Помоги проекту - поделись книгой:
Он поцеловал ее, на лидийский лад, и направился к двери.
— Мне кажется, ты бросаешь меня.
— Пожалуй, совсем ненадолго, пока ты меня к этому вынуждаешь, — сказал Мерфи.
— Навек и навсегда.
— О нет, — сказал он, — максимум совсем ненадолго. Если б навек и навсегда, я б забрал кресло. — Он пошарил в кармане, желая убедиться, при нем ли Сук. При нем. Он пошел.
Она была слишком не одета, чтобы проводить его до порога, — пришлось довольствоваться тем, что она встала на стул и высунула голову в окно. Она начала недоумевать, отчего он не показывается, когда он вновь вошел в комнату.
— Разве утром не должно было быть никакой казни? — спросил он.
— В воскресенье никогда не бывает, — сказала Селия.
Он в отчаянии хлопнул себя по голове, покачал ею и снова ушел. Он прекрасно знал, что было воскресенье, это непременно должно было быть воскресенье, и все же он продолжал считать это пятницей, днем казни, любви и поста.
Она видела из окна, как он в нерешительности стоял у калитки, опустив голову на распорку плеч, придерживая пальто у талии спереди и сзади, как будто окаменел в разгаре хорнпайпа[60]. Некоторое время спустя он двинулся в сторону Йорк-роуд, но через несколько шагов остановился и стал, прислонившись к решетке и схватившись рукой за шейку зубца ограды у своей головы, в позе человека, опирающегося на посох.
Когда все другие подробности его ухода стерлись у нее в душе, она в самые неожиданные моменты продолжала, хотелось ей того или нет, видеть эту руку, зажавшую зубец решетки, разжимающиеся и сжимающиеся пальцы, над его темной головой.
С шипением он пошел в обратную сторону. Селия подумала, что он возвращается за чем-то, что-то забыл, но нет. Когда он миновал дверь, направляясь в Пентонвилль, она окликнула его и сказала «до свидания». Он не слышал ее. Он шипел.
Его фигура вызвала столько насмешек у ватаги мальчишек, игравших на дороге в футбол, что они прекратили игру. Долго после того, как ее глаза уже потеряли его из виду, она все еще видела его сквозь увеличительное стекло их пародии.
Он не вернулся ни в тот вечер, ни на следующий, ни на следующий. В понедельник мисс Кэрридж спросила, где он.
— Уехал по делам, — сказала Селия.
Во вторник мисс Кэрридж спросила, когда она ожидает его возвращения.
— Со дня на день, — сказала Селия.
В среду мисс Кэрридж получила новую партию образцов и принесла чай.
— Садитесь, пожалуйста, — сказала Селия.
— С большим удовольствием, — сказала мисс Кэрридж. Возможно, так оно и было. — У вас какие-нибудь неприятности? — сказала мисс Кэрридж, чья отзывчивость не останавливалась ни перед чем, исключая подаяние. — Вам, конечно, лучше знать свои дела, но я слышу, как вы ходите всю вторую половину дня, совсем как старикан, упокой его душу всемогущий Боже, перед тем, как его забрали от нас.
Это поразительное употребление пассивной формы не проистекало из каких-то фаталистических представлений в душе мисс Кэрридж, но из убеждения, которого, по ее понятию, она должна была придерживаться как домовладелица и повторять как можно чаще, что старикан перерезал себе глотку нечаянно.
— О нет, — сказала Селия, — никаких особых неприятностей.
— Ах, что же, у всех у нас свои неприятности, — сказала мисс Кэрридж со вздохом, желая, чтобы ее собственные были не столь сокрушительными.
— Расскажите мне про старика, — сказала Селия.
История, которую могла рассказать мисс Кэрридж, была очень жалостная и нудная. Некоторое оживление внесла в нее ее реконструкция сцены смерти, когда воображение мисс Кэрридж взмыло на крыльях, одолженных ее алчностью.
— Он достает бритву, собираясь побриться, как он это всегда делал, около полудня. — Ложь. Старик брился раз в неделю, и притом ночью, самое последнее, что он делал за день. — Это я знаю точно, потому что нашла на кухонном столе кисточку с выдавленным на нее кремом. — Ложь. — Он идет, чтобы положить тюбик на место, перед тем, как намылиться, идет через всю комнату с бритвой в руке, завинчивая крышку тюбика. Роняет крышку, бросает тюбик на кровать и опускается на пол. Я нашла тюбик на кровати, а крышку под кроватью. — Куча лжи. — Он ползает по полу с открытой бритвой в руке, и вдруг у него начинается приступ нервоза. — Было произнесено по аналогии с «навоза». — Когда он только появился здесь, он сказал мне, что у него в любую минуту может сделаться припадок, в этом году у него уже было два, один во вторник на Масленой неделе, другой — в день ежегодных скачек в Эпсоме. Это вот я знаю. — Все ложь. — Он падает на лицо, под ним бритва, жжжиииггг! — Она подкрепила звукоподражание пантомимой. — Чего еще ждать?
Но Селия не для того натравила мисс Кэрридж на старикана. Вид у нее был довольный, она ждала.
— Что я хочу сказать, — сказала мисс Кэрридж, — и что я сказала следователю, это вот что. Человек не вносит в один день авансом месячную плату за квартиру, а на следующий день кончает с собой. Это неестественно. — Она действительно убедила себя этим доводом. — Так вот, если бы за ним была задолженность, я бы совсем не была уверена!
Селия согласилась, что быть должным мисс Кэрридж за квартиру было бы жутким делом.
— Что сказали на следствии? — сказала Селия.
— Felo-de-se[61], — сказала мисс Кэрридж с гневом и презрением, — и ославили комнату на весь Ислингтон. Бог знает, когда я отделаюсь от этого дурного имени.
Совсем как мистер Келли.
Здесь наконец-то была та лазейка, которой дожидалась Селия. Тот факт, что ее открыла не она, а мисс Кэрридж, придавал тому, что она собиралась предложить, вид чуть ли не благодеяния.
Они с Мерфи перейдут наверх, освободив свою комнату, не вызывавшую никаких зловещих ассоциаций, так что ее можно будет сдать.
— Мое дорогое дитя! — воскликнула мисс Кэрридж и осеклась, ожидая подвоха.
Они готовы платить только за комнату сумму, которую старикан платил за комнату и стол, что получалось на десять шиллингов в месяц меньше, чем они платили в настоящее время, что мисс Кэрридж имела глупость открыть в порыве сентиментальной откровенности. Комната была маловата для двоих, но мистер Мерфи предполагал быть чаще в отлучке, чем прежде, и они были бы рады кое-что сэкономить.
— Ха! — сказала мисс Кэрридж. — Сэкономить? Должна ли я тогда понять, что вы полагаете, будто я буду посылать мистеру Куигли тот же счет и отдавать вам десять монет?
— За вычетом положенных комиссионных, как обычно, — сказала Селия.
— Это в высшей степени оскорбительно, — сказала мисс Кэрридж, ломая голову над тем, как сделать это менее оскорбительным.
— В каком смысле? — сказала Селия. — Мистер Куигли нисколько от этого не пострадает. Вы жертва обстоятельств. Вам нужно жить. Вы делаете одолжение нам, мы делаем одолжение вам.
Объединение с Мерфи притупило профессиональные способности Селии убеждать. Что оживило их сейчас — это не желание преуспеть в переговорах с мисс Кэрридж в том отношении, в котором он потерпел поражение, а неодолимое стремление оказаться в комнате старикана.
— Возможно, это так, — сказала мисс Кэрридж, — но тут дело в принципе, дело в принципе. — Ее лицо приняло выражение глубокой сосредоточенности, почти муки. На то, чтобы примирить принцип подобной трансакции с ее представлением о честности, требовалось немного времени, коротенькая молитва и, возможно, даже медитация.
— Я должна пойти и испросить совета, — сказала она.
После приличного промежутка времени, требуемого для тщательного самоанализа, в течение которого Селия укладывала вещи, мисс Кэрридж вернулась — лицо ее было безмятежно. Оставалось всего одно маленькое дело, которое нужно было урегулировать до того, как мог начаться процесс взаимной помощи, а именно точное значение «комиссионных, как обычно».
— Десять процентов, — сказала Селия.
— Двенадцать с половиной, — сказала мисс Кэрридж.
— Очень хорошо, — сказала Селия. — Я не могу торговаться.
— Я тоже, — сказала мисс Кэрридж.
— Если вы справитесь с теми двумя чемоданами, — сказала Селия, — я смогу справиться с креслом.
— Это все, что у вас есть? — сказала мисс Кэрридж с презрением. Ее раздражало, что Селия принимала как должное божественную снисходительность.
— Все, — сказала Селия.
Комната старика была вполовину меньше, чем их, вполовину ниже, вдвое светлее. Стены и линолеум были такие же. Кровать была крошечная. Мисс Кэрридж не могла себе представить, как они вообще собираются на ней помещаться вдвоем. Когда оно не подогревалось алчностью, воображение мисс Кэрридж было из разряда слабейших.
— Клянусь, не хотела бы я спать в ней вдвоем, — сказала она.
Селия открыла окно.
— Я полагаю, мистер Мерфи будет подолгу бывать в отлучке, — сказала она.
— Ах, что же, — сказала мисс Кэрридж, — у всех у нас свои неприятности.
Селия распаковала свой чемодан, но не трогала чемодана Мерфи. День клонился к вечеру. Она сбросила с себя одежду и села в кресло-качалку. Теперь тишина над головой была другой тишиной, не давящей. Тишиной не безвоздушного пространства, а заполненного, не сделанного вдоха, а неподвижного воздуха. Неба. Она закрыла глаза и в душе пребывала с Мерфи, мистером Келли, клиентами, своими родителями, с другими людьми, с самой собой, когда она была девочкой, малым ребенком, младенцем. В клеточке своей души, щипля паклю своей истории. Потом это кончилось, дни, и места, и вещи, и люди — все раскрутилось и развеялось, она лежала, и у нее не было никакой истории.
Ощущение было необыкновенно приятное. Мерфи не вернулся, чтобы сократить его время.
Порядок, введенный Пенелопой, был подорван, на следующий день и на следующий за следующим это повторилось снова, вновь ее жизнь разматывалась виток за витком, подобно растрепанной бечевке, прежде чем она могла улечься в райской невинности дней, мест, вещей и людей. Мерфи не вернулся, чтобы изгнать ее оттуда.
На следующий день была (если наши расчеты верны) суббота, и мисс Кэрридж объявила, что придут убирать большую комнату и могут также убрать заодно и комнату старикана. Обе они по-прежнему считали и называли комнату наверху комнатой старикана. Пока уборщица будет там возиться, Селия может подождать внизу, в большой комнате.
— Или, если предпочитаете, со мной, на нижнем этаже, — сказала мисс Кэрридж жалким, робким голосом.
— Вы очень добры, — сказала Селия.
— Я очень рада, — сказала мисс Кэрридж.
— Но думаю, мне следовало бы пойти пройтись, — сказала Селия. Она не выходила из дому более двух недель.
— Как вам угодно, — сказала мисс Кэрридж.
На ступеньках дома Селия, уходя, встретила прибывшую уборщицу. Селия отправилась в сторону Пентонвилля той особой развязной походкой, которой нельзя было скрыть. Уборщица долго смотрела ей вслед, широким движением вытерла нос со словами, хотя не было никого, кто мог бы их слышать:
— Отличная работа, если сможешь ее получить.
Ее путь был ясен: Круглый пруд. У нее было сильное искушение вновь навестить Уэст-Бромптон, пройтись своим привычным маршрутом при свете дня. Постоять снова на углу Креморн-роуд и Стэдиум-стрит, увидеть на реке баржи с макулатурой и трубы, склонявшиеся перед мостами, но она подавила его. Это еще успеется. С запада дул хороший ветерок, она пойдет и посмотрит, как мистер Келли запускает своего змея.
Она поехала на метро по линии Пикадилли, от Каледониан-роуд до Гайд-Парк-Корнер и прошла вдоль газона к северу от Серпентина. Каждый листок, прежде чем лечь вместе с другими, получал во время падения доступ к новой жизни, внезапное неистовство свободы от соприкосновения с землей. Она собиралась перейти реку по мосту Ренни и войти в Кенсингтонский парк через какие-то из ворот с восточной стороны, но, вспомнив о георгинах у ворот Виктории, передумала и подалась вправо, вокруг травматологического пункта Королевского гуманного общества, войдя с севера.
Под деревом в Кокпите стоял Купер, как он стоял здесь — если только не лежал — весь день и каждый день, с тех пор как вернулся в Лондон с Уайли и мисс Кунихан. Он узнал проходившую мимо своей походкой Селию. Он позволил ей пройти далеко вперед и затем последовал за ней, походкой более вымученной, чем когда-либо, так как он заставлял себя сохранять дистанцию. Он, что поделаешь, неизменно нагонял ее, и ему приходилось то и дело останавливаться, чтобы дать ей возможность уйти вперед. Она долго стояла перед георгинами, затем вошла в парк рядом с фонтанами. Она выбрала дорожку, ведущую прямо к Круглому пруду, обошла его кругом по часовой стрелке и села на скамейку с западной стороны, спиной к дворцу и ветру, неподалеку от того места, где запускали змеев, но не слишком близко. Она хотела видеть мистера Келли, но не хотела, чтобы он ее видел. Пока что нет.
Змеев запускало несколько стариков, большинство из них она узнала, поскольку раньше регулярно приходила сюда в субботу после полудня с мистером Келли, и еще один малыш. Мистер Келли запаздывал.
Начался дождь, она перешла под навес. За ней, мягко выражаясь, с амурными намерениями последовал молодой человек. Она его не винила, естественная ошибка, ей было жаль его, она мягко развеяла его заблуждения.
Вода плескалась о край пруда, заливая берег, ближайших к ней змеев сильно мотало; запутавшись, они круто падали вниз. Чем ближе они находились, тем более покореженными и несуразными выглядели. Один свалился в воду. Другой, после продолжительных пароксизмов, — за металлической фигурой Физической энергии Дж. Ф. Уоттса, кавалера Ордена за заслуги, члена Королевской академии искусств. Только два держались ровно, тандем в параллельном соединении, подобно счастливой паре буксира с баржей, ими управлял мальчик, держа парную рукоятку. Селия еле их различала, высоко над деревьями, один рядом с другим, точки на фоне уже темнеющего востока. В то время, как она на них смотрела, гряда несущихся облаков за ними разорвалась, и на мгновение они ясно выступили в этом просвете на прозрачном зеленоватом небе, черные и неподвижные.
Она со все возрастающим нетерпением ожидала прихода мистера Келли, чтобы он мог показать свое искусство, поскольку его шансы сделать это убывали. Селия просидела там почти до темноты, когда все, кто запускал змеев, ушли, кроме мальчика. Наконец он тоже начал подтягивать их, сматывая бечеву, и она наблюдала за ними, дожидаясь, чтобы змеи стали отчетливо видны. Когда это случилось, ее удивил их измочаленный вид, она с трудом могла поверить, что это та самая пара, так безмятежно парившая на отпущенной во всю длину бечевке. Мальчик был настоящий мастер своего дела и управлялся с ними с искусством, достойным самого мистера Келли. В конце концов они спокойно спустились, низко зависнув во мраке почти прямо над головой, затем мягко сели. Ребенок опустился под дождем на колени, разобрал их, завернул хвосты и распорки в полотнище змея и, распевая, удалился. Когда он проходил мимо навеса, Селия пожелала ему доброй ночи. Он не слышал ее, он пел.
Скоро закроют ворота, по всему парку смотрители выкрикивали свое
Она проехала по окружной железной дороге от Ноггинг-Хилл-Гейт до Кингз-Кросс. Так же и Купер. Вскарабкалась по Каледониан-роуд, чувствуя себя после своей прогулки хуже. Она устала и промокла, мистер Келли не явился, мальчик не обратил внимания на ее «доброй ночи». Возвращаться ей было незачем, она тем не менее была рада, когда добралась домой. Так же и Купер. Она отперла дверь и вошла, следственно, жила тут. На этот раз он не превысил своих полномочий, а поспешно удалился, как только мысленно отметил номер дома. Мысленные заметки Купера были немногочисленны, но неизгладимы. Селия начала в темноте взбираться по лестнице, но тут из своей комнаты вышла мисс Кэрридж и включила свет. Селия остановилась, одна нога на одной ступеньке, другая — на другой, рука на перилах, лицо повернуто в профиль.
— Пока вас не было, приходил мистер Мерфи, — сказала мисс Кэрридж. — Пяти минут не прошло, как вы ушли.
Целую секунду Селия по ошибке думала, будто это значит, что Мерфи вернулся.
— Он забрал свой чемодан и кресло, — сказала мисс Кэрридж, — он не мог ждать.
Последовало обычное молчание, в котором мисс Кэрридж не упустила ни одного из выражений лица Селии, Селия же, казалось, внимательно изучала свою руку, лежавшую на перилах.
— Что-нибудь передал, — сказала наконец Селия.
— Я вас не слышу, — сказала мисс Кэрридж.
— Просил ли мистер Мерфи что-нибудь передать? — сказала Селия, отвернувшись и поднявшись еще на одну ступеньку.
— Погодите, дайте подумать, — сказала мисс Кэрридж.
Селия ждала.
— Да, — сказала мисс Кэрридж, — теперь, когда вы меня спросили, — он действительно просил сказать вам, что у него все в порядке и что он напишет. — Ложь. Сострадание мисс Кэрридж не знало пределов, исключая подаяние.
Когда стало ясно, что это все, что он просил передать, в полном объеме, Селия медленно пошла дальше вверх по лестнице. Мисс Кэрридж стояла и смотрела, положив палец на выключатель. За поворотом лестницы тело скрылось из вида, но мисс Кэрридж все еще могла видеть руку на перилах — сожмется, потом немножко плавного скольжения, опять сожмется, потом еще немножко плавного скольжения. Когда исчезла и рука, мисс Кэрридж выключила свет и стояла в темноте, которая была куда менее накладна, не говоря уже о том, насколько богаче акустическими возможностями, прислушиваясь.
Она с удивлением услышала, как открылась и мгновенно закрылась дверь в большую комнату. После паузы шаги продолжили свое восхождение, не медленнее, чем прежде, пожалуй, чуточку менее уверенно. Она дождалась, пока не захлопнулась дверь в комнату старикана, не громко, но и не тихо, и тогда вернулась к своей книге «Свеча видения» Джорджа Расселла (А. Э.[62]).
Il est difficile ŕ celui qui vit hors du monde de ne pas rechercher les siens[63].
Психиатрический приют милосердия св. Магдалины находился на некотором расстоянии от города, идеально расположившись на собственной территории на границе двух графств. Для того чтобы умереть в пределах юрисдикции одного графства, а не другого, некоторым пациентам достаточно было просто немножко подвинуться или быть подвинутыми в своей постели. Это иногда оказывалось большим удобством.
Старший медбрат, мистер Томас (Бим) Клинч, огромный, красный, лысый мужчина в бакенбардах с чрезвычайными способностями и чрезвычайной властью в подведомственной ему сфере, проникся пристрастием к Тиклпенни, чуть ли не граничившим с любовью. Во многом именно благодаря этому Тиклпенни вообще сюда приняли. Теперь во многом благодаря этому сюда на место Тиклпенни приняли Мерфи. Ибо Тиклпенни клятвенно заверил Бима, что, если на его место не возьмут Мерфи, который освободит его от пыток в палатах, он, заплатят ему или нет, уйдет. Но если Мерфи возьмут, он останется, вернется к уборке и горшкам и тем самым Бим сохранит объект пристрастия, чуть ли не граничившего с любовью.
После острой борьбы между человеком и начальником старший медбрат Бим искусно примирил свои удовольствия со своим долгом. Он возьмет Мерфи на испытательный срок и освободит Тиклпенни от его контракта. Когда месяц работы Мерфи истечет — и не ранее, — Тиклпенни заплатят за десять отработанных им дней. Таким образом, Тиклпенни превратился в гарантию в отношении Мерфи, и целый месяц был отпущен на то, чтобы пристрастие было удовлетворено до пресыщения.
Тиклпенни предложил, чтобы ему заплатили за его десять дней по завершении Мерфи не всего его месяца, а той части срока, которая осталась за Тиклпенни.
— Дорогой, — сказал Бим, — ты получишь свои фунт шесть шиллингов и восемь пенсов, как только твой Мерфи отработает положенный месяц, и не ранее.
— Тогда заплатите мне фунт десять шиллингов, — сказал Тиклпенни. — Помилосердствуйте.
— Это вам решать, — сказал Бим.
Таким образом, назначение Мерфи на этот как бы весьма ответственный пост было предрешено. Его собственные достоинства, несмотря на магический глаз, остались настолько непризнанными, что он, очевидно, не мог быть назначен на эту должность на их основе, но лишь на основе недостатков — или побочных достоинств — Тиклпенни. Так получилось, что его зачислили через несколько минут после того, как он туда явился, и его инструктировал Бим, которому совсем не нравился его вид.
Поделиться книгой: