Помоги проекту - поделись книгой:
Смута вступила в новую стадию. С запада наступали поляки, с севера – шведы. Под Москвой металась Марина Мнишек. Ляпунов, обвинив царя Василия в смерти Скопина, поднял против него мятеж и захватил Рязанскую землю. Весь юго-запад страны давно уже не подчинялся центральному правительству. По сути, у Шуйского в подчинении осталась Москва и некоторые северные области. Власть его висела на волоске.
Отправляя войска против поляков, Василий Шуйский назначил главнокомандующим своего брата Дмитрия. Хуже этого для него было бы только просто сдаться врагу. Бесталанный и нерешительный Дмитрий, командуя примерно 50-тысячной армией, проиграл битву при Клушине 12 тысячам поляков под командой Жолкевского. Шведы и другие наемники (из них почти на треть состояло русское войско) так и не получили перед битвой причитающегося им жалованья [86] и были очень ненадежным союзником, не желающим «умирать в долг». При этом русская армия, уверенная в своем численном превосходстве и победе, была настроена очень беспечно. Командиры не выставили сторожевые охранения, а Делагарди с Шуйским накануне сражения устроили дружескую попойку, которая продолжалась допоздна.
В ночь на 24 июня 1610 г. Жолкевский неожиданно поднял войско и в полной тишине, без барабанного боя и музыки, двинул его на врага. Переход сквозь густые леса оказался чрезвычайно труден, артиллерия (две легкие пушки-фальконета) застряла в болоте. На рассвете польский авангард неожиданно появился перед русско-шведским лагерем. Однако войско Жолкевского сильно растянулось на плохих дорогах и прошло более часа, прежде чем оно сосредоточилось, что спасло Шуйского от молниеносного разгрома.
Битва началась еще до восхода. Наемники Делагарди построились у плетней, перегораживавших поле боя, и оказывали упорное сопротивление в течение трех часов. Гусар Самуил Мацкевич вспоминал, что Жолкевский посылал эскадроны в атаку от 8 до 10 раз, в то время как обычно все решал первый же натиск крылатых гусар. Долгое время исход борьбы наемников и гусар был неясен. С другой стороны – большая часть русских полков не выдержала уже первой атаки кавалерии Жолкевского и бежала, ища укрытия в лесу. Был ранен передовой воевода Василий Бутурлин. Воевода Андрей Голицын бежал, но позже с несколькими сотнями воинов в объезд вернулся к Дмитрию Шуйскому. Между тем, к передовым отрядам Жолкевского подоспели их пушки и немногочисленная пехота, огнем и решительной атакой опрокинувшие пеших наемников. Шведы бежали частью к лагерю, частью к лесу. Они попытались предпринять контратаку с помощью французских конных мушкетеров Делавиля, но прежде, чем те успели перестроиться и перезарядить оружие после первого залпа, на них обрушились гусары с холодным оружием – и мушкетеры бежали в лес, а гусары, преследуя их, даже проскакали сквозь русский лагерь. Шуйский с 5000 стрельцов и ратных людей и 18 пушками засел в обозе в деревне, проявляя полную пассивность.
Битва при Клушине 24 июня (4 июля) 1610 г.
Остатки армии Делагарди числом около 3000 оказались зажаты на правом фланге около леса. Большая часть войска была разгромлена и бежала, меньшая часть с Дмитрием Шуйским засела в деревне и не проявляла активности, старшие офицеры отсутствовали. В этой ситуации шведские наемники начали переговоры с Жолкевским. Часть перешла на сторону поляков, остальным предложили свободный проход за обещание больше не воевать против Сигизмунда III в Московском государстве. Шуйский спешно послал к Делагарди приказ объявить заключенный с поляками договор недействительным, но тот сам ничего не мог сделать: когда он попытался навести дисциплину, начался бунт солдат. Делагарди начал спешно раздавать деньги шведам, но английские и французские наемники, возмущенные, что до них не дошла очередь, разграбили его повозки, а затем стали грабить и русский обоз. В конце концов, Делагарди (хвалившийся перед сражением взять Жолкевского в плен) заключил соглашение с польским командующим, получив от него право свободного прохода на условиях нейтралитета. Видя уход шведов, русские бежали. Дмитрий Шуйский велел разбросать по лагерю меха и драгоценности, чтобы этим задержать поляков. Хитрость его удалась. Сам он бежал первым, причем, увязнув в болоте, бросил своего коня и прибыл в Можайск на крестьянской лошади. Как писал современник: «…отъя от нас Бог такового зверогонителя бодрого [Скопина-Шуйского], и в его место дал воеводу сердца не храброго, но женствующими облажена вещьми, иже красоту и пищу любящего [Дмитрия Шуйского]».
Поляки преследовали русских 20 км. Русский обоз, казна, артиллерия, знамена, наконец, весь личный багаж полководцев, включая саблю и воеводскую булаву Шуйского, достался врагу. «Когда мы шли в Клушино, – писал Жолкевский в донесении королю, – у нас была только одна моя коляска и фургоны двух наших пушек; при возвращении у нас было больше телег, чем солдат под ружьем».
Остатки русской армии разбежались, и она фактически перестала существовать. Армия Жолкевского усилилась тремя тысячами бывших наемников Делагарди, перешедшими на службу к Сигизмунду III и восьмитысячным войском Валуева (который так без дела и простоял в тылу у поляков), присягнувшим королевичу Владиславу после поражения.
Оставшийся без войска царь Василий попытался прибегнуть к древнему приему, практиковавшемуся еще князьями Киевской Руси – он нанял кочевников. По его призыву на Русь прибыл Кантемир-мурза с 10000 крымских татар. Вскоре они пришли под Москву. Навстречу новым союзникам царь выслал гонца с богатыми дарами и все что у него осталось боеспособного – воинские отряды бояр Ивана Воротынского и Бориса Лыкова. Крымцы атаковали лагерь тушинцев на реке Наре, но после нескольких дней боев, так и не добившись успеха, ушли в степь, пограбив и уничтожив по пути русские деревни, угнав в полон множество русских людей.
В это время в Москве уже сложилась самая широкая коалиция против Шуйских. В нее входили люди, казалось бы, самых разных политических предпочтений: патриоты, тушинцы, сторонники королевича Владислава на русском престоле. Душой заговора стал Прокопий Ляпунов. Сам он опасался ехать из Рязани в Москву, но его представлял в столице брат Захар, поддержанный большой группой рязанских дворян. Самое активное участие в заговоре принял глава Боярской думы князь Федор Мстиславский, сторонник воцарения в Москве Владислава Вазы. Пока речь шла об устранении с престола Шуйского, Мстиславского поддерживали Голицыны и Салтыковы – фамилии хорошо известные в XVII веке уже при Романовых, и, в той или иной степени, являющиеся Романовым родней. Принял участие в готовящемся перевороте и сам глава семейства Романовых, тушинский патриарх Филарет.
После провала тушинской авантюры Филарет вступил в соглашение с Сигизмундом III и попытался укрыться в его лагере под Смоленском. Он выехал из Тушина с последними польскими отрядами, но в бою под Волоколамском попал в плен к русским («освобожден», как говорили впоследствии романовские историографы) и был отправлен в Москву, где, по словам Р.Г. Скрынникова, стал вторым по значимости после патриарха Гермогена человеком в Церкви и самым опасным врагом Шуйского.Владислав Ваза (9.06.1595 – 20.05.1648)
Активно действовала в Москве и польская агентура, работавшая в тесном контакте с некоторыми из заговорщиков. Медленно продвигаясь к Москве, гетман Жолкевский, по его собственному признанию, посылал тайные письма боярам. Одни письма адресовались сторонникам Владислава, другие разбрасывались по улицам. Письма обличали Шуйского и сулили населению щедрые милости после воцарения королевича Владислава. В письмах Сигизмунду III Жолкевский подчеркивал, что глава Боярской думы князь Мстиславский «сильно действует в пользу королевича». В ответ король старался через гетмана обнадежить боярина «в большой награде». В результате польской пропаганды часть москвичей ходила толпой под окна царского дворца, требуя «поймать Шуйского и отослать его королю».
Шуйский, досиживая в Кремле свое правление, практически уже ничем не руководил. Реальных рычагов власти у него не осталось. Дворянское ополчение устало воевать, дворяне, питавшиеся и вооружавшиеся со своих земельных поместий, во время Смуты обнищали, остались без коней и оружия. Русское войско практически перестало существовать, его последние отряды, отправленные на помощь крымцам против тушинцев, частью разбежались, частью перешли на сторону Тушинского вора. 16 июля самозванец с «литвой» и казаками подступил к стенам столицы. По смоленской дороге наступал Жолкевский. На Красной площади толпа москвичей скандировала: «Ты нам больше не царь!»
Воспользовавшись беспорядками, участники заговора Захар Ляпунов и Федор Хомутов «на Лобное место выехаша, и з своими советники, завопиша на Лобном месте, чтоб отставить царя Василья». Мятежники захватили патриарха Гермогена и потащили его в свой лагерь у Серпуховских ворот. Там, под крики толпы, решилась судьба царя и всего рода Шуйских. Выступления сторонников царя заглушили крики толпы. Патриарх Гермоген так и не смог переубедить собравшихся мятежников и покинул лагерь. Как утверждает Р.Г. Скрынников, «Патриарх Гермоген мог бы повлиять на исход дела, если бы получил поддержку священного собора. Однако Гермогену противостояли Филарет Романов и другие духовные лица. С авторитетом Романова считались и духовенство, и дума. Митрополит Ростовский действовал, оставаясь в тени. Но его позиция повлияла на исход переворота» [87] . Так что Филарет играл ведущую роль в свержении Василия Шуйского.
Восторжествовали Мстиславский, Воротынский, Голицын и Романов. Победители послали в Кремль Воротынского, который должен был предъявить Василию Шуйскому ультиматум: «Послали от себя из обозу из-за Москвы-реки к царю Василью Ивановичу всеа Русии боярина князя Ивана Михайловича Воротынского, чтоб он, государь царь Василей Иванович всеа Русии… государьство Московское отказал и посох царьской отдал для (из-за) пролития между у со бные крови христьянской». От имени думы бояре обещали «промыслить» Шуйскому особое удельное княжество со столицей в Нижнем Новгороде. Согласно Разрядным записям, «на том ему (царю Василью) бояре и все люди крест целовали по записи, что над ним никакого дурна не учинить и из московских людей на государство никого не обирать».
Правда, и эта крестоцеловальная клятва, как и все, которые давались на Руси в течение предыдущих лет, была нарушена. Зачинщики мятежа беспрепятственно прошли во дворец, захватили царскую семью и силой свели на старый двор бояр Шуйских. Братьям царя запретили показываться в думе, позже их взяли под стражу. 19 июля Ляпунов и его сообщники явились на двор к Шуйским в сопровождении чудовских монахов. Они предложили низложенному царю принять постриг. Тот отказался подчиниться. Тогда его постригли насильно. Дворяне держали бившегося в их руках самодержца, пока монах совершал обряд пострижения. Участь царя Василия разделила царица, ее принудительно постригли в монахини. После пострижения царя Василия – «инока Варлаама» – вытащили из хором и в крытой телеге отвезли в Чудов монастырь, где к нему приставили стражу. Его жену Марию определили в Ивановский монастырь.«Пострижение Василия Шуйского в монахи». Б. Чориков
После того, как поляки вошли в Москву, Гермоген настаивал на том, чтобы перевести «инока Варлаама» на Соловки или в Кирилло-Велозерский монастырь. Но поляки добились от Мстиславского решения о передаче Шуйского в их руки. Жолкевский приставил к Шуйскому стражу и отправил его в Иосифо-Волоколамский монастырь. Бывшего царя поместили в Германову башню, в которой издавна содержали государственных преступников и выдавали ему самое скудное питание.
По пути из Москвы к Смоленску гетман Жолкевский заехал в Иосифо-Волоколамский монастырь. Застав князя Василия в простом монашеском платье, он велел ему надеть мирское одеяние – «изрядныя ризы». Шуйский сопротивлялся, так как иночество гарантировало ему некоторую защиту. Но Жолкевский желал передать в руки короля не монаха, а пленного царя. Поэтому он велел насильно переодеть пленника. Василия Шуйского и его братьев Жолкевский отвез в польский лагерь под Смоленском и передал королю. Представ перед Сигизмундом III, Шуйский стоял молча, не кланяясь. Придворные требовали поклона, но узник, согласно легенде, гордо отвечал, что московскому царю не положено кланяться королю и что он хотя и приведен пленником, но не взят руками короля, а «отдан московскими изменниками».
В Варшаве король дал Шуйским повторную аудиенцию на заседании сейма. По этому случаю братьям были сшиты парадные платья из парчи. Сигизмунд III и паны сидели в шапках, московский царь отдал поклон и стоял с непокрытой головой, сняв шапку. Речь Жолкевского была исполнена похвальбы, но гетман не упомянул о том, что поклялся не увозить царя в Польшу и грубо нарушил свою клятву. Польский король произнес напыщенную речь, в которой, в частности, сказал, что Россия повержена, «ныне и столица занята и в государстве нет такого угла, где бы польское рыцарство и воин Великого княжества Литовского коня своего не кормил и где бы руки своей не обагрял кровью наследственного врага».
Выслушав речи победителей, пленный русский царь низко поклонился, а его братья били челом до земли. После того как Сигизмунд III великодушно объявил о «прощении» Шуйских, те униженно целовали ему руку. Младший из братьев, Иван, не выдержал и разрыдался.
Из Варшавы Шуйские были отправлены в Гостынский замок. При них находилась стража, насчитывавшая 40 солдат. Люди, видевшие князя Василия в Польше, так описали его внешность. Пленник был приземист и смугловат. Он носил бороду лопаткой, наполовину седую. Небольшие воспаленные глаза царя уныло глядели из-под густо заросших бровей. Нос с горбинкой казался излишне длинным, а рот чересчур широким на круглом лице.
Василия держали в тесной каменной камере над воротами замка. К нему не допускали ни братьев, ни русскую прислугу. Князь Дмитрий Шуйский жил в каменном нижнем помещении. Братья имели разный возраст и обладали разным здоровьем. Но умерли они почти одновременно. Царь – 12 сентября 1612 г., а его брат Дмитрий – 17-го. Видимо, насильственной смертью, так как он был наследником московского престола после смерти бездетного Василия. Так как страже запрещено было произносить имя узников, в акте о смерти Василия чиновник записал: «…покойник, как об этом носится слух, был великим царем московским».
Трупы казненных тайно предали земле, чтобы никто не догадался о местонахождении могил. Согласно самым ранним из польских свидетельств, Василия Шуйского закопали под воротами замка, а по другим сведениям, в подземелье башни.
Младший брат Василия, Иван Шуйский не имел права на престол и потому остался жив. «Мне, – говорил он, – вместо смерти наияснейший король жизнь дал». Его слова являются косвенным подтверждением того, что, по крайней мере, Дмитрий Шуйский был убит.
Два десятилетия спустя, после Смоленской войны и подписания мирного договора останки царя Василия поляки разрешили перевезти в Москву… продав их московскому правительству.
«Московские послы обедали у польского короля и начали выпрашивать у него в честь вечного мира тела Шуйских, царя Василия и его брата. «Отдать тело не годится… – заартачились польские паны. – Мы славу себе