Помоги проекту - поделись книгой:
— А где твоя бабушка?
— Там, сидит под липой, — показала девочка в сторону деревьев и соскочила с лавки.
В это время вернулся Ванек, неся кусок черного хлеба.
— Проводи меня к ней, — велел Балтазар.
Они пошли. Ванек следовал за ними. Под раскидистой липой неподалеку от дороги сидела, вернее лежала, женщина; возле нее на земле валялся маленький узелок и ореховая палка.
Забежав вперед, девочка опустилась возле женщины, лежавшей под деревом, и, шепнув что-то, показала ей на подходивших мужчин. Старуха с трудом приподнялась и села, прислонившись спиной к дереву.
Разговаривая с Ванеком о чем-то серьезном, Балтазар остановился возле старухи с девочкой. Он увидел бледное морщинистое лицо, на котором годы, а больше всего заботы и нужда отложили свой отпечаток; глаза у женщины были запавшие, мутные. Старое, уже не раз перешитое платье все в заплатах. Бедная женщина — нищенка! Бабушка и внучка с жадностью ели поданный им хлеб, бережно собирая крошки, падавшие на колени. Когда они покончили с едой, Балтазар стал расспрашивать старуху.
Они быстро разговорились. Старуха была из Олешнице, из той самой деревушки, которую старый драгун считал своей родиной. Он вспомнил, что знал эту старуху еще молоденькой девушкой; теперь ей было около шестидесяти, хотя каждый, посмотрев на нее, дал бы значительно больше. И она вспомнила гусарского сына, убежавшего мальчишкой на войну; но ни за что на свете не узнала бы его, так он изменился. Она немало подивилась его судьбе и пожелала ему счастья. Жалуясь на свою долю, старушка рассказала стоящим возле нее мужчинам о своем несчастье. После смерти мужа у нее осталась халупа, где в большой нужде жила она со своей единственной дочерью. Дочь вышла замуж за хорошего парня из их же деревни, который вошел к ним в дом. Но, прожив с женой немногим больше трех лет, он вынужден был с ней разлучиться. Прусские вербовщики насильно забрали его, и он уже больше не вернулся. День клонился к закату.
— Куда же вы идете? — спросил Балтазар старушку.
— Куда глаза глядят, — вздохнув, ответила она. — Выгнал нас голод из нашей лачуги, нет у нас ни кола ни двора.
Увидев, что солнце прячется за лес, старушка попросила у Балтазара разрешения переночевать у них: очень уж она ослабла и не в силах идти дальше.
— Да я бы и так вас не отпустил, — ответил драгун и повернул к дому. Он шел с Ванеком, а следом за ними ковыляла старушка, за платье ее держалась внучка. Они поужинали вместе с хозяевами, а когда совсем стемнело, Ванек постелил им на полу. Балтазар еще долго сидел у ворот, покуривая свою трубочку.
Он пошел спать, когда над темным лесом взошла луна. В избе уже все спали. Взгляд Балтазара остановился на маленькой Лидушке, крепко спавшей в своем платьице на соломе. «Бедняжка, как ей достается, — подумал старый драгун. — Такая маленькая и уже столько натерпелась! Ишь как щечки раскраснелись. А какое это все же утешение для бедной старухи». Еще за ужином, смеясь, он сказал, что сверстница его уже бабушка, а он-де все еще старый холостяк. Эта мысль теперь невольно пришла ему в голову, но на этот раз он не засмеялся. У него, старого, ворчливого солдата, в целом свете никого нет.
Он постоял над спящей Лидушкой и, махнув рукой, отправился спать. Устроившись поудобнее, он осенил себя крестом и вскоре уснул.
Когда Балтазар проснулся, старая Бартонева уже сидела на соломе. Лидушка все еще спала.
Вскоре появился и Ванек, хлопотавший по хозяйству. Он принес кринку молока, собираясь его кипятить, но не успел Ванек взяться за кресало, чтобы развести огонь и затопить печь, как Бартонева опередила его. Ужин и спокойный сон подкрепили ее силы, а кроме того, ей хотелось услужить гостеприимному хозяину. Она растопила печь, вскипятила молоко, подмела комнату и сени.
Балтазар, вернувшись со двора, был приятно удивлен. Лидушка тоже уже суетилась у печки, помогая бабушке. Хозяин пригласил их к завтраку. Вскоре старушка взяла свой узелок и, поблагодарив, собралась уходить. Балтазар остановил ее у порога.
— А что, старая, не остаться ли вам у нас?
Старуха с удивлением посмотрела на него; сперва она все приняла за шутку, потом начала говорить, что уже стара, что стала бы обузой, что она не в силах за всем усмотреть, но в конце концов согласилась и со слезами на глазах воскликнула:
— Да вознаградит вас бог за то, что вы пригрели бедную сиротку!
— Лидушка, хочешь у нас остаться? — спросил Балтазар девочку.
Она закивала головой и радостно улыбнулась.
В этот день старый драгун был необычайно весел. Расхаживая по двору, он что-то насвистывал, а в конюшне, где чистил скребницей Медушку, даже затянул свою любимую солдатскую песню:
В усадьбе «На скале» снова появились женщины. Это сразу же стало заметно. До их прихода в доме царил беспорядок, словно в нем был разбит военный лагерь. Бартонева вела хозяйство. Она окрепла и хоть была уже немолода, но с помощью Лидушки делала все, что было по силам. Мужчины не могли нарадоваться ее домовитости: она их обслуживала и обставила им жизнь такими удобствами, каких они никогда не имели. Заброшенный тихий двор оживился. Его доброй феей, светлым лучом его темных углов стала Лидушка. Ее личико, утратив темный цвет, порозовело. Смех и пение девочки радовали всех, и особенно старого драгуна, сердце которого она сразу же покорила. Дом для него стал теперь веселее и приятнее. Горячее, не испытанное раньше чувство пустило глубокие корни. До сих пор, не сознавая этого, Балтазар любил только свою Медушку, любил больше, чем кого-либо из людей. А теперь, он и сам не ведал почему, в его сердце пробудилось отцовское чувство к этому славному ребенку.
Однажды в ясный день после полудня Ванек выводил из конюшни Медушку. Балтазар, стоявший посреди двора с Лидушкой, свистнул. Умное животное сразу подбежало к нему и, остановившись, поднялось на дыбы, как бы собираясь положить передние ноги на плечи своему хозяину. Решив, что лошадь взбесилась, Лидушка вскрикнула и убежала. Балтазар весело рассмеялся.
— Иди сюда, дочка! — позвал он испугавшуюся девочку. — Эх, Медушка, это тебе уже не подходит, стареем мы, стареем. Раньше у тебя иначе выходило.
Видя, что лошадь наклонила голову к хозяину и стоит смирно, Лидушка подошла ближе. Она погладила ее своей маленькой ручкой, а старый драгун поднял девочку и посадил на лошадь. Вначале девочка боялась и хотела соскочить, но когда Медушка, повинуясь приказу хозяина, пошла шагом, Лидушка успокоилась. Балтазар остался доволен, что девочка уже не боится лошади; вскоре Лидушка стала носить ей еду и кормить с рук.
В доме все были довольны хозяйкой, особенно Ванек, которому больше не приходилось доить коров и стирать белье.
Так проходила осень. Лидушка гоняла на пастбище маленькое стадо. Закутавшись в теплый платок, садилась она на меже и распевала песенки, а то и просто любовалась долинами и горами; иногда нанизывала на нитку, как бусы, красный шиповник и собирала последние цветы, мелькавшие в траве. Ласточки уже улетели, и Лидушка видела в холодном небе, затянутом облаками, стаи журавлей, тянувшихся к югу.
Пастухи из деревни пасли свои стада ниже либо дальше на склонах гор, и девочка бывала здесь обычно одна, но она не скучала.
Вскоре скот перестали выгонять на пастбище. Темнело рано, и в ненастные вечера среди голых ветвей свистел дикий ветер. Земля подмерзла и покрылась белым плащом. Дороги замело.
Усадьба «На скале» была теперь отрезана от деревни, мало кто сюда заглядывал. Изредка на дороге показывалась повозка или случайный прохожий. Но обитатели усадьбы «На скале» не скучали. В их хозяйстве не было излишков, но и нужда им не угрожала. Вечерами Балтазар садился со своими домочадцами за стол. Ванек щепал лучину, Бартонева пряла, а хозяин, сидя рядом с Лидушкой, что-нибудь рассказывал.
Забавляя своих слушателей необыкновенными историями, он быстро переносился из Чехии в Силезию, затем в Венгрию, Турцию и опять возвращался в Чехию. Лидушка очень любила эти вечера. Ее живой ум рисовал образы иноземных солдат, битвы, бурные ночи, а когда на улице слышалось завывание ветра в ветвях, она прижималась к «дядюшке». Больше всего трогали Лидушку воспоминания Балтазара о матери, о ее страданиях под Белградом, о трудностях обратной дороги до Олешнице, которую старый драгун описывал со всеми подробностями. Она любила также рассказы о резвой Медушке, которая благодаря быстроте бега спасла из плена раненого «дядюшку» в битве под Лейтеном.
В такие вечера Балтазар часто, задумавшись, ходил большими шагами по комнате и, остановившись у окна, смотрел в темноту ночи.
Однажды, когда ветер на дворе дул сильнее, чем обычно, и бросал в окна хлопья снега, Балтазар со вздохом произнес.
— Бедные Скалаки!
И пока он не рассказал Лидушке, кто такие Скалаки, девочка не дала ему покоя.
— Жили они тут до нас; эта усадьба принадлежит им, но господа их выгнали и отдали ее нам.
Сколько тут возникло вопросов и возражений! Нелегко было старому драгуну растолковать все это ребенку.
В этот вечер Лидушка уже не смеялась; она думала о бедной семье — старике, молодой девушке и маленьком мальчике. Она представляла себе, как они идут темной ночью, запорошенные снегом, дикий вихрь гонит над ними черные тучи, и они, надеясь увидеть какой-нибудь огонек, тщетно вглядываются в темноту.
Книга вторая
СКАЛАКИ
Глава первая
В ОЛЬШАНИКЕ
Из бравого солдата получился хороший хозяин. Балтазар Уждян стал трудолюбивым крестьянином. Он с любовью относился к земле, которой его наделили милостивые господа, освободив на время от всякой барщины, поставки подвод и прочих повинностей, являвшихся тяжелым бременем для крепостных крестьян. Хозяин усадьбы «На скале», как значилось в книге, был обязан: три дня в неделю нести барщину, имея с собой две упряжки, и, сверх того, от «святого Яна» до «святого Вацлава», один день в неделю на человека отрабатывать без упряжки.
Балтазар, который вовремя возделал и засеял поля, мог понести убыток лишь в том случае, если дождь и град побьют (то посевы, а для крепостных крестьян, помимо этого, большим бедствием были повинности, объявляемые по распоряжению управляющего стражником или его помощником. Старый драгун часто имел возможность помочь соседям в полевых работах и делал это охотно. Хотя его привилегированное положение и возбуждало зависть, но услужливость и готовность помочь завоевали ему всеобщую привязанность.
Удивительное совпадение! Подобно тому, как усадьба «На скале» возвышалась над селом, так и обитатели ее всегда выделялись среди односельчан. Это превосходство перешло от Скалаков к Балтазару. Бывалый солдат, защитник деревни Ж., он многое испытал и многому научился. К тому же, хоть и с трудом, он ежегодно откладывал кое-какие гроши и поэтому был зажиточнее остальных крестьян. Несомненно, если бы его односельчане могли сами выбирать старосту, их выбор пал бы на Балтазара Уждяна.
А теперь дом «На скале» еще больше прославился. Едва Маркета, бабушка Лидушки, освоилась на новом месте, как жители деревни и окрестностей стали приходить к ней за советом и помощью.
Ее покойный муж был «грамотей», знал толк в лекарствах, врачевал людей, но особенно прославился умением лечить скот. Маркета многому научилась от мужа. Она умела заговаривать прострелы и с помощью заклинаний сводить бородавки и другие наросты. Ее щедро награждали, она принимала дары ради внучки и отдавала их хозяину, который покупал своей любимице Лидушке то ленту, то красивый платок, то какую-нибудь одежду.
— Ну и ну, — сказал в одно воскресное утро Ванек, стоя с хозяином перед домом и наблюдая, как Лидушка собирается в церковь, — кто бы сказал шесть лет назад, когда Лидушка появилась «На скале», какой она станет. Как сейчас вижу ее: прижалась к липе — оборванная, загоревшая и губы синие-синие от черники. А теперь почти на выданье, стройная, как березка на нашем лугу. А какая походка!
Старый Балтазар, посмеиваясь, снял шапку и пригладил седые волосы.
Прошло уже шесть лет с тех пор, как старая Маркета с Лидушкой поселились здесь; за эти годы многое изменилось. Правда, Балтазар был по-прежнему бодр и силен, но голова его заметно поседела и на лице стало больше морщин. Медушка была так же к нему привязана, но она уже не могла резво вставать на дыбы и класть передние ноги на плечи хозяину. Маркета, насколько ей позволяли возраст и больные ноги, суетилась по хозяйству. Ванек так же спорил с хозяином, отстаивая превосходство пехоты перед кавалерией. Но Балтазар не возражал Ванеку и охотно соглашался с ним, когда тот, видя Лидушку, одетую по-воскресному, с восхищением восклицал: «Ну и ну, кто бы сказал!..»
Лидушка выросла, похорошела, почти совсем заменила в хозяйстве и по дому бабушку, и работа весело спорилась в ее руках. Домовитая, опрятная, словно ласточка, она делала все, чтобы содержать дом в чистоте и порядке.
Девушка любила петь за работой, ее чистый голос умилял старого «дядюшку» Балтазара, особенно если она запевала его любимую песню:
Он очень обрадовался, когда зазвучали цимбалы, праздно висевшие до сих пор на стене. Однажды к ним в усадьбу зашел прохожий, его приютили. У него были дела в этих местах. По вечерам он возвращался и в знак благодарности за гостеприимство пел, перебирая струны. Заметив любовь Лидушки к музыке, он научил ее играть на цимбалах.
Сколько было радости и восхищения, когда, тронув впервые струны, Лидушка запела своим приятным голосом любимую «дядюшкину» песню. Склонив голову набок, Балтазар стоял посреди горницы и, размахивая в такт рукой, тихонько подпевал. А Лидушка очень быстро освоила цимбалы и по воскресеньям около полудня обычно исчезала с ними. Уже в первую весну своего пребывания в усадьбе она обнаружила меж кустов на обрыве тропинку. Лидушка спустилась по ней и внизу, на берегу шумной речки, под сенью густых деревьев, с удивлением увидела заброшенную хижину.
В то самое воскресенье, когда Ванек утром, как обычно, произнес: «Ну и ну, кто бы сказал!», Лидушка после полудня убежала с цимбалами к обрыву. «Дядюшка» и Ванек спали в это время под липами на лужайке, а старая Маркета, спасаясь от жары и мух, уселась на лестнице, ведущей на чердак, и, набожно молясь, перебирала четки слабыми пальцами.
Миновав лужайку позади усадьбы, Лидушка смело стала спускаться по узенькой тропинке, почти невидимой среди высокой травы и кустарника. Небо было ясное, голубое, и только вдали, над лесистыми вершинами, поднимались причудливые громады белых облаков. Кругом тишина, папоротники у скалы не шевелятся, тени отдеревьев и стройного вербейника неподвижно лежат на земле. Лидушка остановилась, положив к ногам цимбалы. Лицо ее разрумянилось, как у ребенка, грудь поднималась от глубокого дыхания. Прислонившись к серой скале, на которой чернела молодая ель, девушка задумчиво смотрела на долину, объятую торжественным спокойствием. У ее ног цвела красная гвоздика, тут и там мелькали колокольчики, чистый воздух был напоен ароматом богородской травы. Где-то жужжала муха, снизу доносился глухой шум реки.
Девушка долго стояла как зачарованная, мысли ее блуждали. Сегодня ей не хотелось петь. Какая-то неведомая тревога болезненно сжимала ей сердце, наполняя его предчувствием чего-то недоброго.
Внезапно налетел ветерок, таившийся в темном ущелье, и сразу все изменилось. Ветви елей стали плавно раскачиваться, по траве побежали волны, и на склоне задвигались тени.
Лидушка очнулась. Цимбалы, лежавшие у ее ног, напомнили ей сейчас о несчастных беглецах. Балтазар никогда не называл их по имени. Сюда, к обрыву, бежала бедная девушка, преследуемая незнакомым паном, и здесь ее нашел брат.
Задумавшись, Лидушка стала спускаться ниже. Каменистая, местами заросшая тропинка вскоре кончилась, и девушка вступила на мягкий ковер лужайки, расстилавшейся под обрывом вдоль изогнутой дугою реки. Здесь в тени деревьев царила приятная прохлада. Солнечный луч тут не задерживался. Прилепившись к скале, стояла маленькая хижина, принадлежавшая усадьбе. Потемневшая от времени и непогоды соломенная крыша во многих местах покрылась бархатистым зеленым мхом. Небеленые стены покосились от старости. Два маленьких окошка и низенькая дверь, к которой вели две каменные ступеньки, были обращены к реке; два других окна находились в стене, над которой возвышался тесовый щипец. Дорожка к дверям почти совсем заросла травой, пробивавшейся и меж каменных ступеней.
Дожди смыли краску с деревянных ставней, некогда окрашенных в красный цвет, на них остались лишь пятна со следами грубо намалеванных цветов. Справа от двери у самой избушки возвышался большой, старый клен; шелест его листьев и щебетание ласточек, гнездившихся под щипцом крыши и над дверью, оживляли одинокую лачугу. Перед крыльцом шириной не более двенадцати шагов зеленела лужайка, окаймленная излучиной реки. На берегу высились старые темные ольхи, простирая свои развесистые густые кроны высоко над домиком. Между деревьями разросся ивняк и молодой ольшаник. Дикий хмель, оплетавший стволы, свешивался с ветвей над прозрачной водой. Эта зеленая ограда вокруг лужайки смыкалась с густым кустарником и деревьями, разросшимися по обрывистому берегу.
Сюда-то, в это тенистое, укромное местечко, где слышался шелест деревьев, щебетание птиц и журчание речки, и пришла Лидушка. Она остановилась на мягкой, цветущей лужайке перед избушкой, как лань в сумеречном лесном уединении. Девушка глубоко вздохнула, прохладный ветерок, слегка колебавший ветки деревьев, овевал ее гладкий, белый лоб. Усевшись на каменную ступеньку, она положила цимбалы в траву и, подперев подбородок ладонями, задумчиво оглядывала лужайку.
Здесь она почувствовала себя вдали от целого света. Сквозь листву то тут, то там проникали солнечные лучи, отражаясь в реке; в просветах между деревьями виднелось голубое небо и плывущее по нему белое облачко — и больше ничего; даль закрывала зеленая завеса. Лидушка взяла цимбалы и двумя палочками ударила по струнам. Струны задрожали, и их трепетный, постепенно замирающий звук походил на жужжание улетающей мухи. Лидушка снова ударила по струне, звук ее слился с другими звуками, и в тихом, тенистом уголке послышалась нежная грустная мелодия.
Неожиданно девушка поднялась. Ей показалось, что вода зашумела сильней, словно наткнулась на какую-то преграду, ветви кустарника задвигались, как будто кто-то вышел из реки на берег, но тут порывы ветра усилились и Лидушка успокоилась. Отложив цимбалы, она толкнула притворенные двери и вошла в избушку.
Бывая в свободное время в ольшанике, она всегда заходила в простую бедную избушку. Ее манила эта маленькая почти пустая хижина. Перед окном в углу стоял старый стол, вдоль стены протянулась скамейка без спинки; к полуразрушенному очагу был придвинут необычный голубой сундук, разрисованный причудливыми цветами и птицами.
Яркие солнечные лучи, проникавшие в мрачную комнату, дрожали на ее темных стенах.
Вдруг тихо зазвучала нежная музыка. Лидушка вздрогнула, хотела было выбежать, чтобы посмотреть, кто так хорошо играет, но, как зачарованная, остановилась и слушала. Под звуки цимбал приятный мужской голос негромко пел:
На стенах избушки, словно в деревенской церкви, перед окнами которой на кладбище высятся липы, тени перемежались со светом. Затаив дыхание, слушала девушка неизвестную ей песню.
Музыка и пение смолкли. Лидушка еще мгновение помедлила и затем легким шагом вышла, нетерпеливо ища глазами незнакомого певца.
Глава вторая
ПЕВЕЦ
На каменной ступеньке у дверей сидел юноша лет восемнадцати, на коленях у него лежали цимбалы. Склонившись, он внимательно рассматривал инструмент. Лидушка остановилась на пороге и, опираясь рукой о косяк, скорей с удивлением, чем со страхом, смотрела на незнакомца. У него было худощавое смуглое лицо, из-под шапки, отороченной черным барашком, на виски и лоб падали кудрявые темные волосы, коротко остриженные на затылке. Его бедная, простая одежда состояла из грубошерстной заплатанной куртки неопределенного цвета, коротких штанов из неотбеленного полотна и такой же рубахи, расстегнутой у ворота; он был бос.
Глубоко вздохнув, юноша отложил цимбалы в траву и оглянулся. Взгляд его встретился со взглядом молодой стройной девушки, наблюдавшей за ним, но он ничуть не смутился. Зато Лидушка не выдержала огненного взгляда блестящих темно-карих, почти черных глаз. Покраснев, она уже хотела было скользнуть обратно в хижину, но ее остановил и привел в себя вопрос незнакомца.
— Ты живешь здесь? — спросил он низким, но не грубым голосом, звучавшим, как струна.
Лидушка до сих пор не слышала такого голоса: ни «дядюшка», ни Ванек, ни один мужчина в селе не говорили так. Да, это он только что пел ту чудесную песню.
— Нет, я живу наверху, в усадьбе. — Последние слова она невольно произнесла отрывисто и гордо.
Незнакомец усмехнулся, обнажив белые, как снег, ровные зубы.
— Знаю, «На скале», — сказал он.
— Да, «На скале», а ты откуда знаешь?
— Цимбалы оттуда.
— Как ты узнал? Незнакомец мрачно ответил:
— Я видел их, они висели там на стене.
— А что же я тебя там не видела? Но ты так хорошо играешь и поешь! Сыграй и спой еще что-нибудь.
Юноша пристально посмотрел на нее. И снова Лидушка отвела глаза. Но когда она опять взглянула на него, он уже положил цимбалы на колени и, как-то странно усмехаясь, ударил по струнам.
Как мелькали палочки по струнам! Цимбалы рокотали, ликовали, резвились; задорная, веселая мелодия разносилась вокруг, как бы желая вовлечь всю природу в веселый хоровод. Мелодия искрилась, звуки переливались, темп все убыстрялся, пока буйный рейдовак1 не оборвался на высокой ноте.
Прижав пальцами струны, музыкант посмотрел на Лидушку; вновь на его губах мелькнула и исчезла улыбка.
По лицу красивой девушки было видно, что веселая, бравурная музыка не произвела на нее впечатления; в ее ушах все еще звучала проникновенная, благоговейная песня. Серьезно и даже сурово смотрела она на странного музыканта.
— Понравилось тебе? — спросил он.
— Почему ты сыграл танец? Ведь вначале… — Она не договорила, догадавшись, что он нарочно, чтобы подразнить ее, выбрал буйную мелодию танца. Она не хотела повторять своей просьбы и поэтому замолчала. Незнакомец смотрел на нее, но в его взгляде уже не было прежнего недружелюбия; медленно отвернувшись, он взялся за палочки.
Струны вздрогнули, издали низкий звук, и полилась музыка. Казалось, это были не те цимбалы, не тот музыкант; в ясном воздухе чудесного уголка зазвучал негромкий приятный мужской голос:
Окончив песню, незнакомец провел рукою по лбу и встал. Лицо его было серьезно, даже печально.
— Ты заметила, что на цимбалах в правом уголке наверху стоит буква «С»?
— Да, конечно, это означает «Скалаки», цимбалы принадлежали им.
— Гм, Скалаки, Скалаки! — как бы припоминая, повторял юноша. — Мне приходилось слышать это имя; кажется, один из них чуть не убил камердинера из замка. Да, да, и поэтому они должны были бежать отсюда, знаю, знаю.
— Убить? Пожалуй, нет, он только хотел проучить камердинера, ведь тот издевался над ними.
— Говорят, они были непокорные.
— А если бы тебя кто-нибудь стал мучить, разве бы ты не защищался? Они, бедняги, многое пережили, что-то теперь с ними?
Поделиться книгой: