Полуночная свадьба

Анри де Ренье

Полуночная свадьба

Полю Адану

Закончив читать, он сказал мне раздраженным тоном: «Я не хочу, чтобы ты занимался пустяками, другие способны на них так же, как и ты».

Иоганн Вольфганг Гёте. Воспоминания

Глава первая

— Филипп, мне надо одеваться; мы сегодня обедаем у Бокенкуров, — девица де Клере дотронулась до кнопки звонка.

Филипп ле Ардуа сел поудобнее, откинувшись на спинку тростникового кресла, которое слабо застонало под его тяжестью — в тридцать восемь лет он был довольно плотным человеком.

Филипп с нежностью посмотрел на молодую девушку, ему нравилось, как изящно своими тонкими пальчиками она нажимала на кнопку звонка.

— Обед только в восемь часов, и у вас еще есть время. Кто еще приглашен?

— Не знаю. Приглашение прислал г-н де Бокенкур. Он никогда не запоминает ни одного имени и не пишет правильно ни одного адреса, вот и письма его доходят как придется, в зависимости от почтальонов.

— Да, он считает, что тем самым поддерживает дух былой Франции и старого режима.

Ле Ардуа пожал плечами, выражая недоумение. Де Клере посмотрела на часы в кожаном футляре, стоявшие на мраморном камине. Они показывали четверть седьмого. В маленькой гостиной де Клере не стояло другой мебели, кроме гнутых кресел и одного деревянного шезлонга, похожего на те, какие часто выставляют на палубах пароходов. Занавеси из толстого серого полотна напоминали паруса. За окнами слышался шум дождя, который прерывался и затем возобновлялся с удвоенной силой, как это бывает в начале весны. Словно моряки чинили корабельный кузов. Трамвайный гудок напомнил морскую сирену.

— Однако ваша горничная не торопится, — произнес после долгого молчания ле Ардуа, когда де Клере позвонила вторично.

В коридоре послышались тяжелые шаги, которые затихли перед дверью.

— Войдите. Я уж в третий раз звоню, Олимпия! Почему нет Камиллы? — спросила де Клере с некоторым нетерпением, обращаясь к толстой женщине, стоявшей на пороге в кофте и синем фартуке, вздувшемся на круглом животе.

Желтое заостренное лицо кухарки Олимпии Жандрон, контрастировавшее с дородностью ее тела, выражало недовольство. Она постоянно жаловалась на опухоль ног. Ее волосы, затянутые на висках, образовывали на макушке жесткий и гладкий шиньон, серый, как агатовый камень.

— Камилла у себя в комнате, барышня. Она укладывает свои чемоданы, чтобы уйти сегодня вечером. Она говорит, что не останется больше ни одного дня. Она желает получить расчет, — ответила Олимпия с достоинством, затем любезно добавила. — Если вам угодно, барышня, я помогу вам одеться.

— Нет. Олимпия, благодарю вас.

Кухарка повернулась, чтобы выйти. Шиньон на ее голове, напоминавший серый булыжник, качнулся. На распухших ногах выступили прожилки вен. Когда Олимпия вышла, де Клере протянула ле Ардуа руку.

— До свидания, Филипп. Моя тетушка переодевается, как на сцене. А мне на это нужно время, и я должна еще переменить прическу.

— А как же с Камиллой?

— Пустяки, я не в первый раз одеваюсь сама.

— Хотите, я вам помогу?

Де Клере улыбнулась.

— Мерси.

— Вы считаете, что я не смогу вам помочь, сомневаетесь в моих талантах, — весело произнес ле Ардуа. — Попробуйте и убедитесь.

Он показал ей свои руки, большие и гибкие. Чувствовалось, что они обладают в такой же мере ловкостью, как и мощью. Он гордился их деликатной силой и никогда не носил перчаток.

— И, кроме того, я снова увидел бы ваши волосы, как тогда, когда вы были маленькой девочкой и носили их откинутыми за спину, — продолжал он.

— Ах, мои волосы! Папа хотел, чтобы я всегда делала строгую прическу. Он заставлял меня носить косу, приводившую меня в отчаяние, уверяя, что так удобнее в путешествии. Бедный папа!

Филипп ле Ардуа смотрел на де Клере и что-то глухое и в то же время острое подступало ему к сердцу. Он замер на минуту, улыбаясь, закусив свой короткий ус. Девица де Клере настолько хорошо знала ле Ардуа, что не почувствовала себя ни оскорбленной, ни взволнованной его поведением. Глядя Филиппу в глаза, она медленно подняла руки. Ее пальцы коснулись волос. Она нащупала две длинные шпильки, сдерживавшие ее.

— Мои волосы, Филипп? Вот они.

Тяжелая коса упала. Тонкими пальчиками де Клере распустила ее тройное плетение. Волосы постепенно рассыпались. Наконец они образовали одну общую массу, мягкую, несметную, словно струившуюся. Она запустила в нее руки и отбросила ее вперед. Одна прядь удержалась, зацепившись за плечо. Голова ее выглядела изящной и маленькой среди множества волос, а лицо внезапно приняло выражение необычайной молодости.

Де Клере подошла к каминному зеркалу и улыбнулась своему отражению.

— Я уверена, никто не дает мне двадцать четыре года.

Франсуаза де Клере имела к тому же очаровательную фигурку. Не слишком высокая и не низенькая, что редко встречается среди женщин, большинство которых кажутся либо не достигшими своего надлежащего роста, либо неосторожно превысившими его, всегда одевавшаяся просто, в нейтральные цвета, сегодня она предпочла суконную юбку пепельного тона и такой же корсаж. Серебряную пряжку на поясе, изображавшую большой, нежно раскрывшийся цветок, подарил ей Филипп ле Ардуа. Де Клере не обладала безупречной красотой, но ее тонкие черты со смелой линией носа казались очень привлекательными. Они оживлялись карими глазами и немного длинным, крайне подвижным ртом, уголки которого, когда она улыбалась, были опущены, словно она немного печалилась. А ее каштановые волосы немного вились.

Дверь слегка приоткрылась, и г-жа Бриньян просунула руку, обнаженную до плеч и державшую письмо.

— Как, ле Ардуа, вы все еще здесь? Вы мешаете Франсуазе одеваться. Если вы не оставите ее, мы можем опоздать. Предупреждаю вас, что я не вхожу, потому что я в нижней юбке. Так что поторопитесь, — она посмотрела на Франсуазу. — Вот тебе срочное письмо, которое я нашла внизу. Возьмите его, ле Ардуа, но не смотрите на меня. Знаешь, идет страшный дождь. К счастью, я удержала извозчика. Прощайте, Филипп, я убегаю. — И г-жа Бриньян скрылась за дверью, шелестя бельем и шелком.

— Прощайте, Франсуаза, благодарю вас, — откланялся ле Ардуа, целуя руку де Клере. — До скорого свидания. Желаю вам хорошо провести время у Бокенкуров.

Франсуаза постояла с минуту, прислонясь к мрамору камина, рассеянно перебирая рукой серебряный цветок на пряжке пояса. Она не могла понять, правильно ли сделала, представ перед Филиппом в несколько фривольном виде. Она лишь уступила его желанию сделать ему приятное — еще раз увидеть ее волосы. Что могло быть проще и естественнее, как доставить ему подобное удовольствие? Разве г-н ле Ардуа не ее друг? Дружба — единственное чувство, которое он ей когда-либо выказывал, а он не такой человек, чтобы утаивать какое бы то ни было из своих чувств. Легкость, с какой все ему давалось в жизни, делала его честным с собой и другими. Г-н ле Ардуа называл себя ее другом. Она так и смотрела на него, не задумываясь о том, что он мог бы стать для нее кем-нибудь другим, например мужем. Она никогда не думала, что брак с бароном Филиппом ле Ардуа мог бы соблазнить многих девушек. Ей и в голову не приходила такая мысль. Впрочем, как и ему. И все же при виде ее красивых, свободно струящихся по плечам волос его глаза на мгновение заблестели.

Франсуаза де Клере покраснела. Она вдруг подумала, почему ее тетка, г-жа Бриньян, зная, что она находится наедине с г-ном ле Ардуа, не вошла в комнату? Что означает такая сдержанность? Ее руки задрожали. Она взяла с камина голубой конвертик, положенный туда г-ном ле Ардуа, с печатными буквами, написанными на нем. Анонимная записка, грубая и лаконичная, содержала приглашение на свидание. В ней без стеснения назначались день, час и место…

— Ты готова? — вскричала г-жа Бриньян, входя в комнату и видя племянницу, затягивающую корсаж. — Я уже оделась.

Красивая, слегка полноватая женщина, г-жа Бриньян свой и без того большой рост увеличивала высокой прической. Щеки ее горели сочным ярким цветом, она любила жгучие тона и яркую косметику. На первый взгляд ее принимали за надменную и гордую особу, но как только узнавали ее, то сразу убеждались, что она добра, нерешительна и проста в обращении. Ее глаза голубого и влажного оттенка выдавали ее характер, плохо согласуясь с искусственным цветом лица и огненными волосами, которые дали повод ле Ардуа сказать о ней: «Когда она садится в карету, то кажется, что экипаж загорается». В словах ле Ардуа заключалась доля истины. Несмотря на ее возраст, ее сердце еще пылало молодостью.

— Ну, Франсуаза, идем скорее. — Г-жа Бриньян остановилась на площадке третьего этажа и обернулась к племяннице.

— Знаешь, Франсуаза, чем больше я думаю, тем больше прихожу к мысли, что тебе следовало бы выйти замуж за г-на ле Ардуа. Именно такой муж подошел бы нам с тобой. — Де Клере ничего не ответила.

Ворота распахнулись на тротуар, весь залитый дождем. Кучер экипажа г-жи Бриньян, одетый в непромокаемый плащ, в нетерпении отмеривал вдоль дома последнюю свою сотню шагов.

— Скажите, хозяюшка, когда вы меня отпустите? Я бы не прочь смениться и закусить маленько. Вот уже пять часов, как я вас катаю.

Г-жа Бриньян до того ездила узнать свою судьбу к гадалкам — Жюльетте Коринфской и Анне Мемфисской. Одна обитала на Бют-Шомон, другая — на Монруже. Обе гадальщицы на картах обещали ей самые приятные вещи, и г-жа Бриньян колебалась в выборе между красивым брюнетом г-жи Коринфской и хорошеньким блондином г-жи Мемфисской. Ее сердце в эту минуту было не занято. Не получив ответа, кучер закрыл дверцу, ворча.

— Ну, теперь на Анри-Мартен. Вы получите хорошо на чай, — проговорила г-жа Бриньян.

Карета колыхнулась. Большая и старая, она отдавала плесенью, запахом старого мха и привкусом табака, к которым примешивался свежий аромат обеих женщин. По мокрым стеклам ее ползли бесконечные водяные улитки. В карете заключалось что-то жалкое и нечистоплотное. Она, должно быть, часто следовала за погребальными дрогами, возила людей со спущенными занавесками, дежурила у порога кабачков и меблированных домов, останавливалась у тротуара тихих улиц, на которые выходят холостые квартирки нижних этажей. И девица де Клере вновь вспомнила о голубом прямоугольнике оскорбительного и анонимного письма. Сердце ее забилось от тоски, стыда и гнева. С горящими щеками и тяжелым сердцем она закрыла на минуту глаза, чтобы не видеть г-жи Бриньян, которая с беззаботным видом, вечно влюбленная, тихо улыбалась ей, сияя намазанными щеками и крашеными волосами.

Глава вторая

Покойный г-н де Клере, отец Франсуазы, до тридцати лет оставался элегантным, ничем не занятым и счастливым молодым человеком. Он умел жить в свое удовольствие и не думал ни о чем, кроме вещей, для него приятных.

В первый раз он задумался немного серьезнее по случаю его зачисления бригадиром на службу в начале войны.

12 января 1871 года его послали во главе взвода улан на разведку по дороге, ведущей в Арле. Обязанность его состояла в том, чтобы пробраться с семью или восемью солдатами в Арле на Эндре посмотреть, не появились ли там пруссаки, о которых дошли известия, что они близко, ибо передвижения неприятеля беспокоили дивизию ле Ардуа, получившую приказ отойти при его приближении.

Въезд г-на де Клере в Арле прошел блестяще. Красные с синим значки пик реяли в холодном воздухе. Г-н де Клере оставил своих солдат на площади и отправился осведомиться в мэрию, где узнал, что большой отряд прусских улан явился сюда накануне, чтобы реквизировать лошадей и повозки, и затем удалился с обозом. Оставалось лишь повернуть назад. На углу улицы лошадь г-на де Клере поскользнулась на обмерзшем тротуаре и упала. Когда всадник попробовал встать, то почувствовал острую боль: одна нога у него оказалась сломанной. Во всем городе благодаря прусским уланам не оставалось ни одного экипажа, а ехать в таком состоянии несколько лье верхом показалось г-ну де Клере невыносимым. Решили отнести его в больницу Арле, которую содержали монахини.

Раненого, который сильно страдал, уложили в постель. Он отослал своих людей, оставив при себе лишь одного из них, своего денщика Гильома. Доктор Вермонте оказался в отлучке и обещал вернуться только к вечеру. В два часа пополудни вдруг вошел Гильом с известием, что приближаются пруссаки, остроконечные каски которых уже виднелись с колокольни.

Де Клере приказал Гильому одеть его и усадить на стул возле окна, выходившего на въездной двор госпиталя. Мучившая его боль сильно его донимала. Де Клере вытянул свою больную ногу на другом стуле и велел принести себе мушкетон, твердо решив застрелить первого пруссака, который покажется.

Зная, что ему осталось недолго жить, он вдруг почувствовал голод и попросил варенья. Ему принесли варенье из желтых слив в фаянсовом горшочке, покрытом бумажным колпачком. Г-н де Клере поставил его подле заряженного мушкетона. Время от времени он брал круглую сливу, не переставая поглядывать уголком глаз на четыре деревца во дворе. Так как пруссаки все не появлялись, он продолжал есть свои сливы, аккуратно раскладывая косточки рядком на подоконнике и раздумывая о различных вещах, прежде всего о своей жизни.

Г-н де Клере имел после отца большое состояние, но быстро его спустил на разгульную жизнь, картежные долги и женщин. Теперь он умирал почти бедняком. У него не оставалось другой недвижимости, кроме поместья Ла Фрэ. Он сожалел, что может оказаться последним из Клере. Его имя угаснет вместе с ним. Осведомленный в генеалогии, он мысленно обозрел его древность и славных представителей с чувством сожаления, оттого что не продлит первой и ничего не прибавит ко вторым. Его кончина, хотя и героическая, казалась ему несколько скромной. Он предпочел бы смерть среди доброй атаки с наставленной пикой и развевающимся значком. Стена госпиталя и шесть пуль в теле, как там ни рассуждай, — скромный конец. И он поглядел на свой мушкетон и горшочек с вареньем. Горшочек быстро опустел. День клонился к закату, а пруссаки все не показывались. Вошла монахиня, сопровождаемая мэром. Честный Гильом посвятил добрых сестер в воинственные планы г-на де Клере. Они побежали к мэру, чтобы оповестить его о том, что решил сделать де Клере, но должностное лицо удалось разыскать не сразу. Наконец его нашли, и он пришел умолять бесстрашного воина не навлекать разрушение и грабеж на Арле. Если один из их людей окажется убитым здесь, враги не замедлят отомстить за него всему городу. Бригадир Клере смягчился, тем более что нога его стала болеть еще сильнее. Он разрядил свой мушкетон и согласился лечь в постель. Бравый Гильом поступил точно так же, и г-н мэр унес их оружие и военную форму, чтобы запрятать то и другое в надежном месте. Таким образом они превратились в обыкновенных больных на попечении мирных арлезианских монахинь.

Тем временем прибыл доктор Вермонте. Перелом у бригадира оказался простым и перевязка легкой, так что де Клере, хорошо спеленутый, уснул на своей белой кровати при кротком свете ночника в фарфоровой чашке. Что касается пруссаков, то они вовсе не явились в Арле ни в этот день, ни в следующие, равно как и дивизия ле Ардуа, отступившая в направлении к Туру. Де Клере пробыл в госпитале, пока не поправился. В больнице его баловали, лелеяли и чтили. Он стал героем города. Показывали окно, из которого он собирался стрелять, и стену, у которой его без сомнения расстреляли бы. Он скушал на досуге все сливовое варенье добрых сестер и перед отъездом попросил рецепт, чтобы приготовить себе точно такое же в Ла Фрэ, когда он женится, ибо он твердо решил вступить в брак и не дать прекратиться имени, которое едва-едва не погибло вместе с ним.

Родившись в Ла Фрэ, г-н де Клере не знал матери, а отец его умер, когда ему исполнилось шестнадцать лет. Он вспоминал его без нежности. Багровое лицо отца, резкого в речах, неприятно вставало перед ним, когда он навещал его раз в год во время вакаций и забота которого о сыне заключалась в проверке того, хорошо ли он следит за мессой по требнику, где отец отмечал ему крестиком место из Евангелия на данный день. Г-н де Клере-отец отличался набожностью и крикливостью. Его красное лицо и коричневые руки вызывали отвращение. Он брал святую воду из кропильницы, чтобы передать ее сыну жестом, похожим на пощечину, в то время как на его указательном пальце сверкал большой золотой перстень, украшенный гербом. За обедом перстень стучал о посуду и серебро; г-н Ипполит де Клере никогда не снимал его, даже ложась спать.

Отец долго и тяжело болел. Когда он умер, кольцо само соскользнуло с его исхудалого пальца. Молодой Александр де Клере поспел в Ла Фрэ из Ванна, где воспитывался у иезуитов, лишь к самым похоронам. Погребение происходило шумно от множества людей, собравшихся на церемонию. После того как священник произнес за поминальным столом благочестивое напутствие, Александр де Клере, встав из-за стола, поднялся к себе в комнату. Через некоторое время к нему зашел его дядя и опекун, г-н де Палеструа, чтобы утешить его. Речь свою г-н де Палеструа довольно быстро свернул на соображения чисто материальные, касавшиеся земель, ферм и мельниц, которые покойный оставил сыну и которыми он, Палеструа, считал себя обязанным управлять должным образом. Воспользовавшись случаем, он расхваливал свои агрономические познания и методы хозяйствования, высказав сожаление, что собственное его имущество не позволяло ему их применить в полной мере. Поместье, с которого он жил, было скудным, но замечательным в смысле охоты. Г-н де Палеструа сам порядочно походил на старого зайца со своими бачками на манер заячьей лапки.

Александр де Клере, рассеянно прислушиваясь к речам своего опекуна, небрежно играл большим отцовским перстнем, и так как его ободок был слишком широк, он сгибал сустав, чтобы удержать кольцо на пальце. Драгоценность стала единственной вещью, которую он взял с собой, покидая Ла Фрэ, чтобы вернуться в колледж. Г-н де Палеструа пожелал сам проводить его туда. Прежде чем добраться до Ванна, Александр заехал в Палеструа, возобновив там знакомство со своей теткой, г-жой де Палеструа, особой сухой и безукоризненной. Супруги Палеструа имели двухлетнюю дочурку, которую звали Клеманс. Ребенок стал играть толстым золотым перстнем молодого Клере. Родители увидели в этом доброе предзнаменование. Почему бы их дочери не выйти когда-нибудь замуж за своего взрослого кузена?

Возвратясь в колледж, Александр де Клере воспользовался своим новым положением как предлогом, чтобы ничего больше не делать. Он и раньше проявлял мало рвения к учению, хотя обладал способностями и умом. Однако лень пересиливала его натуру. После смерти своего отца он создал для себя особый круг интересов и, так сказать, ушел в самого себя. Учителя попытались отвлечь его от его мыслей и, видимо, неискусно, ибо дело обострилось до того, что пришлось взять молодого Александра из школы. Дядя Палеструа мужественно перенес подобное событие, устроив своего племянника в Париже и наняв ему воспитателей. Воспитание Александра дало г-ну де Палеструа повод для неоднократных поездок в столицу. Он стоически выполнял свои обязанности, погашая расходы из средств опекаемого и вписывая в счет ему завтраки, которыми угощал своего племянника у лучших рестораторов в каждый из своих приездов.

Наконец, достигнув девятнадцати лет, Александр де Клере сдал экзамен на бакалавра при Сорбонне. Его учение закончилось, но до совершеннолетия оставалось еще два года. Он, справедливо рассуждая, не мог их провести в имении Палеструа, потому что в последний раз, когда он гостил там, прискорбный случай отметил его пребывание. Маленькая горничная в замке пожаловалась, что г-н Александр де Клере в одно из воскресений, в час вечерни, пытался вести себя с ней самым непристойным образом. Г-жа де Палеструа разразилась шумным негодованием. Г-н де Палеструа решил отправить племянника путешествовать. В окрестностях Ла Фрэ проживал некий г-н Вильрейль, занимавшийся местной археологией и историей. Он написал несколько брошюр о ванейских шуанах и опубликовал проект реставрации Парфенона. Г-н де Палеструа доверил своего племянника этому славному человеку, кроткому, безобидному и немного свихнувшемуся. Они отправились вдвоем в Грецию, где Вильрейль должен был исполнять роль гида, объясняя Александру знаменитые места и славные развалины древней страны. Затем они намеревались посетить Святую землю. По истечении шести месяцев юный путешественник вернулся один. Г-н Вильрейль в свои пятьдесят лет влюбился в трактирную служанку в Афинах и женился на ней.

Неожиданное возвращение племянника поставило г-на де Палеструа в затруднительное положение, из которого Александр весьма удачно вывел его. Путешествие его в страну Демосфена внушило ему, как он уверял, вкус к адвокатуре. Итак, он намеревался отправиться в Париж изучать право. Месячное содержание, которое назначил дядя своему племяннику, показалось молодому человеку приличным, но умеренным, и де Клере уехал опять в Париж. Его снова увидели в Палеструа, лишь когда он явился, чтобы принять отчет от опекуна. Из сумм, врученных ему, г-н де Клере уплатил долги в размере восьмидесяти тысяч франков, в которые ему обошлись последние годы до совершеннолетия. Дядя Палеструа пришел в ужас. Александр оказался кутилой.

И в самом деле, молодой человек не представлял себе иного занятия в мире, как только сладко жить, а такая жизнь стоит дорого. Де Клере не разорился только потому, что не был достаточно богат. Никогда не бывает достаточно богат тот, кто любит удовольствия больше денег. Его средства доставляли ему множество приятных вещей. Он не отказывал себе в удовольствии иметь друзей и любовниц. Он испытал все, что бывает обычно в жизни человека. Он болел и имел две дуэли, окончившиеся для него благополучно, но так как оба раза вина лежала целиком на нем, он не получил даже царапины. Он решил, что он неуязвим и решил вступить в армию, когда вспыхнула война. Ему и здесь повезло. Он провел всю кампанию благополучнейшим образом, если не считать перелома ноги в Арле. Но и здесь он сохранил довольно хорошие воспоминания. Ему приятно было сознавать, как он храбро убил одного офицера из вюртембергских драгун ударом пики и как вел основательные беседы с денщиком Гильомом, который раньше занимался сутенерством, а горшочек сливового варенья, съеденного им у окна в арлезианском госпитале навевал на него ностальгическое настроение.

Когда де Клере покинул мирное убежище госпиталя и возвратился в свое имение Ла Фрэ, он опирался на трость, не потому что он и в самом деле хромал, но чтобы показать всем, как он рисковал жизнью на войне. Поднявшись по каменной лестнице Ла Фрэ, сел в кресло с мягким изголовьем, между тем как его слуга стал разбирать его чемодан и доставать оттуда необходимые туалетные принадлежности. Старая служанка принесла горячей воды в кувшине и холодной в ведре. Слуга налил той и другой в узенький тазик, тот самый, в котором де Клере-отец некогда мыл руки, положив предварительно на мрамор умывальника свой большой золотой перстень. Александр, так же, как и отец, бережно положил туда свое украшенное изумрудом кольцо, которым он заменил отцовский перстень. Затем вымылся, вытерся полотенцем и подошел к окну, выходившему на зеленый двор. Справа и слева помещались службы; в самом конце стояла круглая башня голубятни с шиферной крышей; далее — пруд, вдоль которого шла аллея старых деревьев, служившая дорогой в Ла Фрэ. Далее виднелись крыши фермы. Во дворе арендатор распрягал лошадь экипажа, в котором он ездил на станцию встречать де Клере. Дом предстал таким же мрачным, как и пейзаж. Де Клере обошел его, опираясь на палку. От обширной, выложенной плитами кухни до паркетной гостиной с безобразной обивкой, от кресел и жардиньерок, еще полных выцветшего мха, — все навевало глухую и неизбывную тоску. На камине, однако, стояли прекрасные часы Буль, а на стенах висело несколько хороших старых портретов. Другие портреты в столовой взирали на пустой стол. Два парных буфета стояли один против другого. Де Клере вышел наружу, поднявшись всего на две ступеньки. Основание дома было ниже уровня земли, создавая впечатление, что невысокое приземистое строение понемногу опускается под собственной тяжестью. Его крыша осела. Окрестная природа, дикая, хмурая, пустынная, подчеркивала какой-то разбойничий вид этого вандейского дворянского гнезда, которое смахивало на засаду или ловушку. Отсюда, из старинного убежища шуанов г-н Арман, как звали в народе деда де Клере, выступил во главе приходских парней навстречу синим. Г-н де Шарет подолгу живал в Ла Фрэ. На чердаке еще показывали деревянную койку, на которой он спал. Отец Александра де Клере ради таких воспоминаний не пожелал ничего менять в Ла Фрэ. Его жена хотела перестроить дом, но он упрямо отказывался. Вместо того чтобы тратить, он стал копить, благодаря чему сыну досталось в наследство шестьдесят тысяч ливров ренты. Старик откладывал из своих доходов, и, кроме того, в последние годы жизни он играл на бирже и, невероятное дело, выигрывал довольно крупные суммы, хотя играл наугад, не вылезая из своей норы и руководствуясь одними газетными сведениями. Он обдумывал свои операции за мессой и делал подсчеты карандашом на каменной скамейке в саду. Скамейка тоже еще существовала. Александр де Клере посидел на ней, выкурив сигару после завтрака. Он скучал, посмотрев на поросшие травой дорожки и запущенные грядки цветников. Взор его проследил в небе за полетом голубей из голубятни. Они напомнили ему Париж, осаду, тот Париж, где он так весело жил. Затем он закурил вторую сигару.

Закончив прогулку и выкурив две сигары, де Клере пошел домой и заперся в библиотеке, полной полок с книгами и картонов со старыми бумагами. Родословное древо занимало целый простенок. Клере принадлежали к хорошему роду, о чем красноречиво свидетельствовал портрет Клода де Клере, маршала королевской армии и командора святого Людовика. Его косоглазое бритое лицо, парик и красная лента не могли принадлежать проходимцу. Род их насчитывал и других славных представителей, в их числе значился Гектор де Клере, который, навоевавшись в Италии, вывез оттуда секрет изготовления стекла, прославившись замечательным стеклодувом. Он построил стекольный завод в Нижней Вандее. Дворяне-стекольщики обладали привилегией, согласно которой не теряли своего звания и благородства от соприкосновения с печью. Из рук этого искусного человека выходили блюда с рисунками, флаконы изумительной формы и прозрачности и всякого рода иные изящные и причудливые изделия. В Нантском музее его работы представлялись во всем блеске. Там же висел и его портрет, изображающий маленького коротконогого человечка с брыжжами вокруг шеи, в шляпе с перьями и с такими надутыми щеками, как если бы он только что выдул в тростниковую трубочку несколько занятных и законченных вещиц из числа тех, которые украшали королевский стол.

Прихлебывая из своего стакана и сожалея, что он не изготовлен искусным Гектором, Александр де Клере размышлял о женитьбе. Итак, он поехал в Палеструа. Дядя принял его очень радушно. Г-жа де Палеструа, всегда сухая и чопорная, окончательно очерствела. Клеманс, их дочери, исполнилось в ту пору девятнадцать лет. Александр не прочь был бы жениться на ней, так как любил хорошеньких женщин, а из девицы де Палеструа, пухленькой и свежей, обещала получиться особа вполне очаровательная. Александр провел в их семье неделю и уехал, увезя с собой приятное воспоминание о милом ротике кузины и ее гибком теле. Она присоединила к нему прядь своих белокурых волос. Александр довольствовался ее мелкими милостями, выпадающими на долю кузенов. Кроме того, г-н и г-жа де Палеструа много говорили о некоем г-не Бриньяне, который часто посещал замок и готовился к своим выборам в Палату депутатов. Его политическое будущее казалось многообещающим.

По возвращении в Ла Фрэ де Клере продолжал думать о своем проекте. Он отнюдь не стремился к браку по расчету, считая себя способным восстановить собственными силами благополучие своего рода. У него, впрочем, оставалось еще около пятнадцати тысяч франков годового дохода, и он не считал необходимым прибегать к помощи приданого будущей жены. Он скорее желал блестящего союза, который обеспечил бы ему поддержку хорошей родни. Итак, он предпринял поиски, и только по истечении двух лет, в 1873 году, ему посчастливилось найти подходящую партию. До тех пор он жил довольно скромно в Ла Фрэ. Единственной статьей его расхода были сигары. Он их выкуривал с десяток в день. Довольствуясь покоем, сигарами, воспоминаниями и планами на будущее, он чувствовал себя вполне удовлетворенным. Два раза в год он ездил в Париж, чтобы поддержать связи и развлечься в течение месяца.

Последнее пребывание его там оказалось особенно приятным. Он неожиданно встретил своего старого денщика, Гильома, который теперь отворял дверцы карет. Де Клере весело побеседовал с ним и, расставаясь, дал ему луидор, сигару и пожал ему руку. Другая встреча де Клере представлялась более необычайной и романтической.

Однажды вечером, когда он возвращался пешком в гостиницу, его остановила женщина высокого роста, с лицом под плотной вуалью и позвала за собой. Он последовал за ней. Они очутились на Вандомской площади. Квартира была скромной и полутемной, женщина — красивой и страстной. Г-н де Клере плохо понимал, у кого он находится. У девицы легкого поведения? У дамы из общества? Станет ли их свидание обыденным приключением для первого и таинственной минутной фантазией для второй? Ему вспомнились подобные истории, когда-то рассказанные друзьями. У светских дам бывают своеобразные капризы, и некоторые из них далеко заходят, чтобы удовлетворить свое странное любопытство. В смущении он решил назвать свое имя. Услышав его, незнакомка проявила изумление. Она задала ему несколько вопросов и спросила, не живет ли он в Ла Фрэ.

Де Клере узнал в ответ на свои откровения, что он находился в постели у знаменитой графини Роспильери, которая прежде удивляла мир своей роскошью и продавала свои милости императорам и королям. Вынужденная покинуть Францию в последние годы Империи из-за подозрения в шпионаже, она вернулась назад при Республике под настоящим своим именем — г-жи Варнерен. Та, которую звали тонкой итальянкой и божественной графиней, родилась за тридцать пять лет до того, в Вандее, в двух шагах от замка Ла Фрэ, на маленькой ферме, и сейчас еще принадлежавшей г-ну де Клере. Девочкой она пасла на ней свиней и доила коров. Де Клере заключил, что жизнь есть необычайная игра и что в ней все может случиться.

С ним вполне согласился г-н Феликс Бриньян. Пока г-жа Клеманс Бриньян, рожденная де Палеструа, переодевала свое подвенечное платье на более простой костюм, так как юная чета отправлялась в свадебное путешествие, г-н Бриньян, болтая и куря одну из сигар г-на де Клере, предсказывал ему скорое вступление на престол монсеньора графа де Шамбора. По такому случаю Бриньяны, быть может, проедутся до Фросдорфа, где маркиз де Курсвиль представит королю красноречивого нового депутата. Имя Курсвиля подсказало г-ну де Клере, что нужно делать. Маркиз имел трех незамужних дочерей, из которых две старшие поступили в монастырь, а младшая оставалась неустроенной за отсутствием приданого. Но маркиз принадлежал к высшей знати, и одна из его кузин вышла замуж за барона де Витри, человека, относящегося к внушительному роду, и если не к герцогскому, то во всех отношениях равному самым титулованным среди них.

Три месяца спустя Александр де Клере повел к алтарю девицу Марию де Курсвиль и увез ее в Ла Фрэ. Поджидая случая составить себе состояние, г-н де Клере приканчивал остатки того, которое еще сохранил. Оно уже сократилось на добрую четверть, когда в 1875 году г-жа де Клере подарила ему дочь, названную Франсуазой, будущность которой ни на минуту не беспокоила г-на де Клере. Франсуазе пойдет в приданое клад шуанов.

Клад шуанов состоял из нескольких бочек английского золота, которое дед Клере, г-н Арман, как его звали в Бокаже и в Маре, добыл себе на борту судов Альбиона, курсировавших в устье Луары. Сокровища, по-видимому, спрятали где-то поблизости от замка Ла Фрэ. Предание о тайнике ходило в народе, хотя г-н Ипполит де Клере всегда уверял, что ничего об этом не знает. Тем не менее легенда всеми повторялась и у всех вызывала неослабный интерес. Г-н Вильрейль, археолог, слышал ее из уст крестьян, и от него узнал ее Александр, когда они вместе путешествовали по Греции. Вильрейль твердо верил золотой басне. Мысль о кладе укрепилась и в уме юного Александра, а когда он после войны поселился в Ла Фрэ, она вновь пришла ему на память. Мало-помалу предположение перешло в уверенность. Английский миллион, несомненно, зарыт где-то здесь и только ждет удара кирки. Г-н Вильрейль, вызванный из Афин, где он проживал, явился однажды вечером в Ла Фрэ, и работы тотчас же начались. Г-н де Клере был полон веры в их успех. Четыре года он прожил, таким образом, в самых приятных надеждах. Ежедневно приходил он выкурить сигару на земле, набросанной вдоль траншей, которые рылись по указаниям Вильрейля. Г-жа де Клере присоединялась к нему там, и оба они смотрели в пустую дыру, где по-прежнему ничего не появлялось. Вильрейль не терял присутствия духа. Он принял миф о кладе близко к сердцу, как свое личное дело. Перекопали все земли и леса Ла Фрэ. Г-н де Клере продавал их понемногу, чтобы оплачивать раскопки. Тайник никак не находился. Вильрейль запрашивал вертящиеся столики. Г-жа де Клере заказывала мессы. Г-н де Клере, доверчивый и добрый, курил свою сигару. Принялись осушать пруд.

Перевернув всю усадьбу вверх дном, взялись за замок. Его исследовали от фундамента до чердака, живя в пыли, на ворохе штукатурки. Г-н де Клере спокойно прогуливался среди развалин. Маленькую Франсуазу однажды едва не раздавило упавшей балкой. Пришлось подпереть Ла Фрэ лесами. Когда их сняли, старое жилище показалось еще более приземленным, ушедшим вниз и имело вид незаслуженно оскорбленного.

Клад шуанов оставался незримым. Удрученный Вильрейль объявил, что он возвращается в Грецию, где оставил жену и ребенка. Г-н де Клере проводил его до конца аллеи, вернулся в замок, бросил свою сигару и сел в одно из ковровых кресел гостиной. Теперь у него не оставалось ни пяди земли, которая окружала Ла Фрэ. Леса, луга, все, что он имел, утекло за четыре года. Замок торчал среди проданного поместья в изувеченном саду возле болотистого пруда. Де Клере отнесся к своему положению с величайшим благодушием. Он посмотрел на висевшую на стене копию портрета Гектора, своего предка-стекольщика, в брыжжах, с оперенной шляпой и надутыми щеками. Теперь надлежало поступить так, как сделал он; подобно тому как он выдувал из кончика своей длинной стеклянной трубки тонкие хрустальные вещицы, хрупкие и драгоценные, так теперь и ему, Александру, следовало в свою очередь изобрести какой-нибудь чудесный способ, который бы вывел его из затруднения. Он не сомневался в том, что преуспеет, стоит ему лишь оказаться в Париже.

Г-н де Клере перебрался туда весной 1880 года вместе с женой и дочерью Франсуазой. Маркиз де Курсвиль зашел их проведать. Он все время твердо верил в клад шуанов. Впрочем, на что можно рассчитывать в наше время? Дело с возвращением короля продвигалось вперед медленно. Маркиз подумывал о том, как бы ему устроиться. За отсутствием королевских советов ему показались достаточно привлекательными правления деловых обществ. Его неопытность не могла не оказаться там полезной. Одно из страховых обществ через посредство его молодого друга, г-на Бриньяна, предложило ему должность председателя.

Г-н Бриньян слыл видным лицом в Палате и считался безупречным депутатом, проявляя себя человеком деятельным, трудолюбивым и умеющим ладить. Он отказался от роли на трибуне, которая не ведет ни к чему, ради кулуарной политики, которая открывает путь ко всему. Любя женщин, он решил иметь хоть одну, которая бы ему нравилась, поэтому женился на девице Клеманс де Палеструа. Увлечение ею сберегало его время и помогло наживать деньги. Бриньяны жили в элегантном маленьком особняке на авеню Монтень. Там и навестил их г-н де Клере, когда поселился в Париже. Его планы были просты и широки; они состояли в том, чтобы делать дела, он сам не знал какие, но во всяком случае доходные. Итак, он вошел в связь с г-ном Бриньяном. Депутат принял его в кабинете, заваленном бумагами, любезно предложил ему свои услуги и дал понять, что в Париже наживают деньги только с помощью денег.

Г-н де Клере уразумел. Через два месяца у него в руках оказалось около пятисот тысяч франков, из которых тысяч пятьдесят составили сбережения г-на де Палеструа, который никому бы не доверил и единого су. Однако, не колеблясь, пересыпал содержимое своего чулка в сапожок г-на де Клере. Его сапожок должен стать без сомнения семимильным и привести их всех к обогащению. Остальная часть суммы, которой располагал де Клере, исходила из разных других кошельков. Генерал барон ле Ардуа, с которым он познакомился во времена Империи на ужинах с веселыми девицами и под начальством которого он служил на войне, тоже внес крупную лепту. Что же касается богатой графини Роспильери, то при первом слове г-на де Клере она вынула из маленькой шкатулочки толстую пачку билетов. Разве она могла отказать Клере, у отца которого доила коров! Едва наполнив свои карманы деньгами, г-н де Клере ни минуты не задумался над тем, что ему с ними делать. Он стал на них играть.

Де Клере играл, как некогда играл его отец, сидевший в своей глухой провинции и делавший подсчеты карандашом на старой скамейке: он играл на риск, с невероятной уверенностью и счастьем. Такая удача продолжалась семь лет, без единой задержки или промаха. И за все время де Клере хотя бы один раз подумал о том, чтобы возвратить деньги своим заимодавцам! Г-н Бриньян начал им восхищаться и находить его ловким человеком. Старый Курсвиль решил, что его зять просто-напросто раскопал клад шуанов. Г-н де Клере на их слова улыбался в окладистую русую бороду. Он вел роскошную жизнь. Изумрудный перстень сверкал на его пальце, когда он стряхивал концом ногтя пепел своей сигары. Иногда он заходил выкурить сигару к Роспильери. Она жила все более и более замкнуто, воображая себя жертвой чьих-то таинственных происков и мнимого преследования, и выходила только по вечерам из маленьких антресолей на Вандомской площади. Она ему рассказывала, кроме тех интриг, которые, как ей казалось, окружали ее, о других, настоящих, в которых она некогда участвовала, о людях, которых она знавала, и о том, как наиболее знаменитые из них выглядели в постели. Она и сама, сохранив еще свою красоту, имела бы в ней неплохой вид, но г-н де Клере обращался с ней только по-дружески. Подобно Роспильери генерал барон ле Ардуа ценил г-на де Клере. В клубе, где они встречались, генерал жаловался ему на своего сына Филиппа, который в двадцать пять лет желал самостоятельности. Генерал вспоминал пощечины, которые он получал еще в такие годы, будучи лейтенантом кавалерии, от своей матери, сохранившей в силу паралича лишь свободу рук. Г-н де Клере передавал Филиппу ле Ардуа огорчения его отца. Они вместе посмеивались над ним. Филиппа ле Ардуа особенно восхищала в г-не де Клере его опытность по части сигар, и он смеялся, когда маленькая Франсуаза, которой исполнилось тогда одиннадцать лет, с косичкой за спиной, зажигала толстую отцовскую гаванну и делала первую затяжку. Однажды Филипп ле Ардуа застал г-жу де Клере рыдающей, маленькую Франсуазу в слезах, а г-на де Клере прохаживающимся вдоль и поперек гостиной с запущенными в прекрасную русую бороду пальцами и жующим кончик погасшей сигары. Г-н де Клере разорился.

Его не особенно взволновало данное обстоятельство. Он просто заключил, что везенью пришел конец и что теперь нужно прибегнуть к изобретательности. Ему думалось, что он лучше сумеет применить ее за границей, чем в Париже, где его крах наделал шуму. Итак, он покинул Францию, забрав с собой жену и дочь. Бриньяны предлагали ему оставить у них маленькую Франсуазу. Де Клере отказался. Путешествия развивают молодежь. К тому же Франсуаза вскоре достигнет возраста невесты. Де Клере уже видел своим зятем германского принца, английского лорда или какого-нибудь американского миллионера.

Г-н де Клере с семьей побывал по очереди в Англии, в Германии и в Америке. Он иногда наезжал в Париж, затем быстро исчезал опять туда, куда его призывали дела. Никто не знал в точности, в чем они состояли. Истина заключалась в том, что, хотя они и не приносили ему тех миллионов, которые он ожидал, он все же извлекал из них средства к существованию, позволявшие ему время от времени посылать из страны, где он находился, ящик сигар семейству ле Ардуа, письмо г-ну де Палеструа и какую-нибудь изящную безделушку Роспильери.

В 1889 году он известил Бриньянов о своем переезде в Америку, где пробыл четыре года, в течение которых о нем никто ничего не слышал. Зимой 1893 года он вновь появился в Париже, когда у г-жи Бриньян уже заканчивался траур по мужу. Г-н Бриньян умер при выходе с одного бурного заседания Палаты, где сильно горячился. Накануне он узнал, что должен получить пост министра.

И вдруг — неожиданная смерть! Маркиз де Курсвиль зашел навестить своего зятя и дочь. Он пробыл у них недолго. Заседания правлений делали его очень занятым человеком. Узнав, что Клере уезжают опять в Германию, он равнодушно пожал плечами. Г-н де Клере, до сих пор убежденный в успехе, ни в малейшей степени не утратил своей самоуверенности, но года брали свое — он начал стареть. В его красивой русой бороде появилась седина. Ему уже исполнилось пятьдесят два года. Г-жа Бриньян, провожая своего кузена, видела, как грузили тяжелые сундуки на железнодорожный омнибус. Г-жа де Клере и Франсуаза сели. Г-н де Клере весело с ней простился. Им не суждено было более встретиться.

Он пережил много тяжелого в течение своего пребывания в Германии. Немец недоверчив и груб, и г-н де Клере попал в Гамбурге в безвыходное положение. Г-н де Курсвиль отказал в ссуде, и только Роспильери послала де Клере небольшую сумму, достаточную, чтобы удовлетворить самые неотложные нужды и добраться до Кельна. Семья Клере переехала в июне 1894 года. Они жили широко. Удача, казалось, вновь к ним вернулась. Отельный швейцар в галунах почтительно кланялся французскому дворянину. Г-жа де Клере ходила каждое утро к мессе в собор. Франсуаза любила глядеть, как Рейн катит свои широкие зеленоватые воды. По вечерам она смотрела, как отец предается своему любимому занятию. Г-н де Клере прятал на дне одного из своих сундуков большую папку, полную листов бумаги, испещренных планами, наивными и вместе с тем тщеславными. Они показывали, в каком виде нужно перестроить замок Ла Фрэ, когда г-н де Клере возвратится туда с набитыми карманами. В часы хорошего настроения, когда судьба, казалось, начинала благоволить к нему, г-н де Клере вытаскивал свой архитектурный альбом. Глядя на чертежи, он довольно улыбался.

Он имел свои личные взгляды на постройку, предпочитая обширное и прочное здание скорее всего во вкусе семнадцатого века. Ла Фрэ приобрел бы тогда величественный вид. Де Клере не уставал чертить его воображаемый фасад. Он хотел бы, чтобы дом строился из доброго французского камня и не переставал совершенствовать его расположение и стиль. Большое внимание он уделял садам, которые должны украшать дом. Он думал над размещением косых рядов деревьев, цветочных клумб и водоемов. Ничто не отвлекало г-на де Клере от работы, за которую он принимался сто раз на двенадцатом этаже гостиницы Нью-Йорка или Чикаго, гудящей от лифтов и телефонов, в лондонских наемных квартирах, в берлинских меблированных комнатах, всюду, как и сейчас в Кельне. И всегда с надеждой, как за нечто полезное, реальное и близкое к осуществлению.

В тот вечер г-н де Клере выискивал на бумаге место для дикого грота, хотя г-жа де Клере советовала ему лучше лечь в постель, так как уже несколько дней, как он жаловался на усталость и головокружение. Его дочь, с которой он охотно советовался по поводу сооружений, склонила лицо над чертежом, как вдруг де Клере отбросил сигару, которую курил, необычайно побледнел, поднялся, сделал несколько шагов по комнате и грузно опустился на ковер. Когда доктор отеля пришел, чтобы оказать де Клере помощь, он объявил, что больной не выживет ночи. Франсуаза плакала. Г-жа де Клере шагала по планам замков и садов, выпавшим из раскрытой папки. Г-н де Клере, лежа на кровати, не шевелился и тихо стонал. В одиннадцать часов вошел слуга. Г-на де Клере вызывал к телефону г-н Гейнгартнер, банкир. При его имени г-н де Клере вздохнул и сделал рукой движение человека, желающего поймать что-то эфемерное, уносящееся вдаль. Должно быть, так же двигал пальцами стекольный предок его, Гектор де Клере, когда видел, как от его дыхания выдувается драгоценный пузырик, пустой и хрупкий. Франсуаза тронула руку отца. Она отяжелела в ее руке. Г-н де Клере умер.

Г-н де Клере изъявил желание быть похороненным в Ла Фрэ. Он приложил к своему завещанию, которое нашли сложенным вчетверо в его бумажнике, необходимую сумму на расходы по перевозке тела. Ни разу, в самые тяжелые минуты жизни, он не прикоснулся к тайному денежному резерву, назначение которого он указал в завещании. Таким образом, г-жа де Клере с дочерью отправились в Ла Фрэ. Проездом они остановились в Париже, где г-н де Курсвиль принес им свои извинения, что не может их сопровождать по причине одного важного заседания. Вообще говоря, он не понимал такого решения своего зятя. Г-жа Бриньян выразила желание сопровождать двух женщин в горестное путешествие, и они все втроем, похоронив г-на де Клере, отдали последнюю дань его останкам.

Когда священник, детский хор и немногие посетители удалились, на маленьком кладбище остались только г-жа Бриньян, вся в черном под шапкой золотых волос, и г-н де Палеструа, поглаживающий на щеках свои бачки в виде заячьей лапки. Он увез свою дочь на один день в Палеструа. Оттуда на следующий день она должна возвратиться и захватить с собой г-жу де Клере и Франсуазу, чтобы вернуться вместе с ними в Париж.

Г-жа де Клере с дочерью Франсуазой направились в Ла Фрэ. Стоял полдень… Солнце дарило свои жаркие лучи широким молчаливым полям. Неподвижные деревья устремляли свои вершины в светлое небо. В траве маленькие кузнечики раскрывали свои нежные голубые крылья и переносились по дорожной пыли. Зрелая пшеница колосилась по обеим сторонам дороги. Стебли тихо клонились под тяжестью колосьев. Франсуаза с удивлением смотрела на них. Ей казалось странным, что пшеница растет из земли, чтобы осеменить своими зернами ее для будущей жатвы. Она нагнулась и сорвала колос. Нива мягко заволновалась, и Франсуаза поразилась, что все оставалось на прежнем месте, настолько она привыкла к движению и быстро меняющемуся виду из окна вагона. Воспоминание о бродячей юности отозвалось чувством мучительной усталости. Она ощущала ломоту во всем теле и тяжесть в ногах. Она охотно бы села на краю дороги среди раскинувшихся мирных полей. В конце аллеи показалось Ла Фрэ, где виднелся пруд, совсем сухой, полный травы и тростников, и двор, поросший крапивой и терновником. Одинокая курица бродила по нему и что-то клевала.

Г-жа де Клере с дочерью позавтракали молоком и крутыми яйцами. Франсуаза вытянулась на старом диване в гостиной. Г-жа де Клере обошла дом. Он предстал перед ней таким же, как в тот день, когда она его покинула. В комнатах пахло затхлостью и плесенью. Бедной женщине казалось, что она пробудилась от кошмара. Ее, робкую и набожную домоседку, рожденную для того, чтобы прожить всю жизнь на одном месте, г-н де Клере перевозил с места на место, из города в город, из страны в страну, где она не понимала языка и где все ей представлялось исполненным опасностей. Даже благочестие ее рассеялось, и ей казалось, что она потеряла Бога, словно он не мог следовать за ней по столь дальним местам. Она вновь нашла его в нынешнее утро, как нашла самое себя в этом старинном вандейском замке, где когда-то жила и где родилась ее дочь.

Что касается Франсуазы, то она сохранила о своем детстве в Ла Фрэ лишь смутное воспоминание. Покинув его в возрасте пяти лет, она никогда сюда не возвращалась и, приехав в поместье снова, ей здесь понравилось. Тихое чувство покоя охватило ее. Если бы ей предложили окончить свои дни в этом молчаливом уединении, она бы с радостью согласилась. Ровные бескрайние поля производили на нее успокаивающее действие. Ей казалось, что она с чем-то покончила. Она посчитала бы для себя счастьем остаться здесь навсегда. Она испытывала не раз подобное желание в течение своей жизни, состоящей из путешествий. И всякий раз приходилось уезжать снова. Она вспомнила своего отца, полного надежды при каждом отъезде и каждом прибытии, с его красивой русой бородой и неизменной сигарой. Г-н де Клере всюду чувствовал себя как дома. Всюду он мысленно как будто обитал в Ла Фрэ, пышном и перестроенном среди французского парка, как на воображаемых бумажных планах, которые возил с собой. Она вспомнила, как однажды, когда они покидали Сан-Франциско, где прожили несколько месяцев, ее отец стоял на мостике парового парома, который пересекал бухту и перевозил к Оклендскому вокзалу. Огромный балансир качался на волнах. Можно было подумать, что он чеканит химерические монеты, которыми мысленно обогащался г-н де Клере. Чайки вились вокруг парома. Бухта ширилась среди сияющих гор. Калифорнийский город расстилал свои застроенные склоны. Портовые мачты дыбились в ясном воздухе. Франсуаза любила Америку — великолепную яркую страну с грандиозными деревьями и колоссальными цветами. Оттуда теперь уносил ее в даль длинный поезд с его салонами, рестораном, кухнями и курительной комнатой, где г-н де Клере, вытянувшись в соломенном кресле, строил свои мечты о долларах. Пейзаж проносился мимо. Апельсиновые деревья Лос-Анджелеса наполняли ночной воздух благоуханием. Аризонская пустыня простирала в переменчивом кругу красных гор свои соленые пески, усеянные свечкообразными кактусами. В середине второго дня поезд остановился у небольшой станции, на берегу Колорадо.

Вдоль железнодорожной линии десятка два индейцев обоего пола стояли или сидели на корточках, продавая луки, стрелы и маленьких глиняных черепах, причудливо выкрашенных черным с красным в клетку. Франсуаза вышла из вагона, чтобы рассмотреть их. Стояла пыльная жара. Локомотив раскалился от обжигающего солнца. Франсуаза почему-то позавидовала жалким и грязным индейцам, которые приходили сюда каждый день продавать свои луки, стрелы и раскрашенных черепах, а потом возвращались в свой уединенный лагерь на берегу желтоватой реки, чтобы жить там и умереть.

Франсуаза открыла свои сомкнутые глаза. Она находилась в старой гостиной Ла Фрэ. Солнце проникало сквозь ставни. Стояла полная тишина. Она услышала у себя над головой шаги г-жи де Клере, ходившей по своей комнате, которые напомнили ей, что завтра предстоит отъезд. Г-жа Бриньян должна вернуться из Палеструа, чтобы забрать их с собой в Париж, где их ожидал г-н де Курсвиль, вынужденный предложить приют своей дочери и внучке. Если его скупость заставляла его хмуриться, то эгоизм его находил некоторое удовлетворение в том, что они будут жить возле него в полной от него зависимости. Теперь ему требовались внимание и забота, чтобы ухаживать за его старостью и выносить его причуды. Г-н де Курсвиль занимал на улице Вернейль уголок старого особняка в глубине сырого двора. Гостиная с ее резьбой белого дерева и высокими окнами имела представительный вид, но остальная часть квартиры выглядела жалкой. Маркиз спал на деревянной койке. Он снял две комнаты для г-жи де Клере и ее дочери, куда они и переехали. Но г-жа де Клере прожила на новом месте только три месяца и умерла. В пятьдесят лет она выглядела семидесятилетней. Г-н де Курсвиль устроил ей прекрасные похороны. Он шел за катафалком пешком, с непокрытой головой.

Франсуаза горько плакала, искренне горюя о смерти матери. Она знала ее доброй и кроткой женщиной, немного ограниченной, стойко выносившей непоследовательный эгоизм мужа, который по-своему тоже любил ее и делился с ней всеми своими заботами и планами, пугавшими ее. Она вечно жила в страхе и чувствовала себя несчастной. Г-н де Клере, поверяя ей свои невзгоды и тревоги, поступал так из потребности в жалобах и излияниях. И хотя она не могла сколько-нибудь ободрить его или дать какой-либо совет, но г-н де Клере, облегчив, если можно так выразиться, душу, вновь обретал уверенность и довольство собой. Перед дочерью отец обычно представал именно таким — твердым и удовлетворенным своим положением. О настоящем, реальном их существовании ей рассказывала мать, не утаивая от нее ни одной из мелочей, касающихся тягот их будничной жизни. Отец же делился с ней свои мечтами и рассказывал всякого рода истории, часто относящиеся к его молодости. Так Франсуаза узнала о генерале ле Ардуа, о сыне его Филиппе, о Роспильери.

После смерти матери пришлось продать Ла Фрэ. Г-н де Клере, несмотря ни на что, сохранял свое родовое поместье, которое превратилось в развалину и к которому Франсуаза под конец необыкновенно привязалась. Ла Фрэ служило ей своего рода опорной точкой, которой теперь она лишилась. На продаже настоял г-н де Палеструа. Ла Фрэ не вернуло ему тех пятидесяти тысяч франков, которые он некогда одолжил г-ну де Клере. Расписку на них он тщательно берег у себя. Ни барон ле Ардуа, ни Роспильери не предъявляли своих расписок. Таким образом, г-н де Палеструа единолично получил Ла Фрэ и заодно клад шуанов, который не давал ему покоя, поддерживая в нем смутную надежду, что он его еще найдет. Г-жу Бриньян возмутил поступок Палеструа. Она принесла за него свои извинения Франсуазе, когда в очередной раз навестила молодую девушку, которая не могла выйти из дома, ухаживая за больным дедушкой Курсвилем, таявшим на глазах.