, однако же, там темно – в том углу, где она стоит – наискосок от кроватки Лу – так вот, Джессика простирает к моей дочери руки и словно исполняет что-то похожее на... на тот танец, который девочки танцуют, когда играют со своими куклами в соснах... Ну, странный такой, словно эльфы пляшут... И Лу вторит ей, пританцовывает, стоя на койке, протянув руки к Джессике, и подпевает ей... Точнее, они обе каким-то речитативом подпевают друг другу и это... И к этому добавляется еще музыка... Может быть, кажущаяся... Иллюзия музыки...

А потом я замечаю или мне начинает казаться... что они не просто танцуют, не просто, вытянувшись в ниточку, странно раскачиваются и подпрыгивают, а как будто висят в пространстве лишь кончиками пальцев ног, касаясь опоры... И лица их...

А потом я делаю шаг вперед – и начинается какая-то чертовщина...

– Вы можете рассказать поподробнее об этой... чертовщине? —

– Это... это очень трудно... Нет... А потом я ничего не помню. Не помню ничего, что было потом...

Несколько минут мы молчали.

– Пожалуй, на сегодня хватит, – сказал доктор Горфилд, успокаивающе пожал мне руку у запястья, сел за стол и выписал небольшой рецепт.

– Это валиум, – сказал он. – Совсем немного. И немного других снадобий – более современных. Отдохните. И обязательно приходите на следующий прием. Мы только в начале пути.

* * *

Я совсем не ожидала, что Джессика напомнит мне о себе еще и там, где я в глубине души рассчитывала отдохнуть от размышлений о ней. Напомнит о себе с далеких небес устами Би-Ай. На сеансе связи. По правде говоря, эти, великодушно предоставленные семьям экипажа отрезки дорого оплаченного налогоплательщиками времени, были к этому времени скорее уже сеансами ожидания. Ожидания того, когда наступит день и час, назначенный тебе на станции космической связи, ожидания того, когда техники сладят с непредвиденно возникшими помехами, ожидания того, когда доберутся до Орбитера и пустятся в обратный путь такие неторопливые радиоволны...

Эти, все нараставшие минуты задержки и, потихоньку бравшие свое помехи, мало-помалу доносили до моего сознания ту простую истину, что Би-Ай не просто в очередной раз подался читать лекции на Западное побережье, и что теперь в радиусе уже более миллиона миль только одно родное существо нуждается в том, чтобы вовремя хлопала дверь, и Тамара входила в этот все еще чужой для нас с дочкой дом...

Вот и в тот раз, когда я наконец решила поделиться с Би-Ай своей накопившейся тревогой, мне пришлось долго, словно сумасшедшей, говорить свое перед экраном, на котором он так же, в слепую, говорил и говорил свое... Наконец, мой сбивчивый рассказ о покупке Джессики достиг его ушей.

– Знаешь, – наконец Би-Ай поморщился и снова сосредоточил взгляд на мне, точнее – на экране монитора – там, за миллионы миль... – я не очень в восторге от этой твоей идеи... Я понимаю – девочка оторвана от старых друзей, попала в новую среду... чуждую... скучает, но... Ей лучше побольше бывать на свежем воздухе... – тут он машинально обвел взглядом тот, плохо мне видимый, но, конечно, весьма скромный объем, в котором находился сам. – Может быть, летом надо было ее определить в лагерь скаутов... А потом она бы приехала прямо к нам без всех этих травм, связанных с переселением... А эти выдумки Моддарда лучше бы не испытывать на собственном ребенке...

– Какого еще Моддарда? Джессика – это ведь разработка «Ультимэйт Нолидж», – почему-то обеспокоенно спросила я.

Но диалог уже не получался. Стремительное движение стальной скорлупки Орбитера туда, в объятия огненных морей солнечной короны, растягивало паузы, растаскивало наш разговор на отрешенные монологи, прерываемые недоуменными паузами ожидания ответов.

Вот и сейчас, не ожидая моего, как всегда бестолкового вопроса, Би-Ай продолжал говорить на совсем уже другую тему – о том, что не стоит забывать и о застрявших в Силикон Вэлли рукописях, о том, что так и не поговорил с отцом перед тем как лететь – ну не ехать же было к нему, в Европу, когда тут решалось, понимаешь ли, все, а старик, между тем, совсем плох, и если он его больше... Тут радиоволны дотащили до него мой вопрос, он как-то досадливо поморщился и вернулся к минуты уже полторы, как оставленной теме:

– Ну да, конечно, теперь от него совсем уж все стремятся отмазаться. Я его хорошо знал по работам и по выступлениям на конференциях, симпозиумах и всем таком... Очень талантлив и работоспособен... Был... Но и чокнутым основательно он был тоже. Уже тогда... А УН просто купила разработку твоей Джессики у Грэма Моддарда уже после того, как он погорел с затеей организовать собственное дело. Компьютерную педагогическую сеть. А еще до этого он нам всем плешь проел своими идеями о воспитании нового поколения в симбиозе с компьютерным разумом... Постепенно он съехал с этой идеей в полный бред в том духе, что высшее предназначение человечества состоит, собственно, в подготовке Вселенной к превращению в один большой суперкомпьютер, и его, кажется, благополучно отправили на лечение. За деньги УН, кстати.

Помехи стайкой пробежали по экрану. Неуловимо зыбким, словно глубина замерзающего пруда, стало лицо Би-Ай. Я заторопилась.

– То есть как на лечение? И как это – подготовка Вселенной? А сами мы куда, по его мнению, денемся? И откуда ты все это знаешь? Почему не говорил раньше?

Вопрос был довольно бессмысленный – разговор о Джессике лишь впервые возник между нами. До старта Орбитера я и сама не ведала о своей предстоящей покупке, а потом детские игрушки, сколько бы не пришлось заплатить за них, казались совсем неподходящей темой для траты так скупо выделенных станцией минут сеансов космической связи экипажа с семьями.

Бессмысленным был вопрос еще и потому, что радиоволны явно не успевали донести мой вопрос до ушей Би-Ай. Сеанс стремительно шел к концу – об этом предупреждала вежливая надпись, возникшая в уголке экрана. А Би-Ай, не слыша меня, все продолжал говорить...

– Потом оказалось, что он был очень опасен... Очень... Просто дело замяли. Но когда в его лабораториях стали, как говориться, наводить порядок, то...

Он тоже увидел сигнал окончания сеанса и заторопился...

– Одним словом, сбудь с рук эту дрянь и подумай лучше, как Лу скоротать время где-нибудь на природе. И не забудь насчет рукописей. Пока!

– Пока! – без толку сказала я в пустой экран, поднялась и, сопровождаемая заботливым служащим станции, пошла к выходу...

* * *

– Похоже, что вы так и не нашли подхода к своим проблемам, – доктор Горфилд походил на расстроенного директора детского пансионата. – Более того, я бы сказал, что, судя по тому, как вы отвечали на мои вопросы, ваше невротическое состояние углубилось... Вы регулярно принимали лекарство?

Я не стала расстраивать доброго дока еще больше и говорить ему, что попросту выбросила рецепт – как и моя непутевая бабка (о ней – как-нибудь в другой раз) я смертельно боюсь всяких таблеток – и ответила невразумительным «М-м-м-м...».

– И вы продолжаете... вспоминать сны?.. Или было еще что-нибудь... неприятное?

Что и говорить. Кое-что неприятное было. Не слишком приятно, например, узнать, что среди пятерых девочек, которые жестоко поколотили шестую, отняли ее щенка и чуть насмерть не замучили бедную тварь, могла быть и твоя дочь. Только эта шестая – до потери речи побитая девчонка, – уже придя в себя, ни в какую не хочет называть своих обидчиц. И к покалеченному песику не подходит – ее мама жалеет и подлечивает бывшего любимца сама...

И неожиданная резкость тона, которым тебе отвечают на простейший вопрос – тоже неприятно. И порванный, заброшенный дневник, который так старательно и заботливо раньше прятали от маминых глаз – неприятно тоже. И еще неприятно, что Лу стала подслушивать мою телефонную болтовню – да я стала часами болтать по телефону. С матерями ее подруг, в основном – вот уж не заподозрила бы в себе этого качества раньше... А теперь я стала болезненно морщиться, когда после того, как я опускаю трубку, почти всегда раздается тихое электронное квак – ложится на аппарат параллельная трубка в прихожей. Или на кухне – не знаю... Или все это – действительно просто невроз – нездоровая реакция на вполне обыденные обстоятельства вполне здоровой жизни? Да и так ли уж испортилась, ожесточилась Лу?

– Вы знаете, док, – сказала я, прервав сбивчивый рассказ о своих заботах, – только вчера я завела с ней разговор на одну... на больную для нее тему. Я все старалась не травмировать ее... Но сейчас мне стало просто важно – не изменилось ли это в ней... Понимаете – в прошлом году, когда мы еще жили не здесь... В общем, у Лу и ее друзей был любимец – пес Таузер. Беспородный, совершенно. Формально он, конечно, принадлежал одной семье, но знаете... Так вот, вышла какая-то дурацкая сцена – знаете, для детей еще совершенно непонятная, и хозяин – взрослый, пожилой человек, этого пса снес в местную ветеринарную лечебницу. Для эвтаназии – вы знаете...

– Конечно, знаю... Для вашей дочери это было травмой?

– Да. И очень большой. Как назло, какой-то дурак еще и рассказал им как все это... Так вот, я напомнила Лу. В связи с тем, что девочки покалечили на днях этого щенка... Вы знаете – она не забыла... Ей по-прежнему больно. Только...

– Я слушаю вас...

– Только она как-то не могла сопоставить эти... случаи. Тот и этот. То был Таузер, а это – просто соседский щенок... И тот взрослый, чужой человек был убийцей, злодеем, а это – ее хорошие подруги... С которыми жить дальше... И самое страшное, док, что я так до сих пор и не знаю – участвовала ли Лу в... в этом...

