Кармелита. Роковая любовь

Олег Кудрин

Кармелита

Роковая любовь

Посвящается цыганке Рите

Пролог

Сколько помнила себя Кармелита, табор все шел и шел, осенью — на юг, весной — на север. Конечно, точнее было бы сказать — ехал. Только так никто не говорил. Была в этом слове — «ехать» — глупая суетливость, намекающая на конечность пути. А табор — он идет.

В пути столько интересного!

Особенно летом. Можно задирать мальчишек, можно заливисто ответно лаять на остающихся позади деревенских собак. Но лучше всего — дождаться привала, чтоб залечь в душистую траву. И втягивать, впитывать в себя всем телом эту знойную, жужжащую летнюю жарынь.

Так проходили медленные детские минуты и даже часы. А там, глядишь, и отец Кармелиты Баро Зарецкий вдруг задумывался: а где ж это его хорошая, его единственная девочка? И начинал выискивать шалунью среди цыганских машин, мотоциклов и старинных кибиток. Да не молча, а с зычным баронским криком:

— Кармелита-а-а!..

Заслышав отца, девочка хитро улыбалась в предвкушении новой игры. Прижав ноги к груди, она сворачивалась в маленький смуглый калачик — ждала, когда же ее найдут. А вот сердце, напротив, начинало стучать предательски громко. И как ни успокаивала его Кармелита, оно гулко выводило размеренную барабанную дробь: «Бум! Бум! Бум!»

Наверняка именно из-за этого громкого стука отец находил ее до обидного быстро — в полминуты. Шел он по-цыгански тихо, не пиная, а поглаживая ступнями матушку-землю, дарительницу вечной дороги. Но все равно сухие, хрусткие стебли отмершей травы выдавали его приход. В предвкушении развязки барабанная дробь в груди становилась быстрой-быстрой: «Бум-бум-бум-бум-бум…»

И вот, наконец, с криком «А, вот ты где!..» Баро хватал дочку-комочек и быстро-быстро бежал с ней к своей лошади, забрасывал ее на седло, сам прыгал следом.

Так начиналась еще одна любимая игра Кармелиты — сумасшедшая скачка по буйным волжским склонам. Топот копыт, свист в ушах, упругий ветер, бьющий в лицо, мускулистая мощь красавицы-кобылки по кличке Ночка и спокойная сила отца-всадника…

Как же не хотелось, чтобы в одно мгновение все это обрывалось! Но…

Зарецкий всегда останавливал Ночку у реки. Вот уже много лет табор Зарецких кочевал вдоль Волги. А часто и за реку забирался (оттого их и назвали Зарецкими). Другие ромы смеялись: «Эй, Зарецкие, что за странная какая любовь к Волге. Любить надо румны-женщину, а не речку!»

Наверно, от этих обидных слов Зарецкие иногда пытались уйти от Волги куда подальше. Однако ж всегда к ней возвращались. Нет, видно не зря столько народов называют ее Матушка-Волга!

А потом становилось темно — наступала ночь. Хотелось чего-то загадочного, страшного. И тогда девочка шла к самой древней кибитке, где лежала-отдыхала прабабушка Ляля-Болтушка. Из детей к ней ходила только Кармелита. Даже мальчишки побаивались старуху (хоть никому в этом не признавались).

Годы иссушили Лялю, когда-то, говорят, страшно красивую. А теперь — красиво страшную. Целыми днями она лежала в кибитке, потирая искривленные старостью руки и ноги. Оживлялась Ляля лишь к вечеру, приняв «глоточек водочки» (только глоточек и никогда больше). Тут-то к ней и приходила Кармелита, и начинали разговаривать обо всем — обо всем. О Боге, живущем в высоком небе, о хитром и веселом цыгане Зубчане, прославившемся на всю Волгу, о жизни, природе, пути, смерти…

А однажды Кармелита захотела узнать о любви.

— Сколько же тебе лет, лачо-хорошая? — удивилась Ляля.

Кармелита подумала, чтоб не ошибиться, и очень уверенно ответила:

— Шесть.

— Тогда понятно, — кивнула старуха. — Большая уже. В следующем году работать начнешь, с бабкой своей — Рубиной, да с другими женщинами гадать станешь…

— Да? — удивилась Кармелита, она не знала, что в ее жизни грядут такие перемены.

— Да.

— Ляля, Ляля! Погадай мне! — защебетала девочка.

— Я своим не гадаю.

— Ну, тогда… научи гадать!

Старуха улыбнулась, раскусив и оценив хитрость девочки.

— Поучить — это да. Поучить — это можно…

Ляля задумалась, выбирая способ гадания.

Кармелита терпеливо ждала, боясь вздохнуть громче обычного.

Наконец Ляля произнесла:

— Неси бумагу, внученька. Да только смотри, чтоб чистая, не изгвазданная!

Девочка убежала и вернулась со старой газетой, в которую раньше была завернута банка сметаны, выцыганенная у селян.

С неожиданной ловкостью Ляля приподнялась и села, скрестив по-турецки ноги. Тут же откуда-то достала поднос и спички.

— Комкай газету, внучка. Комкай! И думай о жизни будущей…

Кармелита сморщила лоб и принялась старательно жамкать газету. Через пару мгновений бумажным комочком, образовавшимся в ее руках, вполне можно было играть как мячиком.

Старуха важно приняла белый комок, положила его в центр подноса и скомандовала:

— Лезь ко мне, в кибитку.

Мальчишки из табора вряд ли б залезли, а Кармелита не побоялась. Примостившись рядом с бабушкой-гадалкой, она завороженно смотрела на комок.

Ляля чиркнула спичкой, тихим шепотом что-то сказала. И совсем уж догорающей спичкой подожгла газету. Та сразу вспыхнула, отбрасывая на полотняную внутренность кибитки рыжеватые блики и тени. Это было как кино — только успевай следить. Бумага горит быстро. Поэтому и огненные картинки сменяли друг друга все бойче: кони, люди в сшибке, могильный бугорок, ножи и снова люди… А вслед за этим калейдоскопом, точнее даже — наравне с ним, шли Лялины слова, все быстрее слетавшие с сухих губ:

— Вот, хорошо… Нет — плохо. Вижу конец пути, остановится наш табор, осядет. В селе… Нет! В городке… да, в городке маленьком над рекой большой. О! А вот и моя могилка. Будут у вас над нею страшные свары. Да, и Ночку бесплодной не ругайте. Лет через пять она вам кобылку принесет, красивую, как звездочка на небе.

— А любовь?! Любовь, бабушка, будет?

— Много у тебя любви будет. Вдвое больше, чем нужно. Так ведь, Кармелита, лучше избыток ее, чем отсутствие. И ножи, ножи… Ножей не бойся, но опасайся. И любимого от них береги. И ромы тут будут, и гаджо-чужие. И какая-то давняя тайна меж ними. И деньги. И злоба… сколько злобы вокруг тебя. Не меньше, чем любви. Да в жизни всегда так… И когда ж это все будет?

Газета догорала, рассыпаясь в черную труху. Но напоследок, в совсем уж слабой зыбкой картинке Ляля рассмотрела самое важное:

— Вот! Вот оно!!! Запомни, деточка, хорошо запомни! Будет это все у тебя ровно через двенадцать лет.

Когда на краях бумажного пепла погасла последняя искра, Ляля правой рукой описала круг над подносом, снимая гадальную магию. В этот момент лязгнула защелка. С правого запястья старухи соскользнул браслет, да прямо на пепельный комок, окончательно развеяв его.

Кармелита с детской ловкостью ухватила украшение, пересела к краю кибитки и начала разглядывать его при лунном свете:

— О-о, какой красивый. Ста-а-арый. Очень красивый. А что это за три монетки на нем?

— Это не монетки. Это сердцевинки оберега — амулета, значит. Их раньше пять было, да две я отдала своей неразумной дочери — Рубине.

— Бабушка, подари браслетик!

— Подожди немного, Кармелита. Тебе до него одна смерть осталась — моя… Конечно, если по закону, я его сначала должна была бы передать Рубине, а та — Раде. Да только Рада умерла. А Рубина — недостойна! Через руки отцовы браслет получишь… Так ты запомнила, когда тебе ждать любви и злобы?

— Конечно, бабушка. Запомнила. Навсегда-навсегда. Через двенадцать лет.

— А теперь еще запомни: много чего в твоей жизни набедокурится. Только ты все должна выдержать, выстоять. И как пятирежды провернется цыганское колесо по твоей судьбе, так ты счастлива станешь. Помни, пять полных оборотов судьбы снести нужно. Пять! Это женское число!

— Ляля, я никогда не забуду о том, что ты мне нагадала! — очень серьезно сказала девочка.

Только как ей, маленькой да несмышленой, было все это запомнить?..

* * *

В ту ночь Кармелита в первый и последний раз заснула в Лялиной кибитке.

А рано утром табор снова отправился в путь.

И вновь было много интересного.

Деревни вокруг…

Задирание бродячих собак и пасущихся коров…

Переправа через мелкие речки по хлипким русским мостикам…

И перепалки с таборными мальчишками…

И разговоры с папой…

И уроки мамы, начавшей наконец рассказывать о гадательном ремесле…

* * *

Конечно же, Кармелита забыла обо всем, что нагадала ей Ляля-Болтушка.

И напомнить было некому, потому что бабушка вскоре умерла. Похоронили ее в цыганском углу старого полузабытого кладбища на окраине маленького города Управска, что над Волгой. Городок был хоть и маленький, но все же разрастался понемногу. Так он поглотил деревню, название которой совпадало с именем героя цыганских легенд: Зубчановка.

А в этой деревне стояла вымирающая ферма с едва живыми коровами. Корова, конечно, не лошадь. Но все равно цыганскому сердцу больно было смотреть на мученья скотины. Зарецкий решил задержаться тут на один-два сезона. Выкупил хозяйство совсем задешево. Потом открыл пару ларьков в Управске. Потом еще. И еще. Дело пошло неожиданно споро. Уходить отсюда уже не хотелось. Год за годом хорошела, разрасталась и обустраивалась Зубчановка, которую с тех пор стали звать еще Цыганской слободой.

В делах, заботах, семейных бедах и радостях прошло двенадцать лет…

Табор больше не шел.

Глава 1

Кто же в России не знает бродячего цыганского театра Бейбута?!

«Да, никто не знает!» — скажут недруги. И солгут, пожалуй.

Нет, ну, конечно, в таких больших городах, как Москва, Питер, Саратов и даже Сызрань, кассы Бей-бут не сделает. А вот в местечках поменьше, вроде Козельска, Космодемьянска, Сарапула, Сасово, Моршанска, Управска, Бейбут — это сила! Не говоря уж о селах (тех, что еще живы, а не проиграли в войне с алкоголем).

Репертуар у театра — обычный, как принято: цыганские песни, в которых особенно хороша голосистая многодетная Розаура, цыганские танцы, в которых неподражаемы ее четыре пацаненка. Дальше — дрессированная обезьянка, говорящий попугай-гадальщик, вытаскивающий из коробки бумажки с будущим. Есть еще пополнение — цыганский медведь. Точнее, не медведь, а пока медвежонок. Подобрали его прошлой зимой на дороге за Тамбовом. Заезжий халтурный зооцирк оставил замерзать в клетке — больного, голодного, ненужного. Земфира с красавицей-дочкой Люцитой его выходили. После чего отдали мужикам — на дрессировку. Пока медвежонок умеет делать самое простое (но и самое важное) — ходить по кругу, трясти бубном, собирая в него деньги.

Но главный номер представления — конечно же, сам Бейбут. Раньше он работал с женой, а после ее смерти стал выступать с Земфирой. Метание ножей! Начинается оно после самой горячей, самой страстной песни. Из общего круга выходят в обнимку мужчина и женщина. Он хочет поцеловать ее, она вырывается, идет к цветастому щиту. Цыганка любит, но она непокорная. И цыган любит, но хочет проверить любовь, и ее и свою. Мелодия становится тихой, щемящей. Резким движением Бейбут отбрасывает крышку специального ящичка — зрители видят набор ножей, хищных и прекрасных.

Цыган целится — песня замирает в тревожном ожидании.

Бросок, щелчок лезвия, впившегося в щит, — и песенная радость от точного попадания, от того, что Земфира жива и невредима.

Вновь пауза — тревожное ожидание перед следующим броском.

И снова точно, и снова, и снова…

Песня становится все мощнее. И вот, наконец, финальный трюк — бросок с обеих рук.

Пауза, длинная, как никогда. Кажется, уже нет сил терпеть. Ждешь броска — любого, удачного, неудачного.

На пике этого нетерпения Бейбут бросает!

Тут Розаура всегда кричит, вместе с детьми, не музыкально, не песенно — по-бабьи, по-детски. Зритель должен испугаться. Зритель обязательно должен напряженно всмотреться, что там с этой смелой женщиной, стоящей у щита?

А с ней все в порядке. Ножи вонзились слева и справа от головы, в сантиметре от нее.

После этого зритель с особой благодарностью расстается со своими деньгами. За то, что бросали не в него, а в другого. Зато, что все закончилось комедией, а не трагедией. Но осколочек этой трагедии, пусть и несостоявшейся, все равно остается где-то в сердце и настойчиво требует: «Не жадись! Дай, дай денег этим смелым людям!»

А это именно то, что нужно хитрым Бейбуту и Земфире.

Одна беда. Устал Бейбут от опасной игры. Рука вроде твердая. А сердце говорит — оставь ножи, они уже не для тебя. Тем более что и новая пара подросла. Сын его — Миро, и дочка Земфиры — Люцита. У них как раз любовь вроде была. И это хорошо — в таком деле, как метание ножей, любовь очень к месту.

Так что проблема, можно сказать, решена.

И все равно неспокойно у Бейбута на сердце. Стыдно сказать, ромалэ, устал он от кочевой жизни. Покоя захотелось, тишины, внуков. Как у старого его друга Баро Зарецкого. Как он хорошо живет в своем Управске. А тут… Скажут, цыганские традиции, кочевье… Да где они, эти традиции? И что это за табор — «газельки», машины? Вон, говорят, в Швеции ромалэ на «Вольво» и в передвижных домиках «БМВ» кочуют. С водой, с душем, с газовой плитой и унитазом. Так что же вообще от кочевых традиций осталось и как за них держаться?

А Зарецкий — молодец. И дочь, Кармелита, у него — красавица. По цыганской почте передали, ей недавно восемнадцать исполнилось. Как праздновали, как праздновали!.. Услыхав об этом, Бейбут сразу о свадьбе задумался. Точнее, вспомнил. Миро и Кармелита — хорошая пара получится. И выгодная…

Бейбут по-лошадиному махнул головой. Плохая мысль, неправильная. Он об этом не думал, он этого нс хотел. Само так получилось. Давно это было. Баро тогда только осел в Управске, думал еще, что ненадолго, что временно. Бейбут со своими шел мимо, остановился. Хороший был вечер, добрый: пили, ели, вспоминали, шутили, пели. Двенадцатилетний Миро все заглядывался на семилетнюю Кармелиту. Но подойти стеснялся. Хотя и видел, что она на него тоже смотрит, правда, украдкой, чтоб он не заметил. А когда мальчик смотрел на нее, она отворачивалась, подчеркивала свою независимость.

Потом они все же познакомились. Но игры у них были мальчишеские — играли «в ножика», лазали по деревьям, бросались цветами репейника, застревающими в одежде, на лошадях катались.

Вечер заканчивался, костер догорал, Бейбут и Баро курили трубки, любуясь детьми.

И вдруг Миро решительно прервал игру, подбежал к отцу и что-то быстро прошептал ему на ухо. Бейбут улыбнулся:

— Баро, мой сын хочет жениться на твоей дочери. Засылать сватов?

— Нужно спросить об этом у самой невесты, — засмеялся в ответ Зарецкий. — Кармелита, доченька, подойди ко мне.

Разгоряченная игрой, с пылающими щеками, Кармелита подбежала к отцу.