По чуть-чуть…

– Погодите! «Борисполь» – это что, это же Киев, да?

– Ну, да.

– А сколько нам лёта до Киева?

– Минут тридцать.

– Так, пошли пока на Киев и соедините, ради Бога, меня с этой вашей «увэдой»!

Через минуту меня соединили. Через две, я получил категорический запрет на продолжение полёта и приказ немедленно вернуться в Одессу. Через десять минут моего беспрерывного слёзного нытья, обещаний выразить благодарность в эфире не только всей авиации, но и лично президенту Кучме, назначить того, с кем я говорю министром воздушного транспорта Украины и прислать двадцать билетов на «Поле чудес». При этом для убедительности, я грохнулся на колени и стал биться головой об спину бортмеханика. На том конце сообразили, что мне «лучше дать, чем отказать». Запрет уполовинили. То есть мы летим пока дальше по маршруту. Прямо сейчас они связываются с нашим УВД и ПВО, и пытаются договориться, чтобы нас впустили в Россию. Если за время полёта до Киева договорить не успеют, мы садимся в Борисполе и ждём «добро» там. Тем более, что лучше бы мне дозаправить ещё хотя бы пару тонн керосина. Естественно, я тут же пообещал заправить не только наш борт, но и все самолёты, которые найду в Киеве, в Одессе и в Москве, причём не только те, что на земле, но и те, что в воздухе.

После чего нас разъединили.

Экипаж смотрел на меня, как на умалишённого и постарался вытолкать из кабины, пока у меня не началась белая горячка.

Через сорок минут мы сели в Борисполе.

Я не успел оглянуться, как весь народ вымелся из самолёта с чемоданами. Они целовались возле трапа, жали друг другу руки и кричали «Ура!». Я их не трогал. Мы были в разных географических точках. Я ещё был в Киеве. Они уже были в Москве.

«Тиха Украинская ночь». Это всё, что нас окружало. Сказочная чернильная темень и, если бы не цикады, совершенно космическая тишина. Не было никого. Ни одного огонька. Нигде. На взлётной полосе тоже. Как мы сели, ума не приложу.

Тут кто-то в темноте споткнулся о чемодан. Тот грохнулся на асфальт и раскрылся. Несмотря на вопли второго пилота, стали чиркать спичками и тут же обнаружили бутылку виски и пачку «Мальборо».

Начались ритуальные танцы аборигенов ещё не исследованной части Австралии. Бутылка пошла по кругу.

Второй пилот метался между аборигенами и просил хотя бы не курить под крыльями. Бортмеханик, растопырив руки, «держал» шасси, между стойками которых в ритме «летки-еньки» прыгала развесёлая «змейка».

Не хватало только грома небесного.

И он грянул. Не гром. Оглушающий вой сирен развалил тишину и слепящие лучи располосовали её остатки.

Две чёрные «Волги» с душераздирающим визгом тормознули возле трапа, и восемь человек в масках с оружием мгновенно взяли нас в кольцо.

Я сильно пожалел, что тут не было Хичкока. Он бы умер второй раз, если бы узнал, какой кадр он пропустил. Ни в одном фильме ужасов никому ещё не удалось снять такие выпученные от страха глаза, какие сделались у всех, включая экипаж, двух незнакомцев с портфелем, таможенника и Верку, которая решила, что это приехали за ней, чтоб оторвать голову и ноги.

Старший, высокий, совершенно квадратный человек, привыкшим командовать голосом, спросил, кто старший?

Меня тут же дружно вытолкнули вперед.

И я тут же ослеп от луча фонарика.

– Служба государственной безопасности Украины! Прошу предъявить полётные документы и паспорта пассажиров и экипажа!

– Э... – промямлил я, жмурясь от яркого света. – Я вам сейчас всё объясню. Мы приплыли из круиза...

– На чём?

– На пароходе.

– Куда, сюда?

– Да. То есть, нет. Не совсем. Дело вот в чём. Не было керосина...

– Минуту! Вы Якубович?

– Да, а что?

В меня тут же упёрлись восемь слепящих лучей.

И тут же, тот же командный голос, без всякого перехода задал ошеломляющий вопрос:

– Чем могу служить?

– Э... – застряло у меня в горле.

– Записываю!

– Да, ничего не надо...

– Но всё-таки?

– Еды бы какой-нибудь... Ну, бутерброды там, если можно, воды какой-нибудь... Еще бы топлива бы... И водки.

– Сколько?

– Тонна! Лучше две!

Я даже не понял, как они уехали. Вот они были, и вот их уже нет, как не было.

Я даже не успел закрыть рот, как они вернулись.

Так же с сиреной, так же со слепящими лучами фар-искателей, с тем же визгом тормозов.

То, что они привезли, не могло поместиться не то что в двух «Волгах», это вряд ли поместилось бы на КрАЗе.

На борт бегом стали заносить коробки с домашней колбасой и салом, ящики водки и пива, здоровенные сетки с хлебом и бесконечное «что-то ещё»! Последнее, от чего у меня отвалилась челюсть, понесли поднос с жареным поросёнком, обложенным картошкой, во рту которого торчал кроссворд.

– Это от мамы! – сказал квадратный человек и обе машины растаяли в темноте.

Вместо них прикатил заправщик. Долил топливо и тоже исчез.

Мы стояли в полном оцепенении, с выпученными глазами, в которых не отражалось ничего, кроме изумления.

Что это было, и где они взяли всё это вместе с заправщиком в полпервого ночи, для меня останется загадкой до конца жизни.

Вышел командир, объявил, что есть «добро». От всего произошедшего он немного заикался и у него дёргался глаз.

Включился свет на полосе.

Мы взлетели, и самолёт взял курс на Москву.

То есть, не совсем чтобы самолёт. Из Киева в Москву летел не ЯК-40. Летел банкетный зал ресторана гостиницы «Украина», раскачиваясь из стороны в сторону и заглушая разудалыми песнями рёв двигателей.

Как мы долетели, понятия не имею. Но нас опять было девять. Куда делись эти с портфелем и с Веркой, и на какой высоте они спрыгнули, я не заметил. Я точно видел, как они лезли по трапу за поросёнком, но он тут был, а их не было. Правда, остался таможенник, но он спал, и я за него не волновался.

Не знаю, когда и с кем велись переговоры, кто дал нам разрешение на посадку, но в четыре пятнадцать мы сели в Москве и зарулили на стоянку.

Но и это был не конец. Странные события цеплялись к нам, как репьи к бабушкиным штанам с начёсом.

Нас встретил милицейский патруль в бронежилетах и касках, который, ни слова не говоря, сопроводил нас в аэропорт, почему-то в «зал официальных лиц и делегаций». Старший патруля отвёл меня в сторону, попросил сфотографироваться на память, потом предложил по «чуть-чуть» и страшно удивился, когда я шарахнулся от него, как от прокаженного.

Никто не проверял документы, никто не спрашивал, что у вас там, в багаже, никто вообще не интересовался, откуда мы тут взялись и что нам тут надо! Кругом тьма египетская, нигде ни души, и опять «международный сектор»! С тем же успехом, мы могли бы приземлиться опять в Борисполе или ещё лучше в Одессе.

На площади не было ни такси, вообще ни одной машины. На все мои «Эй, кто-нибудь!», «Ку-ку!» и «Ау, милиция!!» – отвечало только слабое эхо. Я вернулся обратно, прошёл через зал и вышел опять на лётное поле. Тёмные туши лайнеров угрюмо стояли ровными рядами.

Автобусы приткнулись мордами к зданию, как слонята к туше матери.

И никого. Я стал бродить туда-сюда в надежде, что хоть кто-нибудь живой должен же тут быть.

Через полчаса я нашёл одного. Он спал на чехлах посреди автобуса для перевозки пассажиров. Я растолкал его, и мы за тридцать долларов договорились, что он отвезёт нас в город. Сначала он хотел пятьдесят, но мы махнули по «чуть-чуть» и он согласился за тридцать. Другой, прибежавший на запах, после «сфоткаться» и по «чуть-чуть», заявил, что отвезёт меня лично сам за двадцатку.

Потом, по моей просьбе, он вскрыли «Пункт таможенного досмотра», куда и положили одесского таможенника по принадлежности, с сопроводительным письмом на груди.

Группа вывернула карманы, наскребла последнее, и мы поехали.

Впереди, со скоростью двадцати километров в час шёл автобус на маленьких колёсиках, без сидений и без номеров, в котором, стоя, тряслась вся программа «Поля чудес» во главе с уже ничего не соображающей головкой администрации.

Сзади ехали мы с Маней на раздолбанном автомобиле с трафаретом «Follow me» на крыше.

Дальше всё стало мелькать, как отдельные кадры ещё не смонтированного фильма.

Когда я открыл глаза, мы были одни на пустой дороге. Куда делся автобус с группой, не знаю. Вероятно, мы их обогнали, но я этого не заметил.

В пять пятнадцать нас тормознули на посту ГАИ и несколько человек в касках и с автоматами наперевес, взяли машину в кольцо. Водитель сказал «Ой!» и полез под рулевую колонку. Я открыл дверцу, чтобы выйти и объяснить, кто мы и откуда, но наступил в лужу, нога моя поехала в сторону, и я с маху вывалился из кабины прямо в грязь. Раздался дикий хохот. Меня подняли, как могли, отряхнули, после чего стали жать руку, хлопать по спине и благодарить. Старлей налил из фляжки в крышечку по «чуть-чуть» и поднял тост за меня. За то, что я такой молодец, что специально приехал к ним ни свет ни заря, чтобы поднять настроение, а то они тут за ночь уже совсем охренели!

Мы братались минут десять и, наконец, поехали дальше.

В шесть десять мы вошли в квартиру.

В шесть двадцать позвонил дежурный какого-то районного отделения милиции и доложил, что вся моя группа арестована и в данный момент отдыхает в КПЗ. На все мои идиотские «Что?» и «За что?», последовало логичное объяснение, что в городе чрезвычайное положение, а тут аэропортовский автобус без номеров, с какими-то бомжами без документов! Я похолодел. Я совершенно забыл, что перед вылетом ещё из Одессы собрал все паспорта, и сейчас они аккуратно лежали в Маринкиной сумке. Никакие уговоры и обещания не помогли – это было вне рамок его компетенции. Единственно, о чём мы договорились, что их, пока я буду разгребать ситуацию, по крайней мере, напоят чаем.

В шесть сорок пять я уже разговаривал с дежурным по городу. В восемь – с помощником военного коменданта. Под честное слово: завтра же, ну максимум, послезавтра лично привезти двадцать билетов на программу, сфотографироваться и принять по «чуть-чуть» со всеми офицерами комендатуры, мне обещали помочь.

В семь пятнадцать дежурный по городу сообщил, что получено «добро» от военных. Я сказал спасибо, привычно пообещал двадцать билетов и заехать как-нибудь на «по чуть-чуть».

В семь тридцать из райотдела доложили, что мои свободны, но уходить не желают, потому что мужики спят, как убитые, а девушки сидят и гоняют чаи в дежурке с оперативным составом.

В семь сорок пять раздался звонок из Киева. Некто официально поблагодарил меня за помощь, спросил, не видали ли мы чемодана атташе-кейс с документами, а то он пропал, вместе с двумя депутатами, а там важные бумаги. Потом сказал, чтобы я не волновался, что Верка у него, и повесил трубку.

В семь пятьдесят позвонила мама и спросила, как долетели.

В семь пятьдесят пять я вырвал телефонный шнур из розетки и засунул аппарат под кровать. С меня было довольно.

– Маня! – сказал я. – Давай по чуть-чуть?

– Давай. – Ответила Маринка.

Мы выпили и легли спать.

Всё было хорошо.

Медная мысль

14 июля 2009 г.

Глупость, как вообще всё на свете, можно распределить по категориям важности.

Глупость человека мелкого, ничтожного может вызвать разве что снисходительную усмешку. Дескать, ну а чего ещё от него ждать? Человек маленький и глупость у него какая-то маленькая, пустяшная.

Его даже немножко жаль из-за того, что ничего умного он придумать не может по определению, но даже умная глупость у него тоже не получается. Так, ерунда какая-то. Глупость и всё. И жаль его именно что «немножко», потому что он мелкий, и глупость у него мелкая. Даже обидно бывает, что она такая мелкая, и ты, вроде как и сам опускаешься до уровня его глупости. И ничего сделать не можешь.

Как будто кто-то чихнул тебе на лакированный ботинок или птичка вдруг пролетела и капнула на пиджак. Остается только утереться и сделать вид, что ты этого не заметил.

Глупость человека среднего, «серого», по положению выше ничтожного, и, значит, более известного, пусть даже в очень узком кругу, вызывает лёгкое раздражение. Что называется «сморозил глупость». Это заставляет поправлять его учительским тоном, то есть вступать в дискуссию. По смыслу такую же глупую, как и та глупость, которая привела к дискуссии. Человек средний, как правило, обидчив и, ляпнув глупость, будет отстаивать свою правоту до посинения, низводя себя и её до уровня глупости человека ничтожного, с которым и спорить-то неохота.

Ещё хуже, если средний человек – ваш родственник или близко знакомый. И его глупость становится как бы вашей общей, поскольку это вы его привели в гости и сидите тут с ним рядом. И вам приходится по началу успокаивать его, похлопывая по плечу, дескать «брось, с кем не бывает!», а потом вступаться за него, как за родного, доводя его глупость до взаимных оскорблений хозяина дома или до драки, что такая же глупость, но с синяками.

Человек по положению «высокий» никогда не опустится до средней глупости. Его глупость высока и адресована не одному собеседнику, а всем присутствующим в кабинете или, что еще значительнее, всему залу. Эта глупость заставляет многих считать, что они просто ослышались, а других делать вид, что они ослышались. Переспрашивать друг у друга, «что он сказал?» неприлично, ибо слова, сказанные таким человеком нужно воспринимать сразу или никогда. Повторять их так же глупо, потому что никто не поверит, что это брякнул он, и все решат, что это сказали вы и теперь пытаетесь приписать эту глупость уважаемому человеку, что с вашей стороны довольно ещё глупее.

Глупость чиновника высшего разряда глупостью не бывает никогда. Это расценивается присутствующими как шутка или как руководство к действию. Эта глупость, как правило, монументальна и бесспорна. Она может стать лозунгом, призывом и даже законом. Что в результате приводит к идиотским последствиям районного или республиканского масштаба. Правда, это легко исправить после его ухода на пенсию или, что еще лучше, на «вечный покой», изящно обозначив как очередную смену курса. До следующей глупости. То есть, до следующей смены курса. Таким образом, идя не прямым курсом, а всё время лавируя, мы идём галсами к известной только начальству цели, точно следуя руководящим указаниям!

И даже, если имя изрёкшего фундаментальную глупость, не сохранится в веках, то сама глупость, отпечатанная тысячными тиражами, высеченная в мраморе или отлитая в бронзе, обессмертится навсегда!

В ликующие времена нашего социалистического вчерашнего завтра, было заведено посылать с просьбой к высокому начальству людей известных. Ну, там подписать письмо, выпросить дотации, уложить в Кремлёвскую больницу или на Новодевичье кладбище. Для этого выбирались орденоносные, как правило, ходоки, лучше известные артисты, идеально – «Народные», которым, как считалось, отказать труднее, чем простым смертным. Идти нормальным законным путём не удавалось, практически никому и никогда. Поговаривали, правда, что были такие случаи, но это требовало таких нервов и времени, что о положительном решении вопроса, человек узнавал уже во время собственных похорон. После чего решение отменялось, поскольку тот, кто просил, сам за этим положительным ответом прийти не мог!

Во Всесоюзном Театральном Обществе метод этот практиковался, как и везде. Существовал, как говорят, даже некий неофициальный график, согласно которому известные актёры по очереди ходили в разные высокие кабинеты, в качестве просителей или ходатаев.

Родители мои, светлой памяти, были фанатичными театралами и с детства таскали меня с собой на все премьеры театральной Москвы. Я был влюблён в театр, боготворил великих артистов и страшно робел за кулисами, куда меня иногда водили после спектакля. Однажды отец привёл меня на какую-то вечеринку, где собрались актёры разных театров. Был концерт, был уморительный театральный капустник, потом ужин для «своих». Я сидел пунцовый от счастья и не открывал рта, боясь пропустить хотя бы слово из тех, что говорились за столом.

Сидел я, естественно, с краешка стола, практически лёжа на тарелке, поскольку из-за плеча отца половины не видел. Шум голосов, звон бокалов, смех – до меня доносились только обрывки фраз и отдельные реплики.

И вот тут великий Анатолий Дмитриевич Папанов рассказал потрясающую историю.

Из-за шума, я не расслышал, то ли он о себе говорил, то ли о ком-то ещё, а когда я встал и подошел ближе, переспрашивать было как-то неловко.

По его словам, дело обстояло таким образом.