– По-моему, что-то еще висит у вас на душе...

– Да, док... Так, собственно, мелочь... Как-то нехорошо она спросила меня... До сих пор я чувствую неприятный такой осадок.

– ?

– Ну, она спросила меня: «Мама, ну зачем мы все хотим быть хорошими... Или плохими... Или, вообще, какими-то?.. Ведь все равно мы все умрем и для нас все будет так, словно мы и не родились...» Я не знаю, может я неправильно понимаю все, и ребенок просто взрослеет?

Не знаю, почему я не стала говорить о том остром понимании того, что Лу просто перепасовала мне вопрос, который задала ей как-то кукла Джессика...

Доктор Горфилд отошел к столу, сел за него, словно снова собирался выписать рецепт, но вместо этого сказал:

– Мне кажется, что не вашей... Не только вашей психикой следует заняться сейчас. Я хотел бы порекомендовать вам хорошего детского психотерапевта... Если вы находите это неуместным...

– Я буду очень благодарна вам доктор... И еще...

– Скажите, вы продолжаете связывать эти... изменения в личности вашей дочери с влиянием электронной куклы? Вы не пытались ограничить их... контакты?

– Пыталась... Но если бы вы видели ее реакцию...

– Вы имеете ввиду – реакцию дочери?

– Разумеется. Хотя... Вы знаете – и у Джессики... У Джессики тоже можно было заметить своеобразную реакцию... Ее голос теперь меняется, когда я вхожу в комнату...

– Вот как... Хм-м...

– Я хочу попросить вас об одной услуге, док... Тоже профессиональной, но немного не такой, как обычно.

Док насторожился, но не убрал с усов доброжелательной улыбки.

– Это... Это я узнала от людей, связанных с электронной промышленностью. – Я не стала, почему-то, выдавать Би-Ай. – Дело в том, что разработчик этой системы... Ну, одним словом, человек, который придумал Джессику... Он в настоящее время находится в Желтом Доме. Мне сказали, что с этим связана какая-то жуткая история, которую постарались замять... Но он опасен этот человек, очень опасен. У меня... у меня сложилось такое впечатление... Я хотела бы, чтобы вы... Вы ведь пользуетесь большим авторитетом, доктор, и многое знаете из того, что рядовой врач... Одним словом, постарайтесь узнать – что это было, док, а?

– Вы понимаете, что дело идет о врачебной этике? – после внушительной паузы спросил доктор Горфилд.

– Я же не говорю – узнайте и расскажите мне. Если это... Если все это не относится к тому, что происходит с моей дочерью – пожалуйста, хоть заройте эту тайну в землю! Но, может, за всем этим что-то стоит? Ведь, если они сговорились молчать, это ведь тоже нечестная игра, док?

– Если вы ставите вопрос именно так... Я подчеркиваю – именно так, как вы выразились только что, то я, не беря на себя никаких обязательств, попробую выполнить вашу просьбу. В той мере, в какой это в моих силах. Но не требуйте от меня большего. Вы, кажется, так и не назвали имя этого... человека. Разработчика...

– Его звали Грэм Моддард...

Это что-то сказало доку. Лицо его дернулось.

– Вы уверены? Этот случай... О нем просачивалась информация... Только я никогда бы не подумал, что речь идет о конструкторе детских игрушек.

– Он и не был конструктором игрушек... Он... работал в гораздо более серьезном проекте... – я не была уверена, что стоит называть здесь тот отдел, службе в котором отдали немало лет жизни мой муж и Моддард.

– Думаю, до следующей нашей встречи я успею созвониться с теми, кто сможет пролить свет на это дело, – сказал док на прощание. – И встретиться кое с кем. Многого не ждите, повторяю, но если действительно обнаружатся некие... тревожащие обстоятельства, я незамедлительно позвоню вам...

Позвонил он этим же вечером.

* * *

– Думаю, что дело касается непосредственно вас и вашей дочери, миссис Айриш, – без обиняков начал он. – Так же, как и всех абонентов «Ультимэйт Нолидж». Я думаю...

Впервые в разговоре со мной, доктор Горфилд плохо владел своим голосом.

– Он... Что сейчас делает этот человек? Где он?

– Он умер. Еще этой зимой. В психиатрической лечебнице. Нет смысла называть это заведение... Покончил жизнь самоубийством – страшным, невероятно мучительным способом... Нечеловеческим... Впрочем, это не должно представлять интереса... для нормальных людей. Важно другое... Фактически речь идет о целой серии экспериментов на живых людях, на детях, тоже... Впрочем, это далеко не телефонный разговор. Следует перенести время нашей следующей встречи... Я записываю вас на послезавтра, рано утром. Вы сможете?..

– Почему бы нам не встретится завтра, док? Я очень волнуюсь...

– Я должен совершить небольшую поездку. Именно в связи с делом Моддарда... Чтобы быть совершенно уверенным... Так вас устраивает назначенное время?

Да, разумеется. Отбой. Я повесила трубку. Квак – сказал через пол-секунды телефон.