Помоги проекту - поделись книгой:
— Я открыл для тебя электронный счет в системе E-gold. Вот, возьми, тут логин и пароль. Что с этим делать, решишь сам.
Орест машинально взял протянутый клочок бумаги.
— Считай это компенсацией за… — Филипп внезапно смутился, вспыхнул, будто вся кровь устремилась к его лицу. — Прости. Это подарок. На прощание.
Остается лишь смахнуть крупные комья земли с крышки гроба. Может, это безумие, но Орест не хочет, чтобы земля попала внутрь, когда он ее откроет, чтобы вновь увидеть Филиппа и снять часы с его холодной и давно неживой руки.
«Она все равно попадет туда», — думает он, сгребая землю кровоточащими ладонями, и вспоминает Филиппа, протягивающего клочок бумаги.
Это последнее четкое воспоминание о Филиппе, когда тот был еще жив, Остальное размыто и запутано, словно его память — перетасованная колода карт, И так вплоть до момента, пока он не очнулся в больнице этого городка со странным названием Сутемь.
Вот они едут в стареньком «Форде-Фиеста» к последнему пункту своего совместного путешествия, где их пути разойдутся. Вероятно, навсегда. Они пьют водку и негромко разговаривают, устроившись на заднем сидении. В салоне звучит какая-то музыка из радиоприемника, то и дело теряющего устойчивый сигнал. Водитель постоянно теребит ручку настройки, беззлобно ворча в пышные рыжие усы; ему немногим за пятьдесят, он только что выдал замуж старшую дочь и теперь возвращается к себе домой в Тюмень.
Филипп как всегда легко пьянеет и вскоре уже едва ворочает языком.
— Там… у тебя… — его взгляд пытается сосредоточиться на левом ухе Ореста. — Шесть… шестьсот штук вечнозеленых… — и вырубается, уронив голову на грудь.
Орест допивает водку прямо из горлышка бутылки и думает о маленьком клочке бумаги во внутреннем кармане своей куртки, о том, как все может быть относительно в этой жизни, о том, что самый обычный листок, вырванный из старого блокнота, с логином и паролем может стоить больше, чем слиток золота, всего лишь клочок бумаги, такой ненадежный, слишком ненадежный…
Тут его мысли переключаются в совершенно другом направлении. Орест думает о Крысожоре. Уже в который раз за эти дни. Приходил или нет? Но не может вспомнить. Сознание уже начинает туманиться от выпивки, но он откупоривает вторую бутылку, глядит в окно, видит небольшой торговый центр, расположенный у кемпинга для водителей-дальнобойщиков. Скорее, павильон, но на фоне пары приземистых зданий и стоянки с несколькими рефрижераторами, он выглядит почти фешенебельно. Просит водителя остановиться; тот не возражает, тем более ему срочно захотелось отлить (он всю дорогу пьет минералку — похоже, свадьба удалась и у него похмелье). Спящий Филипп остается один в салоне «Фиесты».
Орест пока и сам не знает, что ему нужно, переходит из одного отдела в другой. Но как только видит это, сразу понимает — нашел. Да, это оно. Часы, ему нужны часы. Но не для той цели, с какой обычно покупают такие вещи — его «Tissot» как всегда на левой руке и работают исправно. Орест выбирает первые приглянувшиеся, расплачивается и возвращается к машине, где его уже дожидается водитель в компании безмятежно дрыхнущего Филиппа.
Они вновь на трассе, Машину трясет, но не сильно, поэтому Орест снимает заднюю крышку новеньких «Casio» и начинает аккуратно выводить острием булавки на ее обратной стороне логин и пароль доступа к счету, записанные на клочке бумаги, лежащем у него на колене. Благо, торопиться некуда, и Орест действует очень осторожно, понимая, что возможности исправить ошибку или небрежную линию у него не будет. Временами он останавливается, чтобы переждать неровный участок дороги. В паузах замечает, что водитель прикладывается уже к бутылке не с минеральной водой, а с пивом, похоже, купленным в том же павильоне; в промежутке между передними сидениями замечает еще одну бутылку, уже пустую. Это его немного тревожит, но лишь мельком — он слишком занят своей идеей с часами (он даже решает не прикасаться к початой бутылке водки до тех пор, пока не закончит): он сохранит информацию в более надежном месте, нежели клочок бумаги, наденет часы на руку, а свои старые «Tissot», доставшиеся от отца сразу по окончании института, он отдаст Филиппу — как прощальный подарок. И, как бы Орест к ним ни прикипел за эти годы, ему кажется, идея, черт возьми, совсем недурна!
Наконец работа закончена, крышка часов защелкнута на свое законное место, и Орест снова глядит вперед поверх переднего сидения рядом с водителем. Тот что-то нескладно подпевает, пытаясь попасть в тон песне из радиоприемника. Дорога почти пустынна и просматривается далеко, по обеим сторонам высокие стены хвойного леса, такого непривычного глазу Ореста. Он улавливает негромкое позвякивание, перегибается и смотрит вниз — на переднем сидении еще две пустые пивные бутылки. Это уже серьезно. Он решает, пора намекнуть водителю, что если бы самоубийство входило в их с Филиппом планы, они наверняка выбрали бы другой способ. Орест уже открывает рот, чтобы сказать это, но…
…видит, как впереди на дорогу выскакивает какое-то животное, возможно, молодой олень, и едущая по встречной полосе машина, пытаясь уйти от столкновения, виляет и теперь несется прямо на них. Однако расстояние еще достаточно велико, чтобы успеть… Орест видит стремительно приближающуюся решетку радиатора и, все еще сжимая в руке часы с секретной надписью на обратной стороне крышки, кричит водителю, чтобы тот взял вправо. Наконец, тот реагирует. Но медленно, слишком медленно…
Слишком много пива… — успевает подумать Орест за мгновение до удара. Последнее, что он видит, это указательный щит:
В себя он приходит только в больнице. Спрашивает, где он и что произошло. Узнает, что доставлен в больницу того самого городка со странным названием, которое успел прочесть на указательном дорожном щите, что произошла авария и его привезли на «скорой». Еще узнает, что Филипп и водитель погибли — машину развернуло под удар именно их стороной. Нет сомнений, что это счастливое обстоятельство позволило Оресту не только остаться в живых, но и отделаться лишь незначительными травмами и сотрясением мозга средней тяжести. Он кивает, что-то спрашивает, ему что-то отвечают. Затем является некто в форме, смутно знакомой, но все равно странно непривычной, задает несколько формальных вопросов об аварии — тут все просто, если кто и должен серьезно объясняться, это водитель врезавшейся машины, но он тоже погиб. Когда казенный человек удаляется, Ореста вновь осматривает врач, говорит, что ему очень повезло (эту фразу он слышит уже не впервые и еще услышит дюжину раз в течение каждого дня, который проведет в больнице). Наконец Орест остается в относительном одиночестве (он делит больничную палату еще с тремя мужчинами), долго смотрит в белый растрескавшийся потолок, очень высокий и чем-то напоминающий ему экран старого маленького кинотеатра «Коперник», в который он любил бегать в родном Львове еще мальчишкой, в этот невероятно далекий и почти волшебный потолок. И тогда до него начинает по-настоящему доходить случившееся.
Несмотря на обезболивающие и седативные препараты, Орест не может уснуть большую часть ночи, думает о Филиппе, погибшем счастливой смертью во сне, о водителе, погибшем менее счастливо, о парне, вылетевшем на встречную полосу, о бывшей жене, которую не видел уже несколько месяцев, о людях, идущих по их следу… много о чем.
И лишь когда трудный сон начинает брать верх над будоражащим потоком мыслей, он вспоминает о часах.
Да, все так и было. Орест вытаскивает из пачки сигарету, чтобы немного передохнуть перед тем, как вскрыть гроб. Закуривает и тут же понимает, что усвоил еще один урок гробокопателя: нельзя открыть крышку гроба, стоя на ней. В обычной ситуации он бы наверняка предусмотрел это заранее, но сейчас отбрасывает сигарету и вновь берется за лопату, чтобы расширить небольшой свободный участок, стоя на котором мог бы вогнать монтировку под крышку гроба. Сначала думает расширить место сбоку, но затем решает сделать это с торца, в ногах. Почему-то такой выбор Оресту больше по душе (возможно, потому, что ему в таком случае не придется оказаться слишком близко к голове Филиппа, когда… ну, в этом все и дело, дружище).
Он переносит фонарь, закрепляет у края ямы так, чтобы его свет достигал дна, спрыгивает вниз, поддевает узким концом монтировки крышку и… замирает. Потому что слышит какие-то звуки, и они долетают определенно не издалека. Орест снова вслушивается, пытаясь выделить их из монотонного фона дождливой ветреной ночи, и — снова слышит… Нет сомнений, это те же самые звуки. И это плохие звуки, потому что оттуда, откуда они идут, никаких звуков доноситься не может. Абсолютно никаких. И все же… Орест нагибается еще ниже и прикладывает ухо к крышке гроба, ощущая кожей мокрую поверхность грубой лакированной доски.
Все верно, они идут изнутри. То усиливаясь, то становясь еле слышными, то затихая совсем, то вновь появляясь… Они похожи на шорох высохших листьев, потревоженных кем-то в сумраке ночной улицы, на негромкое царапанье огромных паучьих лап о…
Орест разгибает затекшую спину и задумчиво смотрит на монтировку в своей руке, Несколько минут он так и стоит в яме, совершенно неподвижно. Он слышит еще кое-что. Вкрадчивый шепот чисел, отчетливо, каждое их слово, возможно, так же, как в свое время их слышал Филипп. И, в конце концов, этот шепот пересиливает те звуки, что доносятся из гроба его мертвого друга, заставляя не думать.
а просто вогнать узкий конец монтировки между половинками гроба и докончить начатое.
Крышка поддается внезапно легко…
Часы Орест увидел на похоронах Филиппа через два дня. Похоже, когда из разбитой машины вытаскивали их вещи, кто-то логично заключил, что «Casio», выпавшие из его рук, принадлежат именно Филиппу — тот часов на руке не носил; у Ореста и водителя свои оказались на обычном месте. А затем кто-то решил, что для лежащего в гробу покойника хронометр (да еще с подсветкой) вещь совершенно незаменимая.
Пусть так, но их хотя бы не украли, а неприметный клочок бумаги пустился в долгое плаванье вдоль бескрайних берегов Леты: вряд ли б кому-то пришло в голову принять его за что-то ценное, например, за информацию стоимостью в шестьсот тысяч долларов. Ноутбук Филиппа надежно хранил все секреты своего хозяина за семью печатями паролей, а тот, скорее всего, держал их в собственной памяти.
И вот теперь Орест увидел часы.
Кроме него и священника со всеми симптомами похмелья, в маленькой церкви при Старом кладбище (где, исключая сутемьскую знать, давно уже не хоронили — это был его последний подарок Филиппу), присутствовал юный служка, явно безразличный к происходящему, и два представителя местных властей. Именно их присутствие и удержало Ореста от импульсивного порыва снять часы с руки Филиппа. Он мог бы выдумать какую-то байку, но… Достаточно и того, что выдавал себя за кузена покойника, не имея тому никаких доказательств. Также довелось убеждать, что он является единственным близким родственником Филиппа, поэтому вправе решать вопрос о месте захоронения. Второе довелось подтвердить уже документально — парочкой бумаг, заверенных портретами мертвых президентов.
Вот тогда у него и родилась эта мысль…
Еще до того, как служба была окончена и крышка гроба упрятала тело Филиппа от мира, Орест решил, что видит его не в последний раз.
Завершив явно укороченную версию ритуала, местный ксендз (отец Никифор? Никодим? Хотя черт разберет этих москалей) предложил ему проститься с «братом». Нависнув над гробом и делая вид, что целует холодный лоб, Орест прошептал:
— До скорого, Фил…
По закоулкам памяти Ореста ступает существо. Ступает медленно и неуклюже, принюхиваясь на каждом шагу, будто что-то выискивая на ужин. Оно похоже на нелепого мышонка из мультфильма, только во много раз больше, и выглядит так, словно его сплющило сверху ударом огромной чугунной сковородки. Руки-спички болтаются, как привязанные, вдоль пузатого туловища-бочонка с выпирающим животом, ступни непропорционально длинные, они как будто нарочно такие, чтобы мешать при ходьбе. А само существо покрыто короткой густой шерстью, цвет которой невозможно определить, потому что вокруг всегда полумрак. И зовут существо Крысожор. Орест не знает, откуда тот взялся и почему его так зовут, но Крысожор приходит к нему во сне всякий раз, когда быть беде, приходит, сколько Орест себя помнит. Существо обнюхивает его с ног до головы, гибкий и длинный, как у выхухоли, нос шевелится подобно пальцу или кончику хвоста… никогда не дотрагивается, не делает больно, только принюхивается, но Орест все равно вздрагивает при мысли, что этот нос может прикоснуться к нему. И еще от страха, потому что заканчивается это всегда одинаково. Крысожор долго-долго обнюхивает его, а потом неизменно произносит тихим скрипучим голосом: «Быть беде, быть беде…» Так всегда — если приснился Крысожор, значит, быть беде. Так было, когда бабушка вышла на десять минут за молоком для маленького Ореста и умерла в застрявшем между этажами лифте от сердечного приступа, потому что техники сильно задержались, а бабушкины таблетки остались дома. Так было, когда отцу отсекло кисть правой руки на слесарной гильотине. Так было и в тот день, когда Оресту принесли в общежитие университета телеграмму с известием о болезни матери, от которой она так и не оправилась. И так же было еще несколько раз, когда случалась какая-нибудь большая беда — к нему во сне приходил Крысожор, принюхивался и говорил свои два слова, чтобы ни разу не ошибиться…
Крышка уходит вверх, коротко скрипят лезущие из дерева гвозди, и Орест невольно сдерживает дыхание, ожидая услышать запах тления, эти зловонные духи Смерти. Однако первая волна трупного смрада, брошенная в его сторону порывом ветра, так сильна, что все равно застает врасплох. Орест отшатывается, забывая обо всем на несколько мгновений, и едва подавляет рвотный спазм. Затем переводит взгляд на то, что лежит в гробу, и раньше, чем его сознание успевает переварить увиденное… отчетливо вспоминает то, что силился выудить из памяти все эти дни — Крысожор приходил. И в ту ночь, когда у него объявился Филипп, возможно, за какие-то мгновения до того, как раздался звонок входной двери, и минувшей ночью он приходил тоже. Принюхивался дольше обычного, но ушел, впервые не сказав своих обычных слов.
Орест бессознательно подается назад, наталкиваясь спиной на мягкую земляную стену, потому что Крысожор поджидает его в гробу Филиппа и сейчас скажет ему «привет». Но нет — требуется еще пара мгновений, чтобы сморгнуть грим, наложенный воображением на лицо реальности — Крысожор ничего не скажет, потому что он по-прежнему там, где ему и полагается: в тревожных, предвещающих несчастье снах. А в гробу…
Филипп лежит почти на боку, неестественно вывернувшись нижней частью тела и в то же время странно напоминая спящего, насколько может напоминать человек, погибший в аварии девять дней назад, лежит в объятиях голой белесой твари, примостившейся к нему сзади. Некая обособленная часть сознания Ореста отмечает, что тварь залезла в гроб через раскромсанное в щепу днище. Тело Филиппа ритмично дергается, словно в беспробудном загробном кошмаре, но его толкает белесая тварь. Той же самой частью сознания Орест замечает, что штаны Филиппа разорваны сзади в клочья. Он видит, как в такт движениям химеричному подобию человека под белесой пергаментной кожей ерзают жирными червями серые вены, слышит его сипящее рваное дыхание. Кажется, будто оно все еще не замечает чужого присутствия, и только когда Орест замахивается лопатой, медленно поворачивает в его сторону черепообразную голову и открывает огромные, словно затянутые бельмами глаза. Оно щурится от света фонаря и издает вопль, похожий на плач ребенка. И это самый ужасный звук, который Оресту довелось услышать от рождения. Он тоже кричит, хоть и не сознает этого, и вонзает острие лопаты в шею твари. Жуткий детский плач захлебывается, тварь корчится в агонии вместе с мертвым телом Филиппа…
Это тянется невероятно долгое время, и под конец вся яма забрызгана густой темно-красной, почти коричневой кровью.
Ореста начинает трясти в лихорадке от мысли, что делала с Филиппом забравшаяся в гроб неведомая тварь. Он все еще в трансе после случившегося, но на самом дне оскверненной души сознает, что никогда не сможет забыть увиденного, и кто станет теперь ему являться в пророчащих скорую беду снах. И этот кошмарный детский плач…
Он засыпает яму землей, потому что не хочет бросать Филиппа под открытым небом, и работа помогает унять бьющую его дрожь. Когда венки снова укрывают могилу, маскируя большую часть следов недавнего вторжения, приходит рассвет. Но отрезок времени между тем, как он открывает крышку гроба, и первый луч солнца касается небосклона, кажется ему одним мгновением.
Дойдя до ворот кладбища, Орест останавливается. Его мелко трясет — на сей раз от рвущегося наружу утробного смеха. Он сделал все, что было необходимо и даже больше, преодолел боль и собственный страх, сумел попасть в запретное место и пережить худшую ночь в своей жизни…
Но так и не снял часы.
В этом маленьком промышленном городке российской глубинки со странным названием Сутемь (которое, тем не менее, удивительно ему подходило) Орест с первых минут ощутил себя чужаком. И не смотря на проведенные в Сутеми две недели, это чувство не только не ослабло, но стало даже явственнее. Вроде, такие же люди, как и везде, где он бывал раньше, точно так же крышами к небу стоят дома и язык, который он хорошо знал с детства и мог свободно изъясняться (пускай даже сильный акцент жителя Западной Украины сразу же выдавал в нем приезжего). И в то же время — все было совершенно иным.
Блуждая улочками Сгона или спускаясь с вершины Острожного холма, откуда просматривалась большая часть города, Орест чувствовал себя случайным прохожим, заблудившимся среди огромных декораций, где все пытается казаться не таким, каким является в действительности. Словно где-то там, за внешней оболочкой этих декораций, течет иная, тайная жизнь, укрытая от сторонних глаз.
И все же Оресту хватило минувших недель, чтобы не только ощутить присутствие этой жизни, но и научиться видеть ее проявления, как можно заметить абрис чьей-то фигуры за шторой в случайном свете автомобильных фар. Еще в первые дни пребывания в больнице Орест услышал истории, о неких бурденковцах, проводивших до войны в ее нависших над городом серых стенах медицинские опыты над людьми; о тайных культовых местах в окрестностях Сутеми; то и дело улавливал слухи об исчезновении людей или зверских необъяснимых убийствах, о странных явлениях, происходящих то тут, то там по всему городу… не считая того, что случилось с ним самим на Старом кладбище. Это и являлось ее истинной жизнью, которую тщетно пытались скрыть от внешнего мира зыбкие декорации, и имя всему было — Сутемь.
Через четыре дня после визита на кладбище Орест переселился в гостиницу, единственную во всем городе. Последствия аварии сошли почти на нет, и оставаться дольше в гнетущих стенах больницы не имело смысла. По объявлению в местной газете он продал ноутбук Филиппа, предварительно стерев с жесткого диска все данные, — значительно дешевле, чем тот стоил, но деньги постепенно заканчивались. Спустя еще три дня Орест решил вернуться домой; средств, вырученных за ноутбук, только на это и хватало.
Но прежде он должен был кое-что сделать. Вернуться на Старое кладбище. Причина теперь заключалась вовсе не в шепоте проклятых чисел, способных изъесть человеческую душу. Он хотел снова увидеть неведомую тварь в гробу Филиппа, словно знал, что без этого Сутемь его
Он снова здесь. И все остальное представляется Оресту полнейшим deja vu, за исключением того, что работа продвигается скорее — благодаря добытой сноровке и перчаткам на руках. «Это практика», — думает Орест, и его губы трогает легкая темная улыбка. Снова так же многоязыко шепчет ветер лентами венков, сваленных за границей светового круга, сырой воздух так же полон измороси, но не так густ плывущий с реки туман, а небо не так плотно затянуто далекими тучами, и лишь ночное солнце, Луна, может наблюдать сверху, узнавая человека, вновь пришедшего творить святотатство.
Наконец острие лопаты встречает препятствием, издавая глухое «туп!», и Орест начинает двигаться еще быстрее. Эта лопата удобнее, у нее укороченная рукоять, не мешающая копать стоя в яме; он купил ее вчера, поскольку старую выбросил в растущие у ограды кладбища густые кусты, не собираясь когда-нибудь вернуться.
На сей раз из гроба не проникает никаких звуков и, поднимая крышку, Орест не ждет увидеть под ней Крысожора. Но и останков жуткой твари тоже не обнаруживает. Внимательно осматривает каждый сантиметр, пытаясь найти хоть что-то. Ничего. Только застывший в нелепо вывернутой позе Филипп; все залито высохшей темной кровью. Орест долго изучает раскуроченные дно и часть правой стенки гроба, откуда влезла белесая кладбищенская тварь, но не находит никаких ответов. Затем его взгляд вновь останавливается на Филиппе.
Что-то изменилось.
Разумеется, говорит он себе, ведь Филипп мертв и поэтому меняется. Но все же он выглядит каким-то уж слишком большим, объемным, гораздо больше, чем в прошлый раз. И еще… Орест удивленно сознает, что почти не ощущает запаха разложения, а ведь он должен был стать еще сильнее, не так ли? Потому что тот, кто заперт внутри гроба, как конфетная начинка, меняется, и не надо даже опускать фонарь, чтобы видеть, насколько сильно.
И все же запах почти полностью исчез, хотя процесс разложения явно не останавливался ни на минуту, о чем красноречиво свидетельствовали лицо и руки Филиппа. Филиппа, ставшего таким большим, ставшего значительно больше с тех пор, как Орест видел его пять дней назад. Одежда так сильно натянулась на груди и животе, что кажется, вот-вот разлезется на куски.
Орест осторожно касается живота покойника кончиком лопаты… Впечатление, будто изнутри Филипп заполнен жидкостью, как утопленник, месяц назад выпавший из лодки. С другой стороны, думает Орест, почему бы нет, много ли ему известно о подобных вещах, в конце концов, его отец не был гробовщиком — откуда знать ему, как должен выглядеть человек, две недели пролежавший под землей?
Он вспоминает о часах и присаживается, чтобы снять их с руки Филиппа, удивленно отмечая, что подумал об этом только сейчас. А может, все верно, так тому и должно быть? Орест поднимает левую кисть Филиппа, радуясь в душе, что не приходится касаться голыми руками кожи трупа, столько времени пролежавшего в могиле. Он долго возится с ремешком часов, туго охватившим вздутое запястье (в перчатках это крайне неудобно), и внезапно чувствует, как Филипп дергается… несильный, но заметный толчок. Будто что-то пихнулось — там, у него внутри.
И снова…
Еще несколько секунд и уже все тело Филиппа охвачено дикими конвульсиями, будто он паяц, не способный успокоиться даже после смерти. Орест оседает в угол ямы, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища.
«Тварь… — проносится у него в голове. — Это тварь… она что-то сотворила с ним…».
Из глотки Филиппа рвется хриплый клокочущий звук, напоминающий мощную глубинную отрыжку, а вместе с ним раздается еще один — выходящих наружу газов. Яму, словно нечистотами, заполняет ужасное зловоние, и Орест блюет себе на ноги.
Что-то яростно дергается, бьется в теле Филиппа, пытаясь выбраться наружу. Кожа на его шее лопается, выпуская темную вязкую струю прямо вверх до уровня земли, что-то раздирает одежду изнутри, Орест слышит треск ломаемых грудных ребер… и видит прорвавшуюся наружу костлявую бледную кисть с темными коричневыми когтями. Он видит тварь.
Среди лоскутов одежды и ошметков мертвой плоти он видит то, что было зачато в мертвой утробе Филиппа, и теперь выбралось наружу. Это медленно осматривает яму огромными, затянутыми катарактной пленкой глазами, щурится в свете фонарного луча и, наконец, останавливает взгляд на лице Ореста.
Но далее происходит нечто, уже находящееся по другую сторону безумия: Оресту кажется, что выражение твари постепенно меняется, в ее глазах он видит узнавание. И, против собственной воли отвечая на этот взгляд, потрясенный, сам обнаруживает знакомые черты…
— Нет… — шепчет Орест онемевшими губами. — Боже, нет… Фил?!
Тварь, то, чем стал Филипп, вновь родившись из собственной мертвой утробы, улыбается ему в ответ, обнажая остроконечные мясоедные зубы, и медленно кивает.
Орест будто вновь слышит слова, произнесенные в невероятно давнем разговоре: Филипп передает ему маленький клочок бумаги с логином и паролем и говорит о планах начать новую жизнь…
Свет, падающий в яму, неуловимо меняется. Так, словно кто-то прикоснулся к фонарю. Орест отрывает взгляд от того, что стало Филиппом, и смотрит вверх.
Их много. Они обступили яму кольцом. Два десятка огромных, живущих в темноте глаз.
— Домой… Я только хотел вернуться домой, — говорит Орест, и им целиком овладевают легкая печаль и почти счастливая апатия.
— Ты вернулся, — отвечает тот, кто стоит перед ним. — Ты дома.
А затем настает долгая-долгая тишина. И только ночное солнце шлет своим детям мягкий безжизненный свет…
Поделиться книгой: