Игрок 1. Что с нами будет?

Люк внимательно посмотрел на нее:

— У вас весьма нестандартное мышление.

— Мой врач говорит, у меня наблюдаются множественные аномалии структур головного мозга, чем и объясняются некоторые специфические особенности моей личности.

— Неужели?!

— Но то, что мы называем «личностью», на самом деле есть результат полифакториального генетического процесса. Моя личность определяется не только одними структурными аномалиями мозга.

— Да, наверное.

— Плюс к тому у меня ярко выраженная прозопагнозия, то есть неспособность распознавать лица. Поэтому, кстати, я не могу видеть формы предметов в других предметах, например — лица и фигурки животных в форме облаков.

— Правда?

— У меня также отсутствуют субъективные качества типа чувства юмора, иронии и… — Тут Рейчел вспомнила, чему их учили на занятиях по социальной адаптации: людям нравится, когда ими интересуются и поощряют рассказывать о себе. И если кто-то задал вам вопрос, ему будет приятно, если потом вы его тоже о чем-нибудь спросите. К тому же подробное перечисление всех ее мозговых нарушений могло бы занять четверть часа, если не больше. Поэтому она умолкла на полуслове и спросила Люка:

— А у вас, Люк? У вас возникали сегодня какие-то новые интересные мысли?

— Да, возникали. Утратив веру, я искал, чем заполнить ту внутреннюю пустоту, что от нее осталась, и решил, что все, что мне нужно от жизни, — это нравиться людям. Или чтобы они мне завидовали — чтобы каждому сразу хотелось либо со мной подружиться, либо быть на моем месте, потому что я так интересно и ярко живу. Но вот незадача: всю жизнь я пытался добиться того, чтобы нравиться людям, но, по-моему, так этого и не добился. И похоже, вообще ничего не добился. Во всяком случае, ничего такого, чему можно было бы позавидовать. И какой тогда смысл в этих двух самых заветных желаниях?

Рейчел смотрела на Люка в упор. Теперь она была абсолютно уверена, что в его голосе звучит горечь. Она решила вернуться к своей основной задаче, а именно — к поискам подходящего отца для ребенка.

— Я вижу, у вас с собой много денег, — сказала она. — У вас их всегда много?

Люк выплюнул кубик льда, который гонял во рту.

— Я их украл.

— Правда?

— Да. Ограбил церковную кассу. В смысле банковский счет моей церкви.

— Ясно, — сказала Рейчел. — Значит ли это, что теперь вы богач?

Игрок 1

Спиртные напитки и смех. Но что будет потом? У человека — душа, у машины — призрак. Я, Игрок 1, на самом деле скорее призрак, чем душа, но это еще под вопросом. И прояснится, когда я сюда доберусь. Также многое будет зависеть от того, как это произойдет.

Но сейчас нам важнее узнать, что будет дальше. Дальше — в этой истории. А будет вот что: Рик смешает для Карен «Сингапурский слинг», и она его выпьет. Рик, ставший богаче на сорок пять долларов, вспомнит слова из рекламной брошюрки курса активного управления собственной жизнью по системе Лесли Фримонта: «В каждый миг нашей жизни мы достигаем какой-нибудь цели. В каждый миг нашей жизни мы пересекаем финишную черту, и небеса ликуют, подбадривают нас к новым победам, к новым рывкам вперед. Все, что мы делаем — переходим ли улицу, чистим ли яблоко или смотрим на часы, — это мы принимаем лавровый венок под грохот восторженных аплодисментов. Вселенная хочет, чтобы мы победили. Вселенная делает все, чтобы мы победили, даже когда мы проигрываем». А потом Рик увидит, как в бар входит невзрачный мужчина в жутких темных очках, этак небрежно подруливает к Карен, кладет руку ей на бедро и говорит: «Ну, здравствуй, золотце. Я Уоррен».

Люк отлучится в уборную, и Рейчел погрузится в свои мысли. Она задумается о бессчетных планетах, разбросанных по всей вселенной — о тех планетах, где наверняка тоже есть жизнь. Наверное, все-таки углеродная. Хотя кто знает? И в бесконечной вселенной наверняка есть и другие разумные формы жизни, причем внешне эти инопланетные разумные существа скорее всего не похожи на людей. Совсем не похожи. На втором месте после человека самое умное животное на Земле — новокаледонский ворон. Если бы эти вороны жили дольше — и будь у них руки, как у Дональда Дака, — у человечества не было бы никаких шансов. Но если два разных, но в равной степени разумных биологических вида могут сосуществовать на одной планете, только представьте, что может происходить на других планетах. Не исключено, что есть целые планеты, существующие, как единый организм, наподобие солнышка у телепузиков — или планеты бескрайних лугов, чьи травинки все вместе образуют единое существо. И какие-то из этих разнообразных форм жизни наверняка обладают способностью ощущать. Обладают способностью к самосознанию. Рейчел задумается о том, что, возможно, ей было бы лучше с этими инопланетными формами жизни. Может быть, с ними она была бы гораздо счастливее, чем с людьми. Она скажет об этом Люку, когда тот вернется из туалета. И Люк ей ответит: «Хорошо, хорошо. Но мне хотелось бы знать, есть ли у этих инопланетян какой-нибудь эквивалент свободы воли? И какое у них восприятие времени? Отличается оно от нашего или нет? И самое главное: как они зарабатывают на жизнь?»

А потом по телевизору передадут важное сообщение. И придет Лесли Фримонт. И будет сделана фотография. А чуть позже будет стрельба. И кровь, и огонь, и столпы дыма.

Час второй

Ваши лучшие годы еще впереди

Карен

Похоже, ее интернет-свидание накрывается тем самым местом стремительно и неотвратимо. Карен сразу же выбивает из колеи несоответствие между Уорреном на фотографиях (на тех двух снимках, что он ей прислал, он был чем-то похож на ведущего телеигры в облаке легкого аромата «Олд Спайса») и Уорреном в реальной жизни (этакий коротышка с замашками записного плейбоя, в летных очках, придающих ему сходство с насильником-рецидивистом). А потом он подходит и прямо так с ходу кладет слегка влажную руку ей на бедро. Карен раздражает подобная фамильярность. И его первая фраза тоже раздражает: «Ну, здравствуй, золотце. Я Уоррен». Улыбка Уоррена — свидания с которым Карен ждала с таким нетерпением — напоминает вкрадчивую улыбочку беспринципного политикана, который доподлинно знает, что тела в багажнике автомобиля и вправду мертвы. Карен старается изобразить на лице подходящее случаю радостное выражение, но почти против воли отключается от происходящего и превращается в бестелесного духа, который как бы парит над ее физической оболочкой и наблюдает за тем, как Уоррен заказывает себе выпить и обращается к ней, к ее телу, сидящему на табурете у барной стойки:

— Ничего себе так коктейль-барчик. Здесь у всех такой вид, словно они принимают участие в программе защиты и перемещения свидетелей.

На что Карен отвечает (назидательным тоном, который ужасно не нравится ей самой и непонятно откуда берется):

— Ой, да ладно. Всем известно, что программа защиты свидетелей — это обман.

— Обман? Это как?

— ФБР разбирается с ними просто: человека пристреливают, тело закапывают. Если это семья, тогда уничтожают всю семью. Тот факт, что свидетели исчезают бесследно и никто о них больше не слышит, говорит об успехе программы.

— Прикольно, — говорит Уоррен. — Мне нравится. Ты мне нравишься.

По крайней мере Карен можно не беспокоиться, что Уоррен окажется каким-нибудь психом. Она повидала немало психически неустойчивых пациентов, проходивших через ее приемную, и теперь уже может диагностировать большинство отклонений просто по тому, как реагируют люди, когда им дают ручку, чтобы заполнить бланк. Параноики нервно подскакивают; депрессивные очень внимательно смотрят на ручку; люди на плотном медикаментозном лечении выдают целый поток сознания с резкой критикой выданной им пишущей принадлежности. Если же человек просто берет ручку и использует ее по назначению, то скорее всего больше он к психиатру не обратится. Уоррен, может быть, и сомнительный тип, но без каких-либо клинических патологий. Непонятно, с какой стати Карен задумывается о том, подходят ли они с Уорреном друг другу. Может, она — не его уровня женщина. Или он — не ее уровня мужчина. Уоррен, похоже, из тех людей, которые берут у тебя на день машину, а потом возвращают с царапинами и вмятинами и даже не извиняются — и хорошо, если сиденья будут чистыми, а не в пятнах, против которых бессилен даже самый убийственный пятновыводитель. Примерно такие же ощущения, как сейчас, бывали у Карен с похмелья, когда полночи сидишь на eBay, тихо пьешь за компом, а наутро тебя мутит, и голова, как чугунная, и тебе неприятно, и стыдно за себя. Что вообще на меня нашло?! Сорвалась с места, пролетела полстраны, чтобы встретиться с человеком, которого знаю всего две недели и только по Интернету, по переписке и двум беззастенчиво отфотошопленным фоткам?! Если это вообще его фотки.

Карен пытается пошутить:

— Как-то неловко у нас получается. Не наловчились мы что-то…

— Неловко обычно бывает чуть позже, — говорит Уоррен, а потом, спохватившись, быстро добавляет: — Я вообще-то не часто вот так вот встречаюсь.

— И сколько раз ты уже так встречался?

Зрачки Уоррена сжались, как сфинктеры.

— Только с тобой, золотце.

Золотце? Это еще что за новости?

По телевизору показывают сюжет из Северной Каролины. Религиозные экстремисты протестуют против Хэллоуина. У Карен вдруг возникает странное чувство, как будто она, принарядившись для встречи с Уорреном, на самом деле надела карнавальный костюм. Костюм самой себя в Хэллоуин-варианте. Кстати, неплохая идея для тематической вечеринки: «Все приходят в хэллоуинских костюмах самих себя». Она высказывает эти мысли Уоррену, и тот слегка напрягается. Явный признак, что он не любит абстрактные разговоры.

— Что значит, в хэллоуинских костюмах самих себя?

— Ну, когда ты выбираешь в качестве хэллоуинского персонажа себя самого, только в сильно преувеличенном виде.

— Не понимаю.

— Ну, смотришь на свой гардероб, на свою прическу и одеваешься так же, только утрируешь все до предела. Наверное, можно сказать, одеваешься, как карикатура на себя самого. Как эти нелицеприятные куклы, изображающие известных политиков в том британском телешоу. — Она задумчиво умолкает. — Ладно, забудь.

Уоррену подают виски, и Карен продолжает:

— Думаю, если бы людям хватало мужества, они бы все время ходили в своих хэллоуинских костюмах. И это как минимум помогало бы им заводить больше друзей. И гораздо быстрее. Типа: «Эй, я тоже прикалываюсь по тогам!» Или: «„Звездный путь“? Обожаю этот сериал!» Костюмы действовали бы, как фильтры. Отбирали бы людей, которые скорее всего были бы нам интересны и могли бы нам понравиться.

Уоррен поднимает стакан, не давая Карен закончить мысль, и говорит с сальной ухмылкой:

— За нас.

За нас?! О Боже.

Мысленно Уоррен уже завалил Карен в постель, и хотя каждому хочется быть привлекательным и желанным, Карен вдруг понимает, что вдохновляющее ощущение собственной сексапильности, которое она испытывала в самолете, было не более чем проявлением ее новой роли в качестве приманки для неудачников. Она смотрит на Рика, который сейчас разговаривает с тем, другим парнем, производящим впечатление совершенно отчаявшегося человека. Привлекательность Рика как-то резко выросла в ее глазах. Карен неловко и даже немножечко стыдно за себя, что она сидит с Уорреном. Как будто она по рассеянности села не за тот столик в школьной столовой.

— Как долетела? — интересуется Уоррен.

— Хорошо. Нормально. Спасибо.

Разговор явно не клеится. Они с Уорреном утыкаются в телеэкран, где бегущей строкой идут новости. Карен уже поняла, что эта встреча не станет историей со счастливым концом — или пусть даже историей с несчастливым концом. Это будет всего лишь очередной эпизод в ее жизни, еще одно пятнышко на стене, которое невозможно соединить с другими пятнышками, чтобы получилась красивая линия, исполненная хоть какого-то смысла. У Карен возникает странное ощущение, будто она оказалась в документальном сюжете на канале «Дискавери»: антилопы гну у водопоя. Закадровый голос сообщает зрителям, что в отличие от человеческой жизни жизнь антилопы гну отнюдь не обязана быть историей с интересным сюжетом. Антилопы гну — вот же счастливые твари! — просто живут на Земле и прекрасно справляются с этой задачей. Как, впрочем, и все остальные живые существа на этой планете, за исключением человека.

По телевизору передают новостной сюжет о наводнении в каком-то маленьком городке на Среднем Западе. Люди сидят на крыше дома, жарят мясо в шашлычнице, улыбаются и машут руками пролетающим над ними вертолетам службы теленовостей. Карен вдруг понимает, что жутко завидует эти людям: у них в жизни что-то произошло. Хотя бы какие-то перемены. А вот с ней никогда ничего не происходит. В ее жизни нет никаких перемен. Она бы сама с радостью все изменила, но не знает, с чего начать. Она чувствует себя не живым человеком, а муляжом человека. Время проходит так быстро, ошибки копятся, копятся, копятся — и однажды ты понимаешь, что все неправильно; что ты живешь вовсе не так, как хотел.

— Уоррен, а у тебя бывает такое чувство, что твоя жизнь — история?

Уоррен заметно напрягается.

— В каком смысле история?

— Ну, не в смысле наука о прошлом, а в смысле история, как в книжке.

— Нет. Да. Не знаю. Наверное, все-таки да. А что?

— Да так, ничего. Просто мне кажется, что в моей жизни историй уже не будет.

Карен надеялась, что обстановка в коктейль-баре поможет ей раскрепоститься; что, если у них с Уорреном получится открытый, правдивый, искренний разговор, это поможет им сблизиться, в том числе — и в эротическом смысле. Но на деле все получалось иначе. Идеи и мысли, которые Карен так долго в себе подавляла, а теперь все же решилась высказать вслух, не находят вообще никакого отклика. И это ее раздражает.

Уоррен заказывает еще виски и смотрит новостной сюжет о маленьком метеорите, упавшем в Шотландии. Карен думает о Кейси, своей уже почти взрослой пятнадцатилетней дочери. В прошлом месяце Кейси вдруг объявила за завтраком: «4 декабря 65 370 112 года Земля столкнется с огромным метеоритом, и все живое погибнет». Карен попыталась представить себе 65 370 112 год, но у нее закружилась голова. И все же когда-нибудь он наступит, так же неотвратимо и определенно, как неизбежная стопка рекламных газет, возникающая у нее на крыльце раз в две недели.

Кейси описала Карен следующий ледниковый период, когда «все покроется слоем льда, таким толстым и тяжеленным, что он проломит земную кору, и магма вырвется на поверхность. Расплавленный никель, боксит, настуран. Когда это случится, вода в морях и океанах обратится в пар. И все живое погибнет». Откуда у Кейси эта нездоровая тяга ко всяким ужасам и катастрофам? Карен никогда не забудет тот день, год назад, когда они с Кейси зашли в магазине в мясной отдел и дочка внезапно спросила, можно ли здесь купить пинту крови. Карен, каким-то чудом сдержавшись и не психанув, спокойно спросила, зачем Кейси могла бы понадобиться пинта крови, и та сказала, что они с подружками хотят придумать какой-нибудь ритуал.

— Какой ритуал?

— Не знаю. Что-нибудь жуткое.

— С ритуалами следует быть осторожнее, Кейси.

— Спасибо за ценный совет.

— Нет, я серьезно. Иногда ритуалы открывают такие двери, которые потом уже не закрыть, как ни старайся. И я сейчас говорю не только об общении с духами на спиритических сеансах, а вообще о любом ритуале.

— Да?

В кои-то веки Кейси пустила Карен в свой мир. И Карен не опозорилась — даже, можно сказать, набрала дополнительные очки за то, что вовремя прикусила язык и не упомянула о церемонии бракосочетания наряду с ритуалами вызова духов.

Карен уже допивает коктейль и понимает, что хочет еще. Но Рик возится с генератором льда в дальнем конце зала. Карен хочется, чтобы он поскорее вернулся за стойку и сказал что-нибудь, что поднимет ей настроение. И смешал ей второй коктейль. Может быть, если выпить еще, станет хоть чуточку повеселее. Карен вспоминает, как буквально за несколько дней до того, как Кевин объявил ей о том, что хочет развода, она спросила у мужа, почему он так сильно пьет. Он сказал, что пытается что-то забыть, но сам не знает что именно. Кевина тогда уволили с работы, и у него в голове что-то сдвинулось: там как будто открылась темная, пугающая дыра, какая-то червоточина в мозгу. Он угрюмо предсказывал мрачное капиталистическое будущее, в котором все человечество сидит в тюрьме. Каждый — в своей одиночной камере. И только и делает целыми днями, что совершает покупки в онлайновых магазинах.

Следующая новость по телевизору — сюжет о раке. Карен использует эту возможность, чтобы оживить разговор с Уорреном:

— Знаешь, рак возникает у нас постоянно, просто наш организм с ним справляется, так что мы даже не знаем, что у нас что-то такое было. То, что мы называем «раком», — это уже наиболее тяжелые случаи, с которыми наш организм не справляется сам.

— Да ну?

— Интересно, да?

Карен и сама понимает, что ее «интересные факты о раке» смотрелись бы намного лучше в виде строчек из электронного письма; произнесенные вслух, они звучат как-то натянуто и совершенно не к месту. В жизни многое зависит от интонации: то, что мы слышим у себя в голове, часто значительно отличается от того, что мы пишем или произносим вслух. И еще Карен бесит ее собственная привычка изображать из себя участника викторины «Своя игра», когда она нервничает и волнуется. Но она все равно продолжает:

— А ОРВИ, грипп и другие вирусные заболевания, они даже в чем-то полезны. Они тренируют наш организм, чтобы он успешнее боролся с раком. Знаешь, как говорят: «Не болел в жизни ни разу, а потом взял и помер»? Люди, которые часто болеют гриппом, по статистике живут дольше. Это научный факт.

О Боже. Я действительно так сказала: «Это научный факт»?

Уоррен не слушает. Он весь там, в телевизоре. Карен уже поняла, что у них ничего не получится. Ей совершенно не хочется, чтобы он остался. Даже наоборот. Но если он соберется уйти, она хочет сама диктовать условия. Чтобы выйти из ситуации без эмоциональных потерь, ей нужно почувствовать, что она контролирует происходящее. И Карен вбивает последний гвоздь в гроб ее неудавшегося свидания:

— Уоррен, а если бы ты участвовал в «Своей игре», какие бы ты предпочел темы вопросов?

Уоррен бормочет себе под нос:

— О Боже. Любишь ты поговорить.

Жизнь Карен совсем не похожа на увлекательную историю. Это она уже поняла. Быть может, стремление воспринимать свою жизнь как историю — это не более чем сентиментальный остаток, пережиток эпохи голливудских студий, затихающий отголосок общества, в котором периодические печатные издания процветали на обильных доходах от рекламы; бледный отзвук многочисленных книжных клубов для интеллектуалов из среднего класса, читавших по большей части только отрывки из книг, но зато мастерски делавших вид, что они много знают и умевших при случае блеснуть эрудицией.

Карен давно замечала, что нынешним молодым людям как будто уже все равно, похожа их жизнь на историю или нет. Например, Кейси. Или тому юному извращенцу в сегодняшнем самолете. Ему даже и в голову не придет воспринимать свою жизнь как историю. Для него это было бы то же самое, что сравнить свою жизнь с жизнью морского огурца. А на кой ему сдался морской огурец? И этот мальчик, и Кейси — они живут в мире скриншотов, счетчиков обращения к веб-страницам и точно подсчитанного количества друзей и врагов. Для этого юного извращенца Карен — не более чем прикол, приключившийся в самолете: сексапильная тетенька, показавшая ему средний палец. Карен знает, что ее фотография уже, вероятно, висит на Facebook’е и про нее там написали что-нибудь вроде: «тетенька явно матерая педофилка». И можно даже не сомневаться, что этот парнишка из самолета не пожалел бы Карен, если бы увидел ее в коктейль-баре на неудачном интернет-свидании, раздосадованную, раздраженную, с осыпающимся макияжем в уголках глаз — крошащимся, как пирамиды под действием неумолимого времени, так что всякая иллюзия юности исчезает бесследно. Куда ушли все прожитые годы? Что происходит с истраченным временем? Может быть, существует какое-то место типа огромной мусорной свалки для времени, отслужившего свой срок? Или оно низвергается, как вода Ниагарского водопада, и течет себе дальше, но уже без нас? А может, оно испаряется и превращается в дождь — и все начинается сначала?

Карен так странно ощущать себя личностью без истории. И ведь она не одна такая. В ее возрасте многие люди вдруг понимают, что все в жизни застопорилось и нет никакого двигателя сюжета, который дал бы толчок к развитию действия. Раньше Карен хотя бы могла делать вид, что у нее есть какая-то роль в этой жизни. Могла придумать себе персонажа, например, для поучительной истории о развале семьи: одинокая разведенная женщина, которая прекрасно справляется самостоятельно и будет покруче иного мужика, которая… Карен даже не знает, что тут можно еще добавить. Которая делает оригинальные скворечники из номерных знаков автомобилей. Которая не совершила вообще ничего выдающегося и уже вряд ли что-нибудь совершит, а просто будет и дальше вычеркивать год за годом из календарика жизни, пока наука, генетика, питание и собственные судьбоносные решения не дадут общий сбой, на чем все и закончится.

Уоррен в этих жутких очках, придающих ему сходство с насильником-рецидивистом, сидит, уткнувшись в экран телевизора. Карен смотрит на Уоррена и размышляет, что, может быть, он не такой уж плохой. Нет, Боженька, миленький, нет. Неужели все это происходит на самом деле?! Карен вдруг становится стыдно за ту себя, которая так завелась из-за этого человека, грубоватого и вульгарного даже в письмах, но все равно на удивление привлекательного. Ведь что-то же заставило ее взять билет на самолет и примчаться на встречу с Уорреном в этот бар в 2500 километрах от дома. В сетевом общении он был просто неотразим. Ей представлялось, что он прикоснется к ней — к этому телу, истосковавшемуся по объятиям, — нежно и бережно и в то же время спокойно, со знанием дела, как будто в банке ему выдали крупную сумму двадцатками, и он пересчитывает банкноты.

Уоррен водил пальцем по краю стакана. Рик вернулся за стойку и, к удивлению Карен, подал ей коктейль. Уже второй за сегодня.

Уоррен спросил:

— Ну как, полегчало?

И как ни странно, ей действительно полегчало.

И тут Уоррен вдруг заорал:

— Боже, нефть поднялась! 250 долларов за баррель!

Уоррен и Карен, как завороженные, уставились в телевизор. Новостную программу прервали на экстренный выпуск. Судя по картинке, представителей ОПЕК, собравшихся на ежегодную встречу, срочно эвакуировали из отеля в Сан-Паулу после какого-то мощного взрыва. Снизу бегущей строкой шло сообщение о ценах на легкую сырую нефть: 251,16 доллара США за баррель.

— Ни черта себе, — выдохнул Уоррен. — Все, как он и предсказывал.

Рик удивленно взглянул на Карен:

— Что предсказывал? Кто?

— Хуберт предсказывал.

— Какой Хуберт?