Рассказки конца века

Иван Ратоборов стал им по двум причинам: во-первых, он никогда не носил с собой часов, во-вторых, он был сумасшедшим. Вот и все. Кроме того, он жил в картонной коробке, промышляя собиранием бутылок, окурков и хлебных корок. Но эти нюансы к его восхождению почти не относятся.

Он мог если не купить часы, то украсть. Так легко ударить бутылкой любого прохожего, а затем снять часы. Подобная авантюра проста, тем более для него: Ратоборов всегда ударял бутылкой, когда нечего было есть (двоих невзначай убил, но это тоже не касается будущего успеха). Однако он никогда не снимал часов. Ему нравилось жить без них. Ему нравилось ходить по улицам от рассвета до полуночи и спрашивать у прохожих «который час?»

Когда просьбу выполняли, Ратоборов говорил «пожалуйста» и шел дальше. Однако через полчаса беспокойство начинало томить: оно росло, закипало и становилось невыносимым. Тогда он тормозил нового прохожего, повторяя вопрос. Если время сообщали, он опять говорил «пожалуйста». А вот если не сообщали, то Ратоборов зверел. Он сразу бил человека ногами в живот, не дожидаясь от него извинений. Когда человек падал, он с победным криком вставал ему ногами на горло. Когда вокруг начинала собираться толпа, Ратоборов стремительно убегал… Так он прожил в безвестности около года.

Но однажды случился весенний день, когда он шел, не чувствуя земли под ногами и солнца над головой. Он гулял, тронутый ясным небом. Ах, думал он. Ох, думал он. Вашу мать, думал он. И еще о многом другом… (Он родился философом, почти Диогеном наших помоек. Он любил думать, лежа на дне коробки, но увы: люди в ответ смеялись и безжалостно травили его ментами.)

Так он шел по талому снегу и не знал, что сегодня дойдет до Истории лучшем смысле этого слова. Ведь разбить голову об асфальт — тоже означает попасть в историю… Но Ратоборова, как мы помним, ждало настоящее.

«Который час?» — привычно спросил он встречного. Тот промолчал. Иван начал злиться. «Который час?» — повторил он уже с угрозой. Встречный сохранял тишину. Встречный был памятником. Но Ивана, конечно, не интересовали такие мелочи. «Который час, сука?» — заорал он и плюнул в лицо молчаливому. Отсутствие ответа возбудило его.

«Тварь, хренопуп, мурлодер», — кричал он, сбивая в кровь кулаки о камень. «Тебе все можно, да, тебе все можно? — орал он. — А я тоже человек». Общение не заладилось. Пустобес! Ебелдос! Хренятник! Наш герой умел выражаться сильно и по-мужски. Шизомет оттурбаненный! Процессор! Дуровей! Ратоборов кричал, Ратоборов бесновался, Ратоборов выражал себя в слове, не ведая, что слово есть логос, а логос есть божество, а божество есть… Хренятник! Получил, да? Выпал в осадок? Утрись, сопельмейстер хренов. Однако пустобес стоял мужественно. Да ты жид эсэсовский! Подонок не реагировал. Да ты у нас комсомольский сыч! Мурлодер стоял каменно, щедро потчуя Ивана своим презрением. Хвостохер, помелюк, морковник, семичлен, параш немытый, гондурасаво отродье…

Сотворив десяток снежков из талого снега, Ратоборов закидал ими противника. Тот даже не матернулся. Тогда Ратоборов решил унизить его всерьез.

Невзирая на людей и погоду, он расстегнул ширинку, извлек на свет последнее достояние пролетариата и окатил ноги памятника струей своей прозрачной мочи. Довершив задумку, он отошел и посмотрел на содеянное. Красота…

Люди вокруг ругались. Люди восхищались. Люди плакали. Рыдали. Смеялись. Стояли как вкопанные. Бегали как оглашенные. Кто-то сошел с ума. Кто-то поумнел. Кого-то от увиденного стошнило. Таких, кстати, было много. Кто-то почему-то заблеял. Кто-то начал цитировать стихи. Кто-то принялся мастурбировать. Таких тоже объявилось немало. Двое зааплодировали. Тогда трое достали ножи, а один — старинный двуручный меч.

Кто-то решил, что он умрет от увиденного. И кто-то скончался. А кто-то решил, что от увиденного он воскреснет к настоящей и цветной жизни. И кто-то в самом деле воскрес. Так было. Все это случилось — с занесением в протокол. Туда попали все: и плакавшие, и хохотавшие, и блевавшие, и ножи доставшие. Ратоборов тоже не укрылся от протокола. Только он, в отличии от других, успел вовремя убежать, бросив людей вокруг опозоренного памятника.

Как известно, памятники простым людям не воздвигают. Как и все памятники, он напоминал о жизни великого человека. Даже не просто великого, а величайшего в этой стране. Об этом не первый год твердила официальная пропаганда…

…а назавтра страна и ее пропаганда разошлись во мнениях — грянула революция. Величайший человек был назван ублюдком, а верящих в него объявили в лучшем случае дураками. В худшем случае их радостно вешали вдоль аллей, а ночью деловито расстреливали в подвалах.

Покончив с режимом, народ бросился на поиск героев. Как обычно, их доставали из лагерей, награждая овациями и должностями.

В тот день Ратоборов далеко не ушел.

«Выползай, гнида!» — крикнул полковник Штольц. «Руки на голову, пидармот!» — добавил майор Зубило. С радостным свистом контрразведчики вынули Ивана из картонной коробки…

Его привезли на допрос к психологам. Он плакал и говорил, что больше не будет. Но психологи били его железным прутом и с усмешкой говорили: не верим. Он вставал перед лаконичными на колени, но психологи усмехались еще злее.

Он клялся папой, мамой и Богом. Ему ответили, что к Богу он опоздал — согласно последним данным, Господь дал дуба. А папу с мамой еще найдут, чтоб они ответили перед нацией. Не по закону, конечно, а по справедливости. И когда они ответят по справедливости, сын их не опознает. А если родителей не казнят, то хотя бы стерилизуют, чтобы у них не рождались такие дети.

К утру версия была проработана: подонок завербован с одним условием — он должен совершить ЭТО. Год назад он сменил личину, поселился в коробке и начал готовиться. Ожидание заняло долгое время, но профессионалы никогда не спешат… В условном месте его ждал сообщник с билетом и документами, но оперативность Конторы помешала ему уйти. Родину, как это и положено, предали не бесплатно. Сумма, ждавшая террориста за океаном, оскорбляла своими нулями.

Осталось поименно перечислить всю агентуру.

Ратоборова привязали к стулу. Один из психологов, печально улыбнувшись, вынул свой инструмент. Другой вонючей лентой заклеил Ратоборову рот. Перед арестованным положили исписанные листы и синюю шариковую ручку. Он показал на пальцах, что готов подписать, но его неправильно поняли…

Через пару часов психологи узнали, что стряслась революция. Ивану рассказали чуть позже. К тому времени он казался вменяемым и звонко хлопал глазами в ответ на благую весть. Героя ласково гладили по лохматому темечку, а затем с песнями и анекдотами увезли в загородный пансионат.

На третий день новой эры тираноборца встречали с музыкой. Торжественный вечер победителей хохотал, гремел и обливался шампанским. Простого паренька ожидало вручение чего-то правительственного. О чудо! Впервые красивые женщины были не прочь отдаться, впервые серьезные мужики не возражали напиться с ним. Ратоборов ходил между столиков, приветливо озираясь по сторонам, а усталые старички вскакивали с мест и трясли его большую ладонь. Рыжеволосая дама уже третий раз подряд пила с ним на брудершафт. Бледный юноша регулярно подходил подергать за галстук. «Я ваш имиджмейкер», — робко объяснял он. «Не верь, он просто педик», — шептала ему рыжеволосая, пытаясь поцеловать в губы. Ратоборов кокетливо уворачивался, рыжеволосая делала вид, что сердилась, томный юноша делал вид, что он имиджмейкер. Здорово, думал Иван. Рыжеволосая дама прижалась к его груди, не забывая попинывать томного. С отчаяния юноша встал на четвереньки и громко залаял. Все засмеялись. Затем из литровой чаши по кругу пили коньяк. Затем танцевали. Затем на сцене появилась вице-президентская харя. Затем Ратоборов отстранил рыжую и строго направился к мужику в малиновой курточке. Он был один такой малиновый, остальные-то в смокингах, — оригинальность выделяла его из толпы. «А который нынче час?» — жестко спросил Ратоборов, пристально глядя в глаза малиновой курточке. Мужичок отрывисто сказал, что не знает. Ну ты и хвостохер, сказал Ратоборов. Я министр финансов в народном правительстве, уточнил мужичок. Врешь ты все, пустобес. Параш ты немытый, ясно? Мужик упирался в него мутным взглядом. Министр финансов не верил, что молодой человек общается с ним. Ратоборов молча потянулся к своей ширинке. Малиновый сначала не понял. А потом заорал.

Из-за этого его имя не вошло в учебники. Но вы же не отрицаете, что почти трое суток Иван был национальным героем?

Легкое преступление — гуманное наказание

— Вы признаете свою вину? — спросил судья.

— Нет, конечно, — лениво ответил мужчина, молодой и светловолосый.

— Вы могли бы рассчитывать на сорокапроцентную скидку, — напомнил адвокат.

— Да иди ты, — сказал обвиняемый.

Судья вздохнул и быстро заговорил:

— Как известно суду, вы обвиняетесь в легком преступлении сексуального характера, выраженному в пренебрежении к установленному законом регламенту. По свидетельству электронных средств наблюдения, вмонтированных в ваш диван, при совершении полового акта с вашей женой вами было допущено нарушение второго параграфа постановления номер двести пятнадцать бэ-аш регионального управления сексуальных проблем от тринадцатого января этого года, регламентирующего время акта. Суть совершенного правонарушения исчерпывается тем, что вы кончили на две с половиной минуты позже, чем вам рекомендовала областная инструкция. Смягчающими обстоятельствами являются эффективность вашего труда по месту основной работы, спокойные и доброжелательные отношения с товарищами, кроме того — незлоупотребление сильными наркотиками и отсутствие судимостей до этого дня. Можете ли вы назвать дополнительные обстоятельства в свою пользу?

— Жене тогда очень понравилось, — ухмыльнулся он. — Кайфовала, бедняжка.

— Это говорит не в вашу пользу, а о морали вашей супруги, — сухо ответил судья. — Кайфовать при нарушении инструкции — это тоже, знаете ли, подсудное дело. Вы должны быть благодарны нам, что мы не заметили ее соучастия.

Блондин покачивал ногой, разглядывая стены и потолок…

— Повторяю в последний раз: вы признаете себя виновным?

— Да ни черта, — отозвался мужчина.

— Суд учтет тон и лексику ваших ответов, — пообещал судья. — И если у адвоката и прокурора нет возражений, я начинаю формирование приговора. Как видите, все происходит на ваших глазах — я вношу обстоятельства дела и «Справедливость» определит…

Судья повернулся к компьютеру и застучал по клавиатуре. Желающие могли видеть, как он без ошибок заполнил таблицу, загнав в машину первичную базу данных. Программа решила, что этого мало. На экран посыпались вопросы, рожденные мертвой логикой «Справедливости»:

1). Часто ли подсудимый пользуется презервативом?

«Нет»

2). Сколько раз изменял жене?

«1» (Обвиняемый сказал, что ни разу, но улыбнулся и судья ему не поверил.)

3). Оскорблял ли суд нецензурно?

«Нет»

4). Сколько лет жене?

«26»

5). Лечился ли от импотенции?

«Нет»

6). Хорошо ли позавтракал в день суда?

«Да»

7). Образование подсудимого?

«Высшее гуманитарное».

С последним ответом экран мигнул и превратился в черный прямоугольник. Через пару секунд судья зачитал высветившейся приговор:

— В соответствии с законом вы подвергаетесь тюремному заключению на семнадцать с половиной часов и штрафу в размере трех четвертых дневного дохода. Апелляции не подлежит.

Мужчина расхохотался.

— Уведите осужденного, — сказал судья.

Поиск камеры занял пятнадцать минут, вплоть до тринадцатого этажа все помещения были заняты. Согласно закону, теперь ему оставалось сидеть немного меньше — всего семнадцать часов с четвертью.

В камере тюремные служители предложили сделать ему массаж, но заключенный послал их к черту. Открыл бар и выпил в полном одиночестве две бутылки вина. К вечеру ему надоело ждать, он уснул и был аккуратно разбужен вмонтированным над кроватью свистком. Его звали поиграть в волейбол с осужденными по более весомым статьям.

Ну их, сказал он, доставая третью бутылку.

Он глянул на циферблат и приготовился сидеть еще три часа.

Наш маленький декаданс

Его звали Валя. Он ходил низенький, толстоватый, с постоянной улыбкой на широком добродушном лице. Он шел быстрой походкой и комично всплескивал руками, если дела шли не так, как ему хотелось: получалось театрально и немного смешно.

Не так интересно, кем он был по профессии, но память подсказывает, что Валентин служил инженером. Он не превратился с годами в начальника, ему подходила суть подчиненного: он не хотел ломать людей, распоряжаться и отвечать за них, добавляя к своей жизни чужие. Люди его любили, наверное. Но любили не в лучшем смысле этого слова, а просто так. Не за что его ненавидеть, вот и вся любовь. Хотя родился он симпатичным.

Сорок лет жизни не принесли ему ни денег, ни чудес, ни семьи. Так он жил без вопящих детей и астральных штучек, не сказать, чтобы припеваючи, но без печали, без тоски в белесых глазах, без глухого отчаяния, без чистых слез и запоздалого крика.

Он никогда не повышал голоса. Даже и не хотел. Видать, в детстве не научился, а может и не надо было его повышать, моменты не те, люди не те, обстановка не располагает. А на него голос повышали. Как на такого не повышать. У него слишком многое не получалось: бумаги, счетчики, цифры… Когда у него не получалось, он отбрасывал папки в сторону и комично вздыхал: устал я от этой жизни. Иронией он как бы искупал неудачу. После нее окружающие мигали улыбками, заходились пристойным смехом, легко одобряли и жалели его. О неудаче временно забывалось.

Кроме того, что Валя был низковат и упитан, бедняга не избегнул и лысоватости. Не лысины, нет. А именно лысоватости. Впрочем, наметки к будущей лысине только делали его облик более добродушным.

На служебных застольях в честь наших праздников он был незаменим, хотя об этом мало подозревали. Он даже не всегда оставался пить водку и шампанское с коллегами по работе, такими же инженерами, как он сам. Он незаметно убегал, спасаясь от возлияний, чтобы назавтра притворно-утомленно вздыхать: эх, дескать, устал я от этой жизни.

Незаменимость Вали была видна в подготовке: купить, принести, порезать. А затем вовремя подать и открыть. Судя по тому, как резво Валя занимался хозяйственной ерундой, его должны были ценить хотя бы за это…

К женщинам он относился, как к водке: непреклонно и недвусмысленно. Никто не знал, что снилось ему ночами, но днем Валя их избегал, и не только женщин как женщин, но и ситуаций, в которых обычно появляются женщины, в которых могла завестись девушка даже и у него. Это видели и могли подтвердить. Избегать женщин было для него делом нехитрым: тоскующие по настоящим мужчинам, настоящие женщины не липли к нему. А ненастоящих женщин избегать легко. Их кто угодно избежать сможет…

Тихое одиночество не портило привычной улыбки. Когда он говорил коронную фразу об усталости от судьбы, его добрый рот растягивался до ушей. Закрытый рот: он никогда не обнажал зубы, с его отнюдь не белыми клычками он считал подобный жест почти неприличным.

Он многое считал неприличным: честно сморкаться и разговаривать матом, потреблять наркотики и целоваться на улице, оставлять неприбранным рабочее место и несъеденным до последнего куска обед, а также воровать, грабить, убивать, спасать утопающих, смотреть порнофильмы, дразнить собак, разговаривать с детьми, знакомиться с незнакомыми, проигрывать в карты, выигрывать в домино, выдвигать себя в депутаты, сплетничать, бездельничать, зазря орать, предавать за много серебрянников, горланить старые песни. Так много — и все нельзя. Он даже не подозревал, что список запретов такой убийственно длинный. А ведь неприлично еще ходить голым, делать зарядку, не делать зарядку, оставаться без ужина, кричать на людей, спорить с предками, поучать потомков, заниматься онанизмом, затевать митинги, устраивать дела, пользоваться услугами проституток, не голосовать. Что еще? Не спать ночью, дремать днем, подбирать диких кошек, наглеть, умничать, хамить старшим, валяться на газонах города, разводить бандитские сходки, ходить в рваной джинсе, прикупить пиджак за штуку зеленых, звать на помощь, признаваться в любви.

А также ненавидеть, принять нацизм, умереть на кресте, воскреснуть, сильно мучиться, быть довольным, молиться Богу, изменить жене. Само собой, неприлично уехать в Америку, перебраться в тайгу, жить в пещере с орлами и змеями, хохотать, хохотать, хохотать почем зря, хохотать до безумия, до пьяных чертей в веселых глазах. Куда ни плюнь, все неприлично. Кроме того, зудящий и неустранимый голос запрещает проходить без очереди, послать все на хер, мечтать, презирать ближнего, заглядываться на дальнего, возлюбить подонка, простить обидчика, переспать с сестрой, стать святым, остаться в истории, остаться молодым, когда все стареют, остаться козлом, когда все вокруг некозлы, и быть единственно честным среди ублюдков, шумно и радостно спускать воду в туалете, не страдать за народ, изъясняться матом (повтор, но это иногда принципиально — изъясняться матом). Кроме того, явно неприлично обманывать ожидания, быть собой, изменить себя, притвориться другим. Совершить террористический акт. Перейти улицу в неположенном месте. Изнасиловать красивую девушку. Стать лучше всех. Раскаяться во всей прошлой жизни. Разодрать икону. Уйти в монастырь. Умереть за идеалы. Не иметь идеалов. Самое смешное, что неприлично постоянно делать только добро. Или делать такое Добро, перед которым все перестает быть добром. Будда ужасен. Иисус непристоен. Подвиг неприличен, как и остальное, как честно сморкаться, разговаривать матом и потреблять наркотики. Все это неприлично, потому что смешно и подвержено критике. Сделай что угодно, люди тебя не поймут. Это естественно. Когда земля не покоится на трех китах, десяти слонах и большой плавучей черепахе, она стоит на том, что люди тебя не поймут.

Вы легко угадаете, какие пять слов он чиркнул нам в предсмертной записке. Догадаться несложно. Ничего другого он не мог оставить после себя, даром что грамотный и с высшим образованием, даром что не хуже других… хотя почему он так вызывающе повесился, кто его просил и зачем?..

Он окончил жизнь в чудесное время, сверкающее огоньками и поздравлениями, за три дня до Нового года. В тот вечер с неба ласково падал пушистый снег, а люди бродили по городу, скупая подарки. Штора в его комнате была незадернута. Свет не горел. Перед тем Валя напился. Можно сделать логичный, но глупый вывод, будто он не зря столько лет избегал водки «столичная», виски «чивас ригал» и неразведенного спирта.

Пушистый снег падал, по-прежнему засыпая улицы и дома. Через три дня, невзирая на Валино отсутствие, наступил 1999 год.

Как продать родную мать?

У него были свои представления о богатстве. Он долго мешкал, пока выбрал в толпе того, кто выглядел посолиднее — и направился к нему своей пошатывающийся походочкой, распугивая городских букашек и окрестных котов. Людей не распугивал, людей он больше не замечал. Люди перестали для него жить. Для него жил только парень в черном плаще до пят. Костюм на парне был серый. Еще невыбритые щеки и воспаленные глаза, как будто не спал ночью, как будто чего другое делал…

— Молодой человек, — обратился он к небритому, — хотите, я вам продам?

Его измерили взглядом.

— Не-а, не хочу, — сонно отозвался молодой человек. — Не хочу, на хрен. Хоть убей.

— Вы же не знаете, что…

— А все равно не хочу.

— Я вам это самое, — проскулил жалобный, — родную мать хотел продать… Насовсем! За тридцать этих, а?

— Штук, что ли?

— Ага, — обрадовался настырный, ласково заглядывая в глаза.

Глаза тоже были какие-то нелюдские, небритые, что ли, или непричесанные, или просто неумытые — глаза-то. Скорее всего просто неумытые, но и небритые, небритые тоже. А еще они горели святым огнем и обжигали солнечным жаром, а еще они смеялись — но как-то сонно. Обычно он надевал темные очки, чтоб глаза не слишком горели и не слишком обжигали прохожих, и прохожие не загорались внезапно и не сгорали в муках и боли от сияния его глаз. Он ведь любит людей, как увидит человека, так и кончает — счастливый, любвеобильный… Поэтому он заботится о людях, пряча солнечный жар. А сегодня почему-то без очков. Но и глаза не сильно горят. Так, смеются себе небрито о чем-то своем.

Он рассматривал навязчивого, без особого интереса: добротный мужичонка, в штанах, в пальто, а пальто надето прямо на майку, точнее — на импортную оранжевую футболку, под которой скрывает тело добротный мужичонка в штанах. Он казался простым, честным, в доску своим и в рейку нашим…

— А что я с ней, извините, буду делать?

— Ой, да что угодно, — заквохтал мужичонка, приплясывая на месте и озираясь по сторонам. — Продадите ее еще кому-нибудь. Она у меня женщина видная, работящая, прям как лошадь. И такая же ручная. Много есть не просит, нрава смирного. Я бы даже сказал, кроткого. Христом богом клянусь, о…еть мне на этом месте.

Он деловито поинтересовался:

— А вырываться не станет?

— Ну что вы, — с видом оскорбленной невинности замахал лапами мужичонка. — Я же сказал: овца овцой, едрить ее в душу. Смирная такая, как букашка. А работящая, как три белки в колесе. Или даже пять. А бунтоваться будет — вы ее на ошейничек, да плеточкой по роже, по роже, она этого ох как не любит, бедняжечка-то моя.

— Ну и где она, наша радость? — спросили у интересного мужичонки.

— Где матушка, матушка где? — умилился интересный. — Да дома она, запер я ее, стервозу, чтоб утекать ей неповадно было, дурынде родимой… Она ведь у меня такая дурында, ей все дело сгадить нипочем — я вас приведу, а она утекает, сучара муторная. А к вечеру придет и опять жрать попросит, едрить ее в душу, вертихвостку. Давно хотел в хорошие руки отдать, в добрые. А у вас, молодой человек, как я посмотрел, руки очень ласковые — как раз такие, какие надо.

Тот с любопытством посмотрел на свои руки: обыкновенные. На левой, правда, нет мизинца.

— Далеко твой дом?

— Близко, близко, соколик, — закудахтала оранжевая майка. — Там через два квартала налево загнуть, зайти изнутри, потом в самый обоссанный подъезд, а на втором этаже будут наши с паскудиной хоромы.

— Вот оно как, — хмыкнул собеседник.

И они пошли куда глядели их разнокалиберные глаза.

Глаза глядели на зюйд-вест. Они шли сначала по тротуару, затем по лужам, затем по жухлой осенней траве, затем по мураве, затем по родимой русской земле, затем пересекли улицу в неположенном месте, затем снова вышли на тротуар и родимую русскую землю. Навстречу им попадались коляски с орущими, сосущими и сопящими малышами, кашляющие старички, молодящиеся старушки, мужички под мухой, пацаны под дозой, ангелы под кайфом, архангел Гавриил под впечатлением, урод под шляпой, милиционеры под дождем, женщины под сексапильными зонтиками, бандиты за стеклами своих джипов, продавщицы за стеклами ларьков, гастрономов и супермаркетов, монахи за завесой святого духа, и Георг Вильгельм Гегель прошмыгнул мимо, торопливый, суетящийся, делающий вид, что вовсе не Вильгельм и даже не Георг, — но гуманитарно подкованные прохожие все равно узнавали его, трясли его за уши, хватали его за бока, наступали ему на пятки и пытливо спрашивали, заглядывая в испуганные глазки: «Ну и где, козел, прогресс духа в отношении свободы?» Тот пытался увернуться, говорил, что я не я, и хата не моя, моя-то хата всегда с краю, я перед Россией не виноват, и перед Германией, и перед Австралией, я вам о вечном, а вы, ребята, о пошлом… Э нет, говорили ему эрудированные прохожие. Врешь, не уйдешь, говорили ему местные бомжи и бомжата. И сыпали цитатами из Поппера, Хайека и Мамардашвили. Так и сыпали себе, так и сыпали. «Великая страна, великий народ», — шептал Гегель. «Мы тебе не хухры-мухры», — весомо подтверждал второклассник, затягиваясь косячком и готовя очередной пассаж из Артура Шопенгауэра.