Не бойся Адама

– Для тебя ведь это тоже не просто та. Расскажи. Что ты испытала отпуская этих тварей на волю?

Он кривил душой, она в этом не сомневалась. В те времена, когда она была во власти депрессии, он еще мог заблуждаться на ее счет. Теперь это было не так. Жюльетта видела все так же ясно, как в лучах зимнего солнца, когда ледяной воздух безжалостно высвечивает мельчайшую деталь пейзажа.

– Все случилось так быстро, – сказала она, не узнавая своего слишком громкого голоса, – что я и понять ничего не сумела. Хочешь есть?

«Он трус», – решила Жюльетта.

Редкие лучи солнца косо пробивались сквозь еловые ветви. Всегда такой неприветливый, лес вдруг стал цвета карамели и каштанов.

– Да, – заключил Джонатан, уставившись на свое пиво, – я понимаю, что ты испытала.

На мгновение Жюльетта едва не поддалась соблазну рассказать, какое блаженство она почувствовала, обрушив кувалду на стеклянную дверцу, похожее на то ощущение полноты жизни, которое она узнала при их первом знакомстве, когда его исключили из организации. Ей мучительно захотелось подробно описать это чудесное превращение. Он был единственным, с кем она могла бы поговорить, но, глядя на склоненную спину и начинающую лысеть, несмотря на его тридцать лет, голову, Жюльетта сказала себе, что Джонатан – последний человек на свете, кому ей хотелось бы все рассказать.

– Я понимаю, – сказал он.

«Ну вот, ты понимаешь, – подумала Жюльетта, – как всегда…»

Желание прошло, оставив противный осадок. Она спокойно ждала продолжения. Джонатан повернулся и озабоченно посмотрел на нее:

– Черный комбинезон?

– Сожгла.

– Вместе с маской и сапогами?

– Да.

– Ты нашла для костра пустырь у границы?

– Запросто.

Она любила допросы. Если что-то ей и удавалось, то это игра в подчинение. Все ее детство было сплошным безропотным послушанием. В теплице унижения никто лучше ее не умел пустить в рост и получить плоды со спасительного побега мечты.

– Где провела вторую ночь?

– В мотеле недалеко от Лейпцига.

– Платила наличными?

– Да.

– А как граница?

– Без проблем. Полицейские прикалывались.

– Они тебя не вспомнят?

– Они были пьяны.

– Когда возвращала машину, хозяин взглянул на счетчик? Две тысячи это все-таки больше положенных шестисот в день. Он ничего не сказал?

– Ничего. Ему было на все наплевать. Турецкий студент, подрабатывающий по вечерам.

Джонатан задал еще несколько вопросов, потом откинулся назад и улыбнулся.

– Отлично! – заключил он. – Удачнее не бывает.

Он поставил пиво на стол и взглянул на часы:

– Мне надо к Шипи. Сегодня я начинаю.

Джонатан работал в ночном баре в Лионе. Он любил представляться как гитарист, но вообще-то патрон заставлял его делать все понемногу. Большую часть вечера Джонатан разносил налитки.

Жюльетта ждала продолжения. Ее бесстрастие подпортило ему всю игру. Он был уже не так уверен в себе, когда сделал вид, что собрался с мыслями.

– Ну, к делу, – сказал он.

«Ну вот, – подумала Жюльетта, – перейдем наконец к делу». – Не забудь отдать мне красную колбу.

Жюльетта продолжала молчать, и Джонатан залился румянцем.

– Ты ведь взяла ее, правда?

– Да, взяла.

Жюльетте захотелось кричать, смеяться и танцевать. Она устроилась на стуле, подложив под себя ногу. Она сидела в позе стреноженной лошади, которая может унести свое тело и душу вскачь. «Ну давай, время пришло».

– Я много думала, Джонатан.

Тот уронил ключи. Жюльетта дала ему время поднять их, чтобы не нападать со спины.

– Я остаюсь в деле, – сказала она.

Джонатан замер. Его улыбка сползла с лица, а в глазах появилась твердость. Он нависал над ней всем своим ростом.

«Смешно, – подумала она, чувствуя себя всевидящей чайкой, парящей над сценой и озирающей ее сверху. – Он пугает меня, а я не боюсь».

Когда они были студентами, Джонатан влиял на нее, но разве она хоть когда-нибудь принимала его всерьез? Жюльетта понимала, что нет. Иногда они проводили свободное время вместе. В постели учишься не бояться. У него были слабости, которые Жюльетта не могла забыть.

– Жюльетта, отдай мне эту колбу, пожалуйста. Ты ведь даже не знаешь, что в ней. Тебе от нее никакого толку.

– Ты должен кому-то ее передать?

– Тебя не касается. Это мое дело.

– Я хочу пойти туда вместо тебя.

– Куда? – сказал Джонатан, пожимая плечами. – Ты просто с ума сошла!

Было заметно, чего ему стоит сдержаться. Джонатан взял стул, сел напротив Жюльетты и даже выдавил из себя улыбку.

– Жюльетта, то, что от тебя требовалось, ты сделала хорошо. Мои заказчики будут очень довольны. Раз ты хочешь остаться в деле, будут и другие задания. Но это дело очень серьезное. Свою роль ты сыграла, а я доиграю свою, когда передам колбу.

«Мои заказчики». Бедняга Джонатан! Ей вдруг стало жалко его. Как же вкрадчиво он это сказал… Даже совершая преступление, он сохранял почтение к порядку и иерархии. Он преступил черту, но, сделав это, немедленно остановился и никогда не пойдет дальше. А она пойдет.

– Во всех делах я иду до конца.

– До конца! Но какого конца? Ты ж не имеешь понятия, в чем дело. Я тоже, да и не надо нам знать. Мы посредники, всего лишь солдаты, понятно?

Взгляд темных глаз Жюльетты словно кислотой вытравлял слова Джонатана.

– Разбирайся как хочешь со своими «заказчиками», – заключила она с неожиданным для себя самой спокойствием. – Скажи им, что я взбунтовалась и сама хочу принести им колбу. Мне надо с ними встретиться.

– Опомнись! – сказал Джонатан, сменив тон на более доверительный. – Это заведет тебя далеко и свяжет надолго. Ты же не хочешь бросить свою работу, свой дом?

– Я попросила отпуск на ближайший учебный год. Контракт на дом истекает в июне, а через неделю колледж закрывается на пасхальные каникулы.

Он понял, что она все обдумала давно и серьезно. А главное, он осознал, что она свободна, живет без семьи и привязанностей. То, что показалось ему достоинством в начале операции, стало сейчас фактором риска. Жизнь нос к носу столкнула эту девчонку с болью и всеми возможными страхами, кроме, наверное, тех, что прорастали из нее самой. У него над ней не было власти, но, главное, он ее совсем не знал.

– Когда это все пришло тебе в голову?

– Когда ты предложил мне туда отправиться. Я сразу поняла, что все эти мышки и обезьянки выходят на сцену лишь в первом акте, а за кулисами что-то готовится, что-то более важное.

Ему следовало ее остерегаться. Вялость, скромность и меланхолия были только прикрытием. Как не поверить, что ею легко будет управлять! Вот только она захотела сама вести игру.

А может быть, применить силу? Ударить ее? Легко бить того, кого боишься. Он бы с радостью облегчил душу, но какой толк? Он бросил взгляд на девушку, воплощением твердокаменной хрупкости пристроившуюся на стуле. Да, она точно прошла пустыни тоски и одиночества, но сегодня в ее глазах светилась насмешка. Изнутри она словно кипела, а иногда смеялась без всякой причины. Джонатан вспомнил прежние времена, когда они только узнали друг друга. Да, неважно все кончилось.

Он встал и взял шлем.

– Это твое последнее слово?

Вопрос был дурацкий, но Жюльетта приготовила достойный финал и как милостыню бросила снисходительное «да».

Джонатан порывисто застегнул куртку и пересек комнату. Потом, стараясь вновь пресыщенно улыбнуться, сказал:

– Все предусмотрено, можешь поверить. Такой поворот мы предвидели, и ответ готов, скоро сама убедишься.

Он говорил это скорее сам себе, хотя слова предназначались для того, чтобы убедить Жюльетту в проницательности его «заказчиков».

Джонатан помахал двумя пальцами в знак прощания и, покачиваясь, вышел из комнаты.

Жюльетта подождала, пока затих звук мотора, и закрыла окно. Наступала прекрасная ночь, мрачная и ветреная, без луны и без привидений.

Глава 6

Вроцлав. Польша

Вроцлав очень неудачно расположен, и каждая война дает лишнее тому доказательство. Во время последней он едва не исчез. Трудно, правда, сказать, какое решение Советов оказалось бы хуже: стереть его с лица земли или отстроить. Если не считать нескольких площадей в центре, восстановленных в средневековом обличье, Вроцлав превратился в чудовище из бетона, унылое скопление серых зданий, немного оживляемых рекламой.

Короче, это не самое лучшее место для отдыха на каникулах, но Поль, прогуливаясь по бесконечным проспектам с их дребезжащими трамваями, чувствовал себя туристом. Партнеры легко согласились на месяц заменить его, а Поль рассчитывал покончить со всем еще раньше. Главное, что Арчи сдержал свои обещания. Письмо из дирекции «Хобсон и Ридж» пришло через день после его возвращения с Род-Айленда. Оно официально подтверждало выделение клинике еще в текущем году крупной спонсорской помощи.

В тот же вечер Поль сел в самолет до Варшавы, а потом местным рейсом добрался до Вроцлава. Он снова чувствовал бешеный ритм американской школы разведки. Англичане были, конечно, более вероломными, русские более изворотливыми, а немцы более последовательными, но никто и в подметки не годился американцам, когда дело шло об эффективности планирования и скорости исполнения. К счастью, эти традиции наследовал и частный сектор.

Таксист высадил его у лаборатории без десяти пять. О встрече договорились еще из Соединенных Штатов. «Начните с посещения этого места, – сказал ему Арчи. – Вы сможете ознакомиться с досье польской полиции в самолете. Нет нужды заново проводить расследование, просто оглядитесь там».

Лаборатория располагалась в здании еще более мрачном, чем большинство городских построек. Какие-то ржавые железяки, остатки недостроенных балконов и старых лестниц торчали из его штукатурки. Квадратные, без выступов и лепнины, частью закрытые ставнями из растрескавшегося дерева окна…

Дом окружал не то сад, не то пустырь, скучное и грязное пространство с островками травы. Он служил стоянкой для автомобилей и был весь изрезан колеями. Поль приехал чуть раньше времени и решил осмотреться вокруг. Он без труда обнаружил запасной выход, описанный в полицейском отчете, – тот располагался в торце здания.

Поль отметил про себя, что с этой стороны все стены соседних домов были глухими, а сами строения заняты мастерскими, по ночам пустующими. Понятно, что никто ничего не видел.

Он вернулся к главному входу и толкнул стеклянную дверь. Несмотря на теплую весну, в силу каких-то распрекрасных бюрократических правил отопление работало. Воздух был до отвращения сухим и густым. Запах линолеума и кофе мешался в нем с трудно определимым химическим духом. Холл был совершенно пуст. Его стены пестрели объявлениями на польском и на английском с сообщениями о конкурсах и конференциях. Какая-то надпись со стрелкой, по всей видимости, указывала, как пройти в секретариат. Он размещался в комнате с открытой дверью, куда Поль и вошел, сделав вид, что постучал. В комнате не было ни души. Ее охрану нес лишь маленький портрет Папы Иоанна Павла П, висевший на стене. Папа был в красной сутане и, как всегда, немного таинственно улыбался.

Еще одна дверь вела в соседнее помещение. Оттуда до Поля донесся шелест каких-то бумаг. Вскоре в проеме двери появился мужчина.

– Я тут услышал… Кто вы?

– Поль Бенвиль.

Поль впервые употребил выбранное для прикрытия имя, звучавшее на французский манер и подкреплявшее его легенду.

– Очень рад, господин Бенвиль. Я профессор Рогульский. У нас назначена встреча…

– На пять часов, по-моему.

Поль проследовал за профессором в соседнюю комнату, и они сели по обе стороны рабочего стола, заваленного папками. Профессору было уже далеко за шестьдесят, но он все еще одевался по моде своей студенческой молодости: вельветовые штаны, полосатая рубашка с обтрепанными манжетами, скаутские ботинки с толстой подметкой. У него было бледное лицо с прозрачной кожей, как у всех, кто проводит много времени в помещениях со спертым воздухом. Поредевшие и седоватые волосы уложены волнами, должно быть, как в молодости. Студентом-медиком Поль уже встречал таких профессоров. Эти люди, полностью поглощенные иным миром, жизнью микробов, молекул и клеток, выставляли напоказ лишь неказистый фасад, чьи поблекшие цвета без слов говорили: «Закрыто на ремонт».

На лице Рогульского выделялись лишь маленькие очень темные глаза, увеличенные толстыми стеклами очков и без устали двигавшиеся во всех направлениях.

– Сегодня у нас пятница, нет ни секретарши, ни сотрудников. Чем я могу быть полезен вам, господин Бенвиль?

Это не было простой вежливостью, а скорее заученным заклинанием всех университетских работников мира, жалующихся на отсутствие средств и препоны исследованиям.

Поль оглядел комнату. По ветхому виду здания не скажешь, что оно оснащено таким современным оборудованием. Компьютер Рогульского был одной из самых последних моделей. Такой Поль мечтал заполучить для своей клиники.

Он вынул из бумажника визитку и протянул ее профессору.

– О, вы из Атланты! Из Си-ди-си, конечно?

Рогульский говорил на беглом английском с сильным славянским акцентом.

– Учреждение, на которое я работаю, связано с Си-ди-си, но мы независимы.

– «Агентство безопасности исследовательского оборудования». Не слышал о таком. Недавно создано?

– Мы работаем уже три года, – твердо объявил Поль.

На этом этапе знакомства следовало действовать без малейших колебаний. Профессор долго изучал карточку. Он перевернул ее, поднес к глазам и даже поместил в круг света лампы, как будто хотел различить водяные знаки.