Амалия и Белое видение

– Всю ночь не было? – поняла я ее без слов.

Подбородок обреченно дернулся вниз.

– Извини, я не хотела тебя беспокоить, – сказала Магда басом. – Я просто собиралась сказать, что меня не будет некоторое время, но к ночи – появлюсь, даже не сомневайся…

– Ах, да о чем ты, – махнула я рукой. И повторила движение – подзывая рикшу, которая мгновенно отделилась от ряда белых домов напротив.

Конечно, Магда обошлась бы без меня. Более того, обошлось бы и без нее самой – хватило бы какого-нибудь парня посильнее из официантов, правильно проинструктированного. Но Магде попросту страшно, ей надо, чтобы я была рядом. Потому что однажды придет день, когда…

– Кэмпбелл-стрит? – спросила я.

– Надеюсь, – чуть сварливо сказала Магда. – Если он ни с того ни с сего сменит лежбище, мы не найдем его никогда. Все узнаем потом из полицейской хроники.

Кэмпбелл-стрит, соединяющая две главные улицы – Бич и Пенанг, – не так уж велика, но зато имеет несколько довольно занятных имен. Собственно, каждая улица города имеет по нескольку названий, одно из них – официальное (в данном случае то самое, Кэмпбелл). Но не все обитатели улицы способны такое слово выговорить. Малайцы, например, называют эти два чуть кривых ряда тесно лепящихся друг к другу домов «джалан Нонья Бару» – «улица Новых Девочек». Китайцы именуют ее по-разному, потому что китайских языков слишком много. На кантонском, например, тут Улица Цветов – цветов сливы, кажется. До Великой войны красные фонари висели над каждым входом, а после войны появилась Лига Наций, которая приняла против Кэмпбелл и других подобных улиц всемирную конвенцию. И уже два года как «новых девочек» из Китая не привозили. В идущих сплошным рядом кофи-хаусах «старые девочки» – строго одетые молодые леди – подают сегодня чай, что-то покрепче. В общем – именно на этой улице остались лишь те удовольствия, что разрешены. Есть, правда, другие улицы.

– Это здесь, как я помню с прошлого раза, – нервно сказала Магда, оглядываясь на вывески приемной доктора Там Сю Мина и перм-салона рядом с ней.

– Или напротив… По крайней мере начнем отсюда, – стащила я ее за локоть с рикши.

Искать в этот раз пришлось долго, пока знакомый китаец не узнал нас и не показал пальцем вправо и наискосок.

Мы вошли; в глубине кофи-хауса, среди липко-сладкого воздуха, на диване полулежал какой-то китаец, еле поднимавший голову от подушки. Он улыбнулся нам беззубо, потом вяло наклонился над черным лакированным столиком, очень медленно потянулся к горящей масляной лампе – потянулся иглой, на конце которой был шарик темно-коричневой массы. Чуть поджарил шарик на огне, потом макнул его в стоявшую рядом жестяную банку, снова поднес к лампе. Наконец, аккуратно погрузил готовый испекшийся шарик в бронзовую трубку с длинным мундштуком, сделал затяжку и прикрыл глаза.

Мне всегда казалось, что эти люди испытывают особое удовольствие, когда рядом в такие минуты кто-то стоит.

– Амалия, – несчастным голосом сказала Магда, я вышла из своего паралича, и мы тронулись по лестнице вверх. Пуллер рикши, повинуясь жесту Магды, топал за нами.

Второй этаж – два ряда лежанок и столиков между ними, неподвижно простертые фигуры… нет, один еще шевелится – вон, подносит мундштук к губам.

Третий этаж; залысины с капельками пота, влажная бородка, тощие руки и ноги – мы пытаемся заставить Тони сначала лечь на спину, а потом пуллер и Магда без малейшего усилия сажают его (он много не весит) и пытаются взять под мышками. Голова Тони болтается вправо-влево, очки падают на грудь, и он вдруг, не открывая глаз, совершенно отчетливо произносит:

– Господин президент, вы абсолютно правы. Достаточно послать две канонерки вверх по Жемчужной реке. Пусть войска принесут присягу в Шаогуани. Оттуда – на север. А здешним мятежом займутся другие.

Магда и пуллер тащат Тони вниз, он улыбается, ноги его волочатся по ступеням. Магда поворачивается ко мне и, чтобы подержать светскую беседу, говорит:

– А теперь он не сможет нормально есть дня три…

Хозяин заведения мелко и ласково кивает нам на прощанье, в знак того, что все счета оплачены. Рикша ввинчивается в толпу других повозок и редких авто. Три намертво схваченные перманентом волны золотых волос Магды, а также ее нос мелькают в луче света – она нервно поворачивается и пытается что-то еще мне сказать, но ее уже не слышно. Голова Тони подпрыгивает на ее плече.

Я, оставшаяся на улице, вдруг разом понимаю, что мир устроен сложнее, чем хотелось бы. Беру другую рикшу и еду прямо и налево, в начало Бич-стрит, в полицию.

К человеку, который может ответить на несколько моих вопросов.

– Инспектор Тамби Джошуа, пожалуйста, – говорю я сикху-констеблю у входа. Тот обжигает меня взглядом черных глаз, сверкающих повыше громадных бороды и усов и пониже монументального тюрбана, и начинает переключать рычаги на тяжелом эбонитовом устройстве.

Почему бы ему просто не пустить меня наверх? Однако спорить с сикхами бесполезно, это люди из железа, сикх будет вежлив, но сделает по-своему.

Тамби, легко касаясь деликатными черными пальцами перил, спускается, видит меня и…

И не выражает никакого удовольствия. Что предельно странно.

Немногие в городе могут так же легко, как я, произнести настоящее имя этого человека – Синнатамби Кришнавелупиллам. Это совершенно нормальное имя для тамила, а Тамби – бесспорный тамил: великолепная улыбка (крупные белые зубы на фоне практически черного, с тонкими чертами, лица); курчавые волосы, которые будут смотреться очень эффектно, когда поседеют; длинные худые конечности… Но не следует ожидать, что коллеги в здешней полиции – точнее, британские коллеги – станут выговаривать такое имя правильно. И стоит ли удивляться, что Тамби, единственный инспектор-индиец среди британцев, как бы совершенно случайно по религии не индус, не мохамеданин, не сикх – а христианин. И не просто христианин, а католик, благодаря чему мы с его сестрой учились в «монастыре на Лайт-стрит», лучшей в городе школе для девочек (длинные колоннады, удивительной красоты сад, дорожки, посыпанные мелом, оставлявшим следы на наших черных башмаках).

Но хотя Тамби носит христианское имя Джошуа, он очень ценит людей, которые могут выговорить его… как это сказать – настоящее? – имя: вот это, Синнатамби Кришнавелупиллам.

И вот этот человек совершенно не рад меня сейчас видеть. Более того, первыми его словами после «здравствуй» оказываются:

– Я ничего не знаю, Амалия. Я этим делом не занимаюсь.

Можно было бы спросить «каким делом», но я – как это гораздо позже оказалось – нашла другой очень хороший вопрос:

– А чем ты вообще тут занимаешься, Тамби? Ты же возглавил недавно какой-то департамент?

– О, занимаюсь портом – лодочками, судами, немножко железной дорогой, – чуть расслабился он.

«Портом? – подумала я. – Что бы это было – контрабанда оружия из Китая на Яву или Суматру или что-то куда менее захватывающее?» А Тамби смотрел на меня обвиняющим взглядом:

– Амалия, что происходит, как ты оказалась связана со всей этой историей?

– Элистер Макларен, – мгновенно отозвалась я, вглядываясь в его глаза с покрасневшими белками.

– Да, я догадываюсь. Он жив, цел, в отличие от двух его коллег.

– Ах, вот, значит, что. Что стало с коллегами? Кто они, Тамби?

– Эндрю Уэтерботтом и Гарольд Финк, из калькуттской полиции. Убиты. Больше ничего не могу сказать. В газете это будет завтра, но без подробностей. Да их и вообще пока нет. Амалия, я не могу долго с тобой разговаривать. Нас могут увидеть… То есть…

– Что такое, Тамби? Нас – могут – увидеть? Ответь мне быстро, что это значит и насколько это опасно? И для кого опасно?

Тамби молчал, его длинное изящное лицо было очень грустным. Иногда его глаза быстро обшаривали дальний конец коридора, где мелькали какие-то фигуры.

– Уезжай, Амалия. Отдохни в Сингапуре. А лучше в Сиам, в Бангкок, – выговорил он наконец. – На месяц.

Повисла длинная и странная пауза. Я не отрывала взгляда от застывших черт моего друга.

– Я – в Бангкок? На месяц? Тамби, а как насчет Элистера Макларена – опасность угрожает и ему? – нашла, наконец, слова я.

– Ну, этих, Эндрю и Гарольда, же убили, – разжал губы он. – Ему с Коркораном лучше тоже уехать домой побыстрее.

«А если он уедет, опасность исчезнет совсем?» – хотела спросить я. Но тут из крашенных белым дверей ярдах в пятидесяти от нас вышла целая толпа напряженных и злых мужчин.

Тут последовала маленькая сценка: все инспекторы чуть ли не щелкают каблуками, расступаются, в образовавшемся коридоре виднеется бритая и украшенная пушистыми висячими усами голова начальника полиции. Его крупная фигура удаляется по коридору, и тогда все прочие головы образуют кружок вокруг светлого седоватого ежика Лайонелла Стайна. Тот уже не смеется, как это было у нас в кабаре, с Магдой, но люди все равно сосредотачиваются вокруг него, как опилки вокруг магнита. Он сухо щелкает пальцами и раздает собравшимся поручения: тебе – вот это, тебе – вот то. И видно, что чего-то подобного местным полицейским и не хватало: вот этого подтянутого человека с продолговатым сильным лицом, светлыми бровями и повелительной рукой, которая издает эти щелчки.

О, из двери показывается обладатель встопорщенных светлых усиков и внимательных глаз, Корки. А над ним в дверном проеме возвышается лохматая голова субинспектора Элистера Макларена. Они так и не присоединяются к толпе вокруг Стайна.

Я поворачиваюсь к Тамби – и вижу, что он странно напрягся (что же происходит с этим человеком?), но тут вся толпа движется от нас по коридору. Корки смотрит на меня издалека, кивает, а Элистер хлопает его по плечу и уверенно движется в обратном направлении, ко мне.

И я понимаю, что вижу всерьез рассерженного человека – который при этом по-настоящему рад, что я здесь.

Я повернула голову и с изумлением обнаружила, что Тамби исчез, как фокусник.

– Их убили, Амалия, – сказал злой Элистер. – Да вы все знаете, раз вы здесь. Не видел вас раньше в этом коридоре, странно даже. А когда вижу – то вы как глоток воздуха, честное слово… Ну, вы все уже поняли, ничего не остается – ждем этих двух клоунов из Сингапура. Вы их знаете?

– Забудьте о них, – сказала я с умным видом, пытаясь понять, о чем идет речь: это что, пенангская полиция потребовала помощи из столицы? – Проблема в том, что сингапурские клоуны тут никого и ничего не знают. Им нужно будет долго входить в дело. Уже известно, что произошло – например, куда ехали Эндрю и Гарольд?

– А, ведь вы их могли знать, Амалия (я, опытная шпионка, кивнула с умным видом, ничего не понимая)… А я только выпил с ними пару раз в клубе в Калькутте и еще здесь, в «Раннимеде». Да, в целом картина известна. Они всего-то отправились за покупками, сели – заметьте – на рикш, поехали. На Бич-стрит, между прочим, не в какие-то там трущобы. Но это все. Чувствую себя полным идиотом, – вдруг ударил он кулаком по стене, у которой мы стояли. – Я, как мне кажется, был сюда отправлен как человек, который может поговорить с любым индийцем, какой бы тот ни был веры или языка. Все что умею – хотя умею неплохо. А тут – китайские банды, рикши, палочки для еды… И что я тут в таком случае делаю? Никто не говорит. Наоборот, спрашивает: а что вы здесь делаете?

– Элистер, маленькое уточнение, – заинтересовалась я. – Я была немного знакома с Гарольдом (тут я постаралась не моргать и вообще врать уверенно, как и надлежит истинной Мате Хари). А вот Эндрю – он на чем специализировался, тоже на индийцах, как и вы?

– Бедняга Эндрю? Да нет, он не мог бы отличить тамила от пенджабца. Эндрю был инженером, хорошо разбирался в оружии, даже в артиллерии, как это ни странно. А вот какого черта он тут делал – сам не имел понятия. Как и я.

– А, – сказала я. И замолчала в полном изумлении: артиллерия?

– Пойдемте отсюда. Ланч? Он же «тиффин»? – предложил Элистер.

– И ни слова о еде? А только сама еда?

– Да, и пусть она будет китайской. Мне вдруг начало ее не хватать. Все прочее есть у нас в Калькутте.

– Я только что была на Кэмпбелл, это вообще-то интересное место, и там есть один хороший кофи-хаус. Да куда же подевались эти таксомоторы…

– А это потому, что их разобрали, все боятся рикш. Интересный у вас тут город: официально не сказано ничего, в газетах ни слова, но все обо всем уже знают, про пуллеров ходят самые разные слухи. Начинается все с клубов, а от них – далее по цепочке. У нас, в полиции, теперь садиться в рикшу запрещено. Раньше надо было запрещать.

Мы постояли на углу Бич-стрит, окруженные толпой отчаявшихся пуллеров.

– А вот эти двое, – сказал Элистер. – Стоят на ярд сзади прочих, на вид приличнее других, не дергают нас за руки. А просто улыбаются. Раз так, давайте к ним все-таки сядем. Мы поедем на двух рикшах и будем следить друг за другом. Да и вообще, если их будет двое… Ну, не могут же оба быть убийцами. Вдобавок, если знаешь об опасности, то она уже не так страшна. А когда запрещено, то особенно приятно, правда?

Две рикши тронулись неспешно – пуллеры, как и положено, повернули к нам потные спины, и никакой угрозы от них не исходило.

– Знаете, Амалия, – громко, чуть ли не через улицу, комментировал едущий сбоку и чуть впереди Элистер, – эта самая рикша – интересное устройство. Сбоку два здоровенных колеса, сунешь туда руку – руки у тебя не будет. Сзади спинка, над головой эта гармошка от солнца. В общем, сойти с повозки можно только вперед, туда, где пуллер. Ловушка, одним словом.

– То есть любой пуллер, если он убийца, завозит жертву в глухой переулок, где, правда, тоже толпа народа… И днем и ночью…

– Все равно не представляю – как можно убить двоих здоровенных англичан. Бедные парни… И еще, чтобы вот такой хилый китаец свалил англичанина, да еще и двух… А несчастные ребята и вообще ехали, как мы, на двух рикшах. Нет, тут только одно – какая-то неожиданность. Или их убил все-таки кто-то другой.

– Ну, Элистер, вот мы уже и приехали – пока живые.

– А куда же мы денемся. Не беспокойтесь, у меня наготове эти здешние монетки. Не начинайте рассказывать о еде – я уже чувствую ее запах, очень хочется.

– Сейчас я сделаю заказ и…

– Что – и? Будем расследовать дело?

– Вы же видите, Элистер, что у нас с вами ничего из этого не получается, все время хочется говорить обо всем одновременно.

– Тем более что я только что полчаса говорил с Корки, он ругается всеми словами и говорит, что расследует все сам. Он собирается ехать в Алор-Стар, на каменоломню. Нахально заявил об этом сегодня при всех начальнику полиции. И будьте уверены, Амалия, он что-то накопает. Я, наверное, поеду с ним на денек – местные нам надоели, я и сейчас не вижу, почему мы вообще им должны подчиняться. А из Калькутты никаких приказов не поступает. Они там сами в ужасе.

– А кто отдал вам приказ, чтобы вы не уезжали?

– Черт его разберет. Приказы отдает начальник полиции, а вот кто придумал ему это подсказать – не знаю. Хотя это стандартная процедура – допрос всех, в очередной раз, но поскольку мы тут явно ни при чем, то допрос будет короткий – но пока до нас дойдет очередь… А пока до нас дойдет очередь, мы с вами успеем съездить куда угодно, поговорить о чем угодно. Ну, давайте, что ли, о пиратах. За что вы обзываете этим именем славных строителей империи?

– Ну, вы, наверное, думаете, что пираты – это только мои сородичи? А ваши – это сплошные шотландские пастухи?

– А кто захватил Гоа, и отправил оттуда корабли на Малакку? Мы?

– Гоа? Да, там была эта страшная история, когда великий Васко да Гама, который плыл вдоль западного берега Индии на север и грабил все, что видел, захватил в плен старика. Старика связали и начали избивать плетьми, пока тот не признался, что он – адмирал флота султана Гоа. Ну, и тогда адмирала повезли вдоль его собственной эскадры, заставляя его у каждого корабля кричать, что он – у друзей. После чего резня пошла от одного корабля к другому. 34 пленных посадили откачивать воду на португальских кораблях, остальных загнали к обрыву и изрубили мечами… Вот вам наше Гоа. Которое уже ваше.

– Амалия, прекратите, и так на душе погано, давайте лучше о хорошем – о моих доблестных предках, которые не избивали стариков, а только несли на Восток свет цивилизации.

– Вы уверены? А чем, по-вашему, занимался лучший из них – Джеймс Лэнчестер, который впервые в истории достиг этих берегов? Он грабил любые португальские суда, что ему встречались. Да и любые прочие суда. А это ведь был замечательный человек, Элистер.

– На всякий случай сообщаю вам официально, что он не мой родственник.

– Принято к сведению. Так вот, Лэнчестер отдыхал на этом острове, тогда совершенно пустынном. Вот если выйти на лодке из порта и проплыть час влево вдоль берега, то будет потрясающей красоты место – длинный пляж, к которому нормальная дорога для авто пока не ведет. Он называется «Бату Ферринги», «голова иностранца». Скала есть такая, похожая на голову в треуголке… И там корабли всегда брали в бочки свежую воду из водопадика. Вот по этому пляжу ходил туда-сюда пират Джеймс Лэнчестер и думал. О том, что в этих краях слишком много португальцев, с их Малаккой. Об островах и пряностях. И он писал то ли письмо, то ли, говоря современным языком, доклад…

– Ах, то был хотя бы грамотный пират! Не тяните, Амалия, – кому он писал?

– Конечно, женщине, Элистер. Умной, одинокой женщине. Рыжей, в рыжем парике.

– Я понял – королеве Элизабет? А она прочитала письмо?

– О, она прочитала. И через год подписала указ о создании Восточно-Индийской компании. От которой ваша империя и началась.

– Боже мой, Амалия – империя началась на песке какого-то пляжа на вашем острове? И тут же родилась победа над Наполеоном?

– Такое здесь место. Но осторожнее, Элистер, не спешите радоваться. У нас тоже была империя. И от нее нам осталось… много хороших уроков. Знаете, что было за сто лет до рождения вашей империи, когда Альбукерк взял Малакку и грабил ее день за днем?

– Он разбогател.

– А вот и нет. Он погрузил все награбленное у султана на корабль по имени «Флор де ла Мар». И отправился на нем от Малакки на север, к Португалии. На этом корабле были сокровища, которые и сегодня составили бы бюджет немалого государства.

– И корабль… Я все понял.

– Даже хуже, чем вы поняли, Элистер. Он сел на мель почти в виду Суматры. Никто не погиб, просто корабль, со всеми сокровищами, тихо погружался день за днем в песок.

– А потом?

– А потом… Моя страна, Португалия, потеряла одну часть империи, сохранила какие-то огрызки ее по всему миру. С такими обитателями этих огрызков, как я. Но кто-то должен был рано или поздно заплатить за все. Например, за стандартную процедуру, когда пленным выбивали передние зубы, чтобы они не смогли перегрызть веревки. И тогда пришла большая волна и пожрала Португалию.

– Лиссабонское землетрясение… Восемнадцатый век…

– Землетрясение и потом волна в двадцать ярдов высотой. Города не стало. Хотя потом его отстроили, я там, кстати, провела целую неделю. Хороший город. Особенно та часть его, где по вечерам едят рыбу и слушают фаду. Это такие грустные песни про любовь и судьбу. И, Элистер, помните – ваша всесильная империя, которая никого не боится, еще не заплатила за своих пиратов.

– Амалия, дайте мне проснуться – где я? В каком-то китайском ресторане. Где вы уже заказали что-то вкусное, так?

Никого, кроме нас, за столиками не было. Только хозяин с доброжелательно сощуренными щелками глаз, опирающийся спиной о темное дерево стойки, и еще какой-то уборщик, только что доведший до идеального состояния серо-бежевые кафельные клетки пола.

– А, вот, еда идет. Никаких загадочных продуктов – просто хорошие свежие овощи, чуть припущенные и в крахмальном соусе с кунжутным маслом, а вот это – мясо с грибами в темном соусе.