Помоги проекту - поделись книгой:
Третьего сентября 1977 года четырехметровый нильский крокодил по имени Куки проводил праздник Дня труда за любимым занятием всех крокодилов: греясь на солнышке. Куки жил в Серпентариуме Майами — так назывался парк рептилий, в котором обитали столетние черепахи, крупные питоны, с легкостью заглатывавшие козу, а также ящерицы и ядовитые змеи всех разновидностей. Среди прочих посетителей в этот день в парке был шестилетний Дэвид Марк Вессон со своим отцом. Желая посмотреть на крокодила, они протиснулись к яме, где жил Куки, и увидели, что крокодил неподвижно лежит у пруда. Мистер Вессон решил показать сыну, что крокодилы умеют двигаться. Он поставил Дэвида на бетонную стенку, окружавшую яму, и отвернулся в поисках пары ягод дикого винограда, которые можно было бы швырнуть в крокодила. О дальнейшем догадаться нетрудно.
В тот самый миг, когда отец отвернулся, Дэвид упал в яму, на то самое место, где Куки обычно кормился. При желании крупные крокодилы могут двигаться со скоростью молнии. В следующее мгновение Куки схватил мальчика. Услышав крики ужаса, владелец парка Билл Хааст бросился к яме, перепрыгнул через стену и начал молотить Куки кулаками по голове. Увы, отобрать Дэвида у крокодила весом почти в тонну ему не удалось. Куки нырнул в свой пруд, не выпуская зажатое в зубах тело. Труп мальчика удалось извлечь лишь несколько часов спустя.
Хааст был в отчаянии. Той же ночью он спустился в крокодилью яму и всадил в голову Куки девять пуль из своего «люгера». Через час животное умерло.
Когда я впервые услышал о гибели Дэвида и Куки, логика подсказала мне, что казнить животное было бессмысленно. Пусть Куки и весил почти тонну, мозг у него был величиной с мой большой палец. Можно смело утверждать, что крокодил, если воспользоваться философским термином, не «отвечает за свои действия». После гибели Куки жена Хааста сказала: «Крокодил вел себя естественным образом, только и всего». И она была права.
Однако более примитивная часть моего рассудка была согласна с необходимостью кары. Согласился с ней и автор редакционных статей из New York Times, назвавший смерть крокодила «эмоционально верным, хотя и абсолютно иррациональным поступком». Правильно ли поступил Хааст, застрелив Куки? Следовало ли нам прислушаться к логике, твердившей, что нельзя наказывать крокодила за то, что он следует своим инстинктам? Или же нужно было внять гласу эмоций, требовавшему возмездия за смерть невинного ребенка?
Споры о том, что лежит в основе человеческой морали, эмоции или рассудок, ведутся не одну сотню лет. Философ восемнадцатого века Дэвид Хьюм считал, что в основе морали лежат эмоции; Иммануил Кант выводил мораль из доводов рассудка. Заинтересовавшись психологией взаимоотношений человека и животных, я решил выяснить, что происходит в человеческом сознании, когда мы рассматриваем вопросы морали, касающиеся других видов. В то время ведущим специалистом по психологии морали считался гарвардский психолог Лоуренс Колберг. Подобно Канту, Колберг считал, что принятие связанных с моралью решений происходит после тщательного обдумывания вопроса: мы взвешиваем все за и против тех или иных действий и затем принимаем логичное решение. Колберг исследовал развитие морального мышления у детей. Он рассказывал им историю, в которой имелась моральная дилемма, а затем предлагал ребенку разрешить ситуацию и объяснить, почему было выбрано то, а не иное решение. Самой известной историей Колберга был рассказ о бедняке по фамилии Хайнц, который ради спасения своей умиравшей от рака жены украл у жадного аптекаря лекарство, за которое тот запросил чересчур дорого. Колберговы детишки мыслили весьма логично и даже учитывали такие факторы, как вероятность, что Хайнца поймают на краже, и счастье, которое последует за выздоровлением его жены.
Мы с моей студенткой Шелли Гэлвин использовали этот метод, когда исследовали процесс принятия решений относительно использования животных в экспериментах. Мы поступали просто. Предлагали участникам оценить ряд гипотетических предложений о проведении экспериментов с участием животных. Участники должны были одобрить эксперимент или отказать в его проведении и объяснить, какими причинами они при этом руководствовались. В одном примере исследователю, ищущему лекарство против болезни Альцгеймера, требовалось разрешение на имплантацию стволовых клеток обезьяньих эмбрионов в мозг взрослых обезьян. В другом примере ученый намеревался ампутировать переднюю часть конечностей у новорожденных мышат, чтобы изучать роль генов и опыта в развитии сложных двигательных стереотипов. Оба примера были взяты из реальной жизни.
Примерно половина участников разрешила эксперимент на обезьянах, однако ампутацию конечностей у мышей допустила только четверть из опрошенных. Решения эти нас не удивили, однако стоявшие за этими решениями доводы оказались неожиданными. В случае с обезьянами студенты склонялись к рациональному разрешению ситуации. Они исходили из соображений затрат и выгод от эксперимента, а также учитывали имеющиеся у животных права. Но когда речь зашла о мышках, все оказалось иначе. Участники писали: «Отталкивающий эксперимент!», «Подумайте только, как будет смотреть на вас бедное животное!» или «Отвратительно!». Решая вопрос об ампутации конечностей мышонка, испытуемые руководствовались отнюдь не логикой, а собственными эмоциями по поводу эксперимента.
Исходя из превалировавшей тогда в психологии теории морального развития, мы предполагали, что наши испытуемые будут принимать решения, исходя из логики. А получилось ровно наоборот — все решали чувства. Это предсказывал еще Джонатан Хайдт, один из лидеров новой школы психологии морали, которая подчеркивает примат сердца над головой в вопросах этики. Подобно многим другим психологам, Хайдт убежден, что познание у человека состоит из двух отдельных процессов. Первый из них интуитивен, сиюминутен, бессознателен, непроизволен и эмоционален. Второй же, напротив, связан с размышлениями, осознан, логичен и замедлен. Нередко он включается в работу уже после того, как мы приняли быстрое интуитивное решение, — включается и разбирает всю когнитивную путаницу, подбивая базу под наши эмоциональные решения.
Хайдт утверждает, что наши моральные суждения отражают работу этих двух систем и что в вопросах морали обычно доминирует нелогическая интуитивная система. Теорию морали, предложенную Хайдтом, чудесно усвоила Люси, редактор и активист движения за права животных, которой я задал несколько вопросов. Когда речь зашла о том, насколько важную роль играют в ее борьбе за права животных логика и эмоции, Люси сказала: «Начинается всегда с эмоций. Но потом мне очень часто удается найти логическую причину своих эмоциональных реакций. В противном случае я не смогла бы привлекать людей на свою сторону или защищать свою позицию».
Мораль, животные и фу-фактор
Все мы, подобно Люси, обычно можем подвести базу под свои решения из области морали. Но порой шустрая логика нас подводит.
Так, Хайдт предлагал испытуемым рассмотреть ряд ситуаций, которые провоцировали сильнейшее неприятие при том, что никому не наносился реальный вред. В одной ситуации женщина мыла унитаз американским флагом. В другой взрослые брат с сестрой, отправившись на каникулы в Европу, решили один раз переспать друг с другом, для подстраховки использовав два разных вида противозачаточных средств. В одной из ситуаций присутствовал домашний любимец: «Прямо перед домом машина задавила принадлежавшую владельцам дома собаку. Те слышали, что собачье мясо имеет приятный вкус, и потому разрезали собаку на куски, приготовили и съели на ужин».
Внимание, вопрос! Можно им было делать шашлык из собственной собачки или нет?
Когда испытуемых спрашивали, допустимо ли использовать в пищу домашнего любимца, большинство быстро отвечали: «Есть собственную собаку нельзя ни в коем случае!» Проблема начиналась, когда требовалось обосновать решение логически — когда людям предлагали объяснить, что именно они видят неправильного в том, чтобы съесть животное, которое уже умерло и не будет испытывать боли. В большинстве случаев опрошенные не смогли привести логичных доводов в поддержку своего решения. Хайдт назвал это моральным шоком. Это и есть фу-фактор. Просто нечто отвратительно само по себе.
Психолог университета Пенсильвании Пол Розин называет отвращение моральной эмоцией. Факторы, вызывающие отвращение, — например, секс с родным братом или сестрой — универсальны. Такие телесные выделения, как фекалии, моча и менструальная кровь, также неприятны людям вне зависимости от контекста. Интуитивная мораль зависит и от того, к какому социальному классу принадлежит ее носитель. Восемьдесят процентов опрошенных бедняков из Филадельфии сказали, что есть собственную мертвую собаку нельзя, однако это же мнение разделили только 10 % представителей высшего класса филадельфийцев. Хайдт считает, что такая разница связана с тем, что представители высших классов склонны мыслить в рамках моральной системы, особо обращая внимание не на оскорбительность явления, а на то, будет ли кому-либо причинен вред — а в данном случае собака уже мертва, а значит, и вреда никакого. Впрочем, люди зачастую говорят одно, а делают совсем другое. Подозреваю, что даже самый богатый испытуемый никогда не заказал бы сандвич с филадельфийским сыром, луком, соусом «Чизвиз» и рубленым мясом гончей.
Спасайте людей, и черт с ними, с животными!
Изучая причудливые пути морали в человеческом мышлении, исследователи зачастую просят людей сказать, как бы те повели себя в той или иной гипотетической ситуации. Один из самых распространенных сценариев этого рода называется «сломанная вагонетка». Ниже приведены оригинальные варианты. Как поступили бы вы?
Вариант i. У вагонетки отказали тормоза, и она несется по путям на пятерых людей. Вы можете спасти их — достаточно лишь повернуть выключатель, и вагонетка поедет по другим путям, на которых стоит всего один человек. Если вы повернете выключатель, этот человек умрет. Допустимо повернуть на другой путь и спасти пятерых человек ценой жизни одного?
Вариант 2. Вагонетка с неисправными тормозами катится на пятерых людей. Вы стоите на пешеходном мосту над путями. Рядом с вами стоит крупный мужчина. Если вы столкнете его под колеса вагонетки, пятеро будут спасены. Допустимо ли это?
Если вы принадлежите к большинству, ваши решения в этих ситуациях будут разными. В первом варианте
Почему люди, как правило, принимают такие разные решения в этих двух ситуациях? В конце-то концов итог тот же: один погибнет, пятеро спасутся. Я предложил обе задачки с вагонеткой одному из самых высокоморальных людей, какие мне только известны, — своей жене. И решение Мэри Джин ничем не отличалось от решения большинства. Однако когда я попросил ее обосновать сказанное, все свелось к интуиции. Жена сказала, что столкнуть человека с моста — это совсем не то же самое, что повернуть выключатель ради чьего-то спасения. Но почему? Невролог Джошуа Грин проследил за тем, что происходило в мозгу опрашиваемых в момент принятия решения, и обнаружил, что вариант проблемы с непосредственным участием (столкнуть толстяка с моста) задействует те участки мозга, которые работают с эмоциями; вариант же с опосредованным участием (повернуть выключатель) такого отклика не вызывает.
Психолог из университета Калифорнии Риверсайд по имени Льюис Петринович воспользовался задачей о неисправной вагонетке для того, чтобы выяснить, изменятся ли решения морального плана в случае, если интересы человека будут напрямую противопоставлены интересам представителей другого вида. Вот два сценария из тех, которыми пользовался он.
Вариант 3. Вагонетка со сломанными тормозами мчится на пятерых последних в мире горных горилл. Вы можете повернуть выключатель и направить вагонетку на 25-летнего мужчину. Допустимо ли это?
Вариант 4. Вагонетка несется на незнакомого вам человека. Но вы можете повернуть выключатель, и тогда вагонетка задавит вашу собаку. Допустимо ли это?
В обоих случаях Мэри Джин спасла человека, пожертвовав животным, даже когда ей гипотетически пришлось бы убить нашего чудесного лабрадор-ретривера Цали, которого мы тогда держали. То же самое решение принял я. И вы, вероятно, тоже. Петринович обнаружил, что практически все в такой ситуации спасают человека и жертвуют животным. То же самое происходит и в других частях света. По сути, все этические принципы, которые Петринович изучал с помощью самых разных задач с вагонеткой, сводятся к единой мощной моральной установке:
Директор гарвардской лаборатории когнитивной эволюции Марк Хаузер также пользуется гипотетическими сценариями для изучения моральных аспектов нашего мышления. (Вы можете принять участие в этих исследованиях, пройдя онлайн-тест, посвященный моральным установкам, по адресу http://moral.wjh.harvard. edu.) Хаузер привнес кое-что интересное в задачу о выборе между человеком и животным:
Вариант 5. Вы снова прогуливаетесь по мосту над железной дорогой и видите несущуюся по путям вагонетку. На ее пути находятся пять шимпанзе. Рядом с вами на мосту — это гипотетическая задача о морали! — стоит очень крупный шимпанзе. Единственный способ спасти пятерых обезьян заключается в том, чтобы столкнуть под колеса этого здоровяка. Допустимо ли это?
В этом случае большинство опрошенных отвечают — да, нужно пожертвовать одной обезьяной ради спасения пятерых. Но почему же тогда в классическом втором варианте задачи с вагонеткой большинство людей заявило, что недопустимо толкать под колеса одного человека, чтобы спасти пятерых других в совершенно аналогичной ситуации? Логично было бы принять в обеих ситуациях одинаковое решение — ан нет. Когда мы разбираем моральную проблему, касающуюся животных, интуиция подсказывает нам совсем иные решения.
Впрочем, не все согласны с тем, что у нас есть встроенная моральная программа, ставящая интересы человека превыше интересов всех прочих видов. Зоолог из Корнелла Гарри Грин сказал, что однажды выложил 4 тысячи за неотложную ветеринарную помощь для своего желтого лабрадора Райли — «такую собаку встречаешь только раз в жизни». Гарри просто отдал ветеринару свою «Визу» и сказал: «Спасите мне собаку». И не испытал ни тени угрызений совести оттого, что потратил эти деньги на спасение Райли, а не на помощь голодающим детям Африки.
Разумеется, Гарри не единственный человек, готовый платить за спасение жизни своего четвероногого приятеля. Каждый год американцы тратят на своих питомцев деньги, на которые можно было бы дать образование в колледже 350 тысяч нуждающимся школьникам или, если вам так больше нравится, выплачивать зарплату 80 тысячам патрульным полицейским. Как так получается? В своей неоднозначной книге «Мы и они: чувство идентичности» Дэвид Берреби пишет, что человек от природы склонен делить социальный мир вокруг себя на две категории: «мы» и «они». На протяжении всей человеческой истории животные, не будучи людьми, входили в категорию «они», и отношение к ним было соответствующее. Но те времена давно прошли. В результате массовой миграции из деревень в города менее 2 % американцев живут на фермах, и все мы реже, чем когда-либо, имеем дело с животными и с дикой природой. Забавно, впрочем, — как замечает историк университета Колумбии Ричард Булье, — что чем дальше от нас оказываются животные, дающие нам еду, одежду и кров, тем теснее мы сближаемся со своими домашними питомцами. Мы стали есть больше мяса животных — и стали ощущать больше вины, стыда и отвращения к тому, как мы обращаемся с животными, которых в конце концов съедаем. Иными словами, мы расплачиваемся моральными проблемами за то, что перевели животных из категории «они» в категорию «мы».
Когнитивные ловушки и этика обращения с животными
Даже пытаясь мыслить логически, человек сталкивается с препятствиями. Вот вам два вопроса. Ответьте на них как можно быстрее.
1. Мяч и бита стоят вместе 1 доллар 10 центов. Бита стоит на 1 доллар дороже мяча. Сколько стоит мяч?
2. Какова более вероятная причина вашей гибели — нападение акулы или падение куска обшивки с пролетающего самолета?
Если вы похожи на меня, то в первом случае вы ответили «десять центов», а во втором — «нападение акулы». Однако верные ответы таковы: пять центов и падение детали с самолета. Ошиблись же вы потому, что наше мышление зачастую опирается на быстрые и неточные эмпирические правила, которые когнитивные психологи называют эвристикой. Эвристика — штука эффективная, обычно она позволяет найти верное решение. Я, например, пользуюсь эвристикой утром в субботу, когда сражаюсь с кроссвордом в New York Times, а врачи прибегают к ней, когда нужно решить, чем страдает привезенный по скорой больной — несварением желудка или сердечным приступом. Однако подобные упрощения могут отрицательно влиять на процесс мышления и уводить нас с верного пути.
Размышляя о морали, мы также полагаемся на эмпирические правила. Некоторые эвристические ходы были получены в ходе эволюции — так, к ним можно отнести неприятие насекомых и предательства. Склонность к бессмысленной мести является результатом неверного использования того, что специалист по юриспруденции Кесс Санштейн называет «эвристикой наказания». Этим принципом и объясняется тот факт, что я иррационально одобрил убийство крокодила Куки, который съел ребенка.
Один из наиболее важных эвристических приемов именуется фреймингом. В его основе лежит принцип, согласно которому мы размышляем над проблемой в зависимости от того, как она нам преподнесена. У нас в сознании существуют рамки (фреймы), подверженные влиянию культурных норм и запутанных когнитивных привычек, и именно от этих рамок зависит наш взгляд на ту или иную ситуацию. Загнав проблему в рамки, мы уже не рассматриваем альтернативные объяснения или решения. С помощью концепции фрейминга можно объяснить один из самых болезненных парадоксов взаимоотношений человека и животных — нацистское движение в защиту прав животных.
Как у нацистов получалось любить животных и ненавидеть евреев?
В довоенной Германии имела место странная моральная инверсия, благодаря которой огромное количество вполне разумных людей были куда больше озабочены муками лобстеров в берлинских ресторанах, нежели геноцидом. В 1933 году немецкое правительство ввело беспрецедентные по своему охвату законы о защите животных. Помимо прочего, закон запрещал наносить неоправданный вред животным, не допускал бесчеловечного обращения с животными при съемках кинофильмов и исключал использование собак на охоте. Было запрещено купирование хвостов и ушей собак без анестезии, насильственное кормление домашней птицы и жестокое убийство мясных домашних животных. Адольф Гитлер подписал этот закон 24 ноября 1933 года. Это был лишь первый из нацистских законов о защите животных. За ним последовали и другие. Так, в 1936 году немецкое правительство распорядилось анестезировать рыбу перед умерщвлением, а лобстеров в ресторанах было предписано убивать как можно быстрее.
В своем выступлении по радио, посвященном запрету на использование животных при проведении научных исследований, Герман Геринг заявил: «Для нас, немцев, животные — это не просто живые существа в биологическом смысле слова. Это те, кто живет собственной жизнью, кто наделен способностью воспринимать, чувствовать боль и радость, те, кто доказал свою способность сохранять верность и привязанность». Геринг даже пригрозил: «Я отправлю в концлагерь всякого, кто решит, будто может и дальше обращаться с животными как с бездушными вещами».
Гитлер выступал против умерщвления животных в научных целях и считал охоту и скачки «пережитками феодального строя». Он был вегетарианцем и считал, что мясо отвратительно на вкус. Разумеется, современных активистов движений в защиту животных вовсе не радует перспектива числить Гитлера в единомышленниках, и некоторые даже яростно отрицают то, что он был вегетарианцем и любил животных. Однако антрозоолог Боря Сакс представил тщательно подобранные свидетельства того, что многие нацистские вожди, и Гитлер в том числе, очень серьезно относились к защите животных. (Нет нужды говорить, что любовь Гитлера к животным никак не уменьшает важности дела защиты животных вообще.)
С помощью фрейминга нацисты создали извращенную моральную шкалу на вершине которой находились арийцы, а внизу — ниже большинства животных — «недочеловеки»-евреи. Немецкие овчарки и волки занимали в этой моральной иерархии весьма высокое положение; евреев же нацисты приравнивали к наиболее презренным животным — крысам, паразитам и клопам. В 1942 году евреям запрещено было держать домашних животных. По иронии судьбы, предавая эвтаназии еврейских домашних животных, нацисты действовали в соответствии с юридической процедурой, урегулировавшей уничтожение людей. Однако сами евреи, в отличие от своих котов и собак, не подпадали под немецкие законы о человекоубийстве. Концентрационные лагеря, в которые отсылали евреев, не соблюдали законов Третьего рейха, касавшихся охраны животных. С точки зрения нацистов, евреи не были ни животными, ни людьми. Грязные, отверженные существа — недочеловеки, недозвери.
Лично мне нацистская политика защиты животных дает очень много информации о человеческом моральном мышлении. Несколько страниц назад я уже говорил, что на протяжении тысячи поколений наши гены-кукловоды нашептывали нам на ухо «человек прежде всего». Созданная же Гитлером культура, в которой собаки имели моральный статус, недоступный евреям, цыганам и гомосексуалистам, иллюстрирует тот факт, что под влиянием достаточно мощного социального давления человек способен игнорировать голос генов. Беда только в том, что способность противостоять собственной природе вовсе не обязательно делает нас лучше.
Антропоморфизм: что мы думаем о том, что думают животные
Нацистская политика защиты животных служит прекрасным примером сложных путей, которыми может пойти человеческая мысль в рассуждении о моральном статусе человека и животного. Впрочем, странные идеи о животных могут возникать где угодно. Пару лет назад я сплавлялся на каяке по Нантахале — популярной туристической реке с бурным течением, протекающей на западе Северной Каролины. Летом на ней полным-полно рафтов с туристами, которые лихорадочно бьют веслами по воде и пытаются избежать подводных камней и боковых течений. Красивая, в общем, река, но холодная — плюс семь градусов круглый год. Упадешь в воду — мало не покажется.
Я был уже на середине маршрута, когда заметил сигарный дымок на рафте в сотне ярдов впереди. Хозяин рафта, мужчина лет пятидесяти, вызывающе попыхивал сигарой и проводил меж стремнинами свое суденышко, в котором сидели его жена и маленькая бурая чихуахуа. Собачке приходилось туго. Она то и дело начинала дрожать, и вид у нее был перепуганный донельзя. И только я это все разглядел, как их рафт взял да и перевернулся.
Надо отдать должное мужчине — даже падая с рафта, он не выпустил сигару из зубов. Чихуахуа тоже повела себя достойно. Ей хватило соображения, чтобы забраться на ближайший кусок суши — на курильщика. Так они и поплыли дальше — мужчина с насквозь промокшей сигарой в зубах, его жена и дрожащая от холода собачонка, отчаянно вцепившаяся в хозяйскую макушку. Помню, я еще удивился, с чего этот мужик решил, будто его собачке понравится сплав по стремнинам холодной реки третьей категории сложности. Ответ прост — все дело в антропоморфизме. Мы, люди, — прирожденные антропоморфисты. Такая в нас заложена программа. Психологи обнаружили, что люди приписывают мотивацию даже неодушевленным геометрическим фигурам, передвигающимся на экране, — «Ага, теперь красный треугольник действительно сделал тот голубой квадрат. Давай, малыш!»
Событие, ставшее примером человеческой потребности проецировать собственные желания и эмоции на других существ, произошло в 1999 году, когда корпорация Sony выпустила в продажу серию интерактивных собак-роботов под названием AIBO — artificial intelligence robot, или «робот с искусственным интеллектом». На мой взгляд, блестящий металлический «Айбо» куда больше походил на дружелюбного инопланетянина, чем на настоящего щенка, но он умел ходить по-собачьи, сворачиваться калачиком, играть и реагировать на звуки. «Айбо» умел даже показать, радуется он или пребывает в грустях. Зверушка обходилась в 2 тысячи долларов — недешево, и все же Sony продала 150 тысяч «Айбо».
Исследователи из университета Вашингтона и университета Пурдью сравнили реакцию детей и взрослых на «Айбо» и на живую собаку. В результате исследователи пришли к выводу, что роль питомца «Айбо» исполняет весьма посредственно; тем не менее нашлись люди, которые испытывали сильную привязанность к робощенкам. Один владелец робота, принимавший участие в онлайновой дискуссионной группе, заявил, что ему неудобно переодеваться в присутствии «Айбо». Еще один написал: «Я обожаю своего Шпаца. Я все время с ним разговариваю… Когда я его покупал, меня больше всего интересовали достижения техники. Но, купив его, я стал заботиться о нем как о друге. Он стал мне настоящим товарищем… Он член моей семьи. Он не просто игрушка, а, скорее, личность».
Кроме прочего, «Айбо» помогали людям чувствовать себя менее одинокими. Исследователи из медицинской школы университета Сент-Луиса на протяжении двух месяцев раз в неделю приносили одного «Айбо» и одну живую собаку по кличке Спарки в дом престарелых, чтобы проверить, может ли роботизированный питомец положительно влиять на тамошних обитателей. Люди, игравшие со Спарки или с «Айбо», чувствовали себя менее одиноко, чем представители контрольной группы, не контактировавшие ни с живым псом, ни с роботом. Как оказалось, Спарки и «Айбо» одинаково успешно избавляли обитателей дома престарелых от чувства одиночества, причем те привязывались к «Айбо» так же, как к Спарки. (Увы, уровень продаж не оправдал ожиданий, и в 2006 год) корпорация Sony «усыпила» «Айбо».)
Исследователи Гарварда и университета Чикаго также доказали, что одиночество и антропоморфизм связаны между собой. Ученые попросили студентов колледжа просмотреть кадры из фильмов, подобранные таким образом, чтобы возбуждать либо чувство изоляции и одиночества («Изгой»), либо страха («Молчание ягнят»), контрольной группе испытуемых был показан фрагмент фильма «Высшая лига». Затем студентов просили подумать о своем домашнем питомце и выбрать качества, которые ярче всего говорили бы о их любимце. Те, кто смотрели фрагмент фильма «Изгой», в два раза чаще, чем другие группы, описывали своих питомцев человеческими характеристиками, так или иначе связанными с отношениями между людьми, например «задумчивый», «внимательный» и «симпатичный».
Проблема теории разума
Наша склонность проецировать собственное поведение на все, включая роботов, — это черта, доставшаяся нам вместе с большим мозгом. Эволюционные психологи утверждают, что способность делать заключения о других людях и мысленно ставить себя на их место была огромным преимуществом наших предков, выигравших свой дарвиновский забег за счет умения создавать политические союзы, соперничать за самку и вычислять, кому можно доверять, а кому нельзя. Когда мы умеем представить себе, что думают и чувствуют другие люди, мы обладаем «теорией разума». Человек этой способностью обладает, а вот по поводу других животных с крупным мозгом — шимпанзе, дельфинов и прочих, — до сих пор идут жаркие споры.
Впадая в антропоморфизм, мы распространяем свою теорию разума на представителей других видов. Именно эта тенденция лежит в основе многих наших проблем морального плана, связанных с животными. Возьмем хотя бы охоту. Джеймс Серпелл считает, что охотник, который способен думать как кабан, скорее вернется домой с будущим беконом через плечо. Однако человек, рассматривающий мир с позиции животного, которое он намеревается убить, автоматически начинает сопереживать жертве и чувствует себя виновным в ее гибели. Мой приятель, егерь Билл одно время жил в африканской деревушке, рядом с которой бабуины то и дело уничтожали посевы. По ночам обезьяны попадались в ямы-ловушки, а на следующее утро деревенские жители убивали их, однако весьма сильно переживали по этому поводу — уж больно человеческий взгляд был у обезьян. На суахили даже есть пословица «Не смотри в глаза бабуину». Иначе тебе будет очень трудно его убить.
Быть может, метафорические корни первородного греха кроются в двух противоречивых аспектах человеческой природы — нашей склонности сопереживать животным и нашем желании есть их мясо? Серпелл весьма красноречиво пишет о моральных вопросах, встававших перед нашими предками, обладателями большого мозга: «Высокая антропоморфизация представлений о животных создает у охотника рамку понимания жертвы, идентификации с ней и предчувствия ее действий… Однако здесь же возникает и моральный конфликт, потому что если мы считаем животное такой же личностью, что и свой собрат — человек, тогда умерщвление животного превращается в убийство, а поедание его мяса — в акт каннибализма».
Антропоморфизм нередко является источником нашего чувства вины за дурное обращение с животными, однако есть и другая проблема, связанная с проекцией нашего мышления на другие виды. Зачастую мы неверно интерпретируем их поведение. Неизменные улыбки дельфинов в аквариуме Sea World означают, что животным очень нравится бесконечно плавать кругами в одном и том же бассейне. Неверный вывод. Когда альфа-самец в стае бабуинов зевает, ему скучно. Неверный вывод. (На самом деле он демонстрирует свои внушительные клыки, словно говоря: «Я могу тебя на клочки разорвать».) Когда Тилли трется мордочкой о мою ногу, она показывает, что любит меня. Неверный вывод. На самом деле она помечает мои ноги пахучей жидкостью из желез на щеках, заявляя всему миру, что я являюсь ее собственностью.
Исследователи из университета Портсмута обнаружили, что половина британских собаковладельцев утверждает, будто бы их питомцы способны чувствовать вину и стыд. Ну, вы же знаете эту картину — хвост между ног и большие печальные глаза, которые словно бы говорят: «Я не хотел какать на ковер». Когда наш золотистый ретривер Дикси, по выражению ветеринара, «делает трагедию», этот взгляд может разорвать вам сердце. Но можно ли быть уверенным, что виноватые глаза и пристыженный вид означают, что ваша собака сознает свой грех?
По мнению психолога Александры Горовиц, изучающей поведение животных в Барнарнд-колледже, собака ничего этого не сознает. Чтобы выяснить, когда же собака выглядит виноватой — когда и
Каково быть пауком
Когда речь заходит о том, чтобы понять, что происходит в голове у животного, этологи оказываются в трудном положении. С одной стороны, дома их встречает, виляя хвостиком, любимая собака, и они точно знают, что та рада их видеть. Но когда приходится гадать, что же там творится во внутреннем мире паука, осьминога, летучей мыши или слона, этологам становится не по себе.
В классической статье под названием «Каково быть летучей мышью?» философ Томас Нейджел доказывает, что нам никогда не понять, каково быть летучей мышью или любым другим животным. С ним согласны не все специалисты по поведению животных. Однажды мне довелось побывать в Киото на лекции в рамках Международного этологического конгресса, посвященной поведению приматов. В комнате присутствовало человек сорок — пятьдесят ведущих исследователей. Когда окончилась последняя презентация, один из ученых встал и задал странный вопрос. «Прежде чем мы разойдемся, — сказал он, — я хотел бы спросить, кто из вас занялся изучением поведения животных потому, что хотел понять, каково это — принадлежать к виду, который вы изучаете?» Я сидел в самом дальнем углу зала и успел подумать — что за глупый вопрос! Но я ошибался. Руки подняли больше половины присутствовавших исследователей.
В последние двадцать лет у нас есть такая плодородная область, как когнитивная этология, среди интеллектуальных инструментов которой Гордон Бургхардт называет критический антропоморфизм. Сегодня специалисты по поведению животных говорят о сопереживании у мышей, переговорах между шимпанзе и о посттравматических стрессах у слонов. Я недавно спросил у знакомого арахнолога Фреда Койла, что, по его мнению, происходит в головах у пауков, которых он изучает. Ну, например, есть ли у них план, когда они строят паутину? Или же их мышцы и железы механически подчиняются генетически запрограммированным нейронным импульсам? Мой вопрос застал Фреда врасплох. «Хммм», — ответил Фред. А потом, после долгой паузы, сказал, что считает пауков скорее роботами — эдакими «Айбо» о восьми ногах.
А вот коллега Фреда по лаборатории, тоже арахнолог, относился к паучьему мышлению совсем иначе. Он и впрямь хотел узнать, что происходит в головах у пауков. Как-то раз он одолжил у друзей большой детский манеж и купил в строительном магазине много метров тянущейся резиновой оплетки для проводов. Потом он кропотливо обвязал этой оплеткой манеж и получил огромную паутину, точь-в-точь такую, какие плетут его подопытные пауки.
Однажды поздно вечером Фреду пришлось вернуться в лабораторию за забытой книжкой. Войдя, он увидел своего приятеля — тот безмолвно восседал в центре гигантской паутины, стараясь ощутить себя пауком.
Вывод прост: существует масса причин, по которым взаимодействие людей и животных так часто бывает непоследовательным и парадоксальным. Тысячи исследований показали, что человек мыслит на редкость иррационально, независимо от предмета его размышлений. А уж когда мы задумываемся о других видах — все, тушите свет. Инстинкты заставляют нас влюбляться в мягоньких большеглазых зверушек. Гены и опыт объединенными усилиями учат нас бояться одних животных и не бояться других. Наша культура определяет, кого мы должны любить, кого ненавидеть, а кого съесть на обед. А уж потом идет и конфликт между разумом и чувствами, и наша готовность верить интуиции и сопереживать другим, и склонность проецировать собственные мысли и желания на других существ.
Неудивительно, что наши отношения с другими видами так запутаны!
3
Любовь к домашним животным
Почему люди (и только люди) любят своих питомцев
Считайте животных-компаньонов почти людьми — и не слишком ошибетесь.
Июль 2007 года. Антуан, молодой француз чуть за двадцать, подходит к девушке, прогуливающейся по большому торговому центру. Рядом с Антуаном идет его симпатичный песик по кличке Гвенду — по-бретонски это значит «черно-белый».
«Привет, — говорит девушке француз. — Меня зовут Антуан. Я только хотел сказать, что вы настоящая красавица. Я днем работаю, но, может быть, вы дадите мне свой номер телефона? Я бы позвонил вам после работы, и мы сходили бы куда-нибудь вместе».
Мгновение девушка колеблется, затем смотрит на Антуана, на его собаку, отвечает «Oui» («Да») и достает из сумочки ручку.
На самом деле француза зовут вовсе не Антуан. Гвенду — не его пес, а лжехозяин гуляет по торговому центру вовсе не затем, чтобы подцепить себе красотку. Француз принимает участие в эксперименте, подготовленном двумя французскими антрозоологами Сержем Сиккотти и Николя Гегеном, которому на самом деле принадлежит Гвенду. Антрозоологи выясняют, насколько эффективно питомцы исполняют функцию социальной смазки. Антуан, выбранный для эксперимента потому, что группа опрошенных женщин сочла его необычайно привлекательным, подходил к 240 случайно выбранным девушкам. В половине случаев он был один, в другой половине — брал с собой собаку, которую исследователи называли «добродушной, подвижной и симпатичной».
Так что же, присутствие Гвенду придавало Антуану большую сексуальную привлекательность? Mais oui! (О да!) Пока он работал в одиночку, номер телефона ему согласились дать только то% женщин, но стоило Антуану взять с собой le chien (собаку), как их стало почти 30 %.
Было обнаружено, что люди с собаками вызывают симпатию не только у девушек. Французские исследователи выяснили, что и мужчины и женщины втрое чаще дают денег незнакомцу, если тот с собакой («Простите, мэм/сэр, не могли бы вы дать мне немного денег на автобус?»).
Итак, домашние питомцы — или по крайней мере симпатичные собачки, — помогут вам договориться о свидании и заручиться поддержкой совершенно незнакомых людей. Однако тот факт, что животные могут служить социальной смазкой, вовсе не объясняет, почему люди приносят домой кошек, птичек, черепах и даже крыс и обращаются с ними как с членами семьи.
С точки зрения эволюции питомец — это лишняя проблема. Зачем тратить время, силы и ресурсы на существо, с которым мы не связаны генетическими узами и которое не выполняет никакой полезной работы? В конце-то концов, отнюдь не все владельцы домашних животных — привлекательные молодые люди, стремящиеся повысить свой репродуктивный потенциал. Менеджеры индустрии, обслуживающей домашних любимцев, Американская ассоциация ветеринаров и практически любой антрозоолог, которого я знаю, скажут вам, что мы допускаем в свою жизнь питомцев потому, что те делают нас счастливее, улучшают наше здоровье и дарят свою любовь. А по-моему, все куда как сложнее.
Возьмем две очень разные истории о людях и их питомцах.
Нэнси и Чарли: привязанность, которая не подвела
Спустя пару месяцев после свадьбы Нэнси и Роя Уотсон японцы произвели бомбардировку Перл-Харбора. Рой немедленно записался в армию. Его выучили на радиста и отправили на Окинаву сражаться с японцами. В 1946 году Рой вернулся домой и вместе с Нэнси начал строить собственное воплощение американской мечты. Рой получил работу в отделе запчастей местного представительства фирмы «Форд». Вскоре у них родилось двое сыновей, и Нэнси превратилась в домохозяйку. За несколько лет семья скопила достаточно денег и купила кирпичный домик с тенистым, обнесенным забором задним двориком в западной части Ашвилла (Северная Каролина). Жизнь в доме Уотсонов протекала бурно, но животных они никогда не держали. Рой не любил ни собак, ни кошек, да и Нэнси никогда не причисляла себя к любительницам домашних животных. Рой работал в «Форде» до самой старости, потом вышел на пенсию и через десять лет умер от рака, оставив Нэнси одну в доме, где они прожили вместе сорок лет. Смерть Роя оставила в сердце Нэнси незаживающую рану. Год спустя женщина впала в депрессию и почувствовала, что в жизни у нее ничего не осталось. Сыновья очень переживали за мать и боялись, что одиночество в опустевшем доме не сделает ее жизнь длиннее. Они начали поговаривать о доме престарелых.
Спустя год после смерти Роя Нэнси зашла в круглосуточный магазинчик за хлебом и увидела у кассы написанное от руки объявление: «ОТДАМ КОТЯТ». Девушка на кассе спросила, не хочет ли Нэнси взглянуть на котят. Нэнси отказалась и поехала домой. Однако в выходные она рассказала о котятах приехавшему к ней в гости сыну Аарону. «Мам, — ответил тот, — поехали посмотрим». К его удивлению, Нэнси согласилась. Им показали двух котят семи недель от роду, возившихся в картонной коробке в подсобке магазина. Один котенок был трехцветный, а другой — угольно-черный. Нэнси тут же выбрала черного — это была любовь с первого взгляда. Она назвала котенка Чарли.
Нэнси и Чарли живут вместе вот уже восемь лет. Нэнси — подвижная, жизнерадостная, умная женщина. По ее словам, они с Чарли стали командой. «Он принес в мою жизнь счастье, — говорит Нэнси. — С тех пор как появился Чарли, я никогда больше не чувствую себя одинокой. В нем вся моя жизнь». Но Чарли для Нэнси не только друг. Он упорядочивает ее жизнь. Встав утром, она сразу же готовит себе и ему завтрак — ложка консервированного тунца для Чарли и тарелка каши для себя. Потом Чарли гуляет минут десять — пятнадцать. Вернувшись, он запрыгивает к сидящей Нэнси на колени, и хозяйка болтает с ним, пока Чарли не устает и не отправляется соснуть в свою корзинку. Просыпается он после обеда. Если день солнечный, кот с хозяйкой бок о бок сидят перед домом в одинаковых креслах до самой темноты. Потом Нэнси готовит ужин, и они едят. Чарли не любит телевизор, поэтому по вечерам он уходит гулять, однако раза два-три заглядывает к Нэнси, пока она не ляжет спать.
Нэнси согласна с тем, что иметь в приятелях кота не всегда удобно. Когда она спит, Чарли превращается из доктора Джекила в мистера Хайда, удирает в леса и занимается тем, чем занимаются по ночам все коты, — охотится. Плоды своих охотничьих вылазок он гордо приносит Нэнси. Обычно это мертвая птичка, часто — мыши-полевки, бывает и белка, а на прошлой неделе Чарли принес крольчонка. Иногда, если добыча хоть и истерзана, но еще дышит, Нэнси открывает дверь и велит Чарли унести это из дома. Чарли повинуется.
Нэнси и Чарли иллюстрируют собой самое лучшее, что бывает, когда человек ощутит связь со своим питомцем. Кот сразу же сделал жизнь Нэнси лучше, и я подозреваю, что своим хорошим здоровьем, крепким рассудком и способностью жить самостоятельно она обязана именно их дружбе.
История Нэнси и Чарли не уникальна. Все то же самое изо дня в день происходит в миллионах американских домов. Не миновало это и моих родителей — они никогда не увлекались животными, но вот папа вышел на пенсию, и в доме появилась первая из трех их такс. Всех трех родители обожали и всех по очереди называли Вилли.
Но вот вам история Сары Коу, свидетельство того, что жизнь с питомцем отнюдь не всегда исполнена счастья и радости.
Собаки Сары: Привязанность, которая подвела
Сара работает администратором в ветеринарной больнице Западного побережья, а ее муж Иен — программист в местном университете. Они были женаты уже три года, когда Сара решила завести собаку. Иен воспринял это известие без особого энтузиазма, но все же согласился. Своей собаки у Сары никогда не было, но, работая в ветеринарной клинике, она повидала множество животных с проблемным поведением, и потому они с Иеном подошли к выбору щенка очень серьезно. Несколько месяцев было потрачено на изучение описаний различных пород. Наконец супруги выбрали шиба-ину, симпатичную японскую породу, выведенную для охоты на мелкую дичь. В Национальном клубе шиба-ину Америки темперамент этой породы принято описывать такими словами, как «веселый и отважный», «настоящий красавчик-мачо» и «неудержимый мохнатый ком из преисподней». Для Сары и Иена это означало проблемы с самого начала.
Хиро было девять недель от роду, когда новые хозяева выбрали его из всего помета. Для этого им пришлось ехать в Орегон. С самого начала Хиро дал понять, что легкой жизни у них не будет. Требуя постоянного внимания, он беспрестанно скулил, а без ежедневных полуторачасовых активных игр становился неуправляем. К счастью, неподалеку от дома нашелся парк, где разрешалось выгуливать собак без поводка, однако Хиро совершенно не умел общаться и никак не мог научиться вести себя с другими собаками. Его туповатость в общении вскоре стала приводить к конфликтам с другими владельцами собак.
В один прекрасный день Хиро, которому было уже полгода, играя, вскочил на спину молодому тибетскому терьеру, тоже кобелю. Иен знал, что подобные игры, напоминающие совокупление, часто встречаются среди молодых собак и не имеют никакого отношения к их сексуальной ориентации. Однако хозяин терьера закричал: «Нечего трахать мою собаку!! Нечего трахать мою собаку!»
Иен попытался было объяснить хозяину терьера, что щенки просто играют, однако беседа очень быстро переросла в шумную перебранку.
После нескольких аналогичных случаев Сара и Иен устали выслушивать от других собаковладельцев лекции о дурном поведении своего питомца. Они перестали водить Хиро в парк и наняли специального человека, который за 300 долларов в месяц водил пса на долгие прогулки, а сами хозяева могли насладиться часом-другим тишины.
Один из ветеринаров, работавших с Сарой, предположил, что, возможно, синдром дефицита внимания и гиперактивности, которым страдает Хиро, пойдет на убыль, если у пса появится товарищ по играм. О, как он ошибался! Второй появившийся в доме щенок породы шиба-ину по кличе Нами оказался еще хуже Хиро. Нами была задирой — непредсказуемой, агрессивной, требовательной. Она оказалась так ревнива, что Иену с Сарой по ночам приходилось красться в постель на цыпочках. Нами злилась, даже когда Иен целовал Сару по утрам перед уходом на работу. К двум годам Нами уже регулярно принимала валиум и прозак. Большинство владельцев собак относятся к своим питомцам как к детям. У Иена с Сарой один ребенок оказался завзятым панком, а второй — психопатом в пограничном состоянии.
Сара — человек строгих правил и любит аккуратные интерьеры: чистые полы, тщательно подобранная мебель. С появлением собак все это кануло в небытие. Псы изжевали диван, разодрали коврики и разнесли весь дом в клочья. «Мне не хочется жить в доме, где такой бардак, словно там держат сумасшедшего», — сказала мне Сара. Иену и Саре нравится встречаться с друзьями, но собаки свели все общение на нет. Так, пришлось отменить назначенный обед с друзьями, потому что Хиро и Нами наверняка стали бы безостановочно лаять и таскать со стола еду.
Несмотря на то что собаки испортили семье всю жизнь, Сара и Иен к ним очень привязаны. Сара шьет одежду для Нами. Иен идентифицирует себя с Хиро. Иен сказал мне, что они с Хиро оба похожи на круглые детали, которые кто-то пытается втиснуть в квадратное отверстие. Семья Коу водила собак на курсы дрессировки и советовалась с лучшими специалистами страны. Увы, это не помогло. Несколько раз в год супруги думают, не избавиться ли им от собак — например, отдать в другую семью или даже усыпить, — но им никак не удается синхронизировать свои порывы. Когда Сара уже была готова на все, Иен испытывал огромную привязанность к собакам. А несколько месяцев спустя все уже было наоборот.
Я спросил их, не страдает ли от поведения собак их брак. Супруги долго молчали, а потом переглянулись и признались: да, они посещают семейного психолога. Спустя неделю после нашего разговора Сара написала мне по электронной почте. Они с Иеном решили пожить отдельно. Сара временно переезжает в квартиру. Она сказала, что далеко не последнюю роль в разрыве сыграл стресс, который они с Иеном испытывали от присутствия в их жизни пары сумасшедших собак. Что будет с Нами и Хиро, пока непонятно.
Кого считать питомцем?
На примерах Нэнси и Сары мы видим, что порой взаимоотношения человека и питомца складываются прекрасно, а порой — не складываются вовсе. Но кого же мы считаем своими питомцами? Историк Кейт Томас утверждает, что питомец — это животное, которому позволяется входить в дом, которое имеет свою кличку и которое нельзя съесть. Для отправной точки неплохо, но и тут возможны исключения. Мои соседи, например, никогда не впускают свою собаку в дом, а врач, у которого я лечу зубы, не удосужился придумать клички своим тропическим рыбкам. Исключения встречаются даже в той части определения, где говорится про «нельзя съесть». В бытность мою студентом я изучал поведение аллигаторов во Флориде. Однажды вечером мы с Мэри Джин зашли к нашему другу Джиму, профессору агрокультурных наук на пенсии, который владел озером, где я и занимался своими исследованиями. У себя на мини-ферме Джим держал целый зверинец — коз, бентамских кур, мускусных уток, китайского мопса и нескольких морских свинок — детских любимцев. Жена и дети Джима уехали на выходные, и он готовил ужин сам. Не прерывая разговора, он невозмутимо вытащил из клетки морскую свинку, тюкнул ее по макушке палкой, освежевал и положил на гриль. Видимо, свинку он к категории питомцев не относил.
Мне больше нравится определение, которое дал понятию питомца антрозоолог Джеймс Серпелл из университета Пенсильвании. Он считает, что питомцы — это животные, которые живут с нами и при этом не имеют четких функций. Но даже такое широкое толкование может оказаться не вполне точным. До сравнительно недавнего времени у большинства питомцев, живших в американских домах, были свои функции. К примеру, собаки должны были пасти стада, охотиться, охранять, таскать повозки и даже сбивать масло. Коты считались скорее живыми мышеловками, чем объектами привязанности. Животные, единственной функцией которых было бы развлечение хозяев, в США практически не встречались вплоть до середины девятнадцатого века, когда возникла мода на птиц в клетках, в частности на поющих канареек.
Каких только животных не держат у себя люди в качестве питомцев — сверчки, тигры, свиньи, коровы, крысы, кобры, аллигаторы, гигантские угри — список бесконечен. Однако когда мы спрашиваем человека, какие животные ассоциируются у него с питомцами, о сверчках и угрях почти никто не упоминает. А кого упоминают? Разумеется, собак и кошек.
Поделиться книгой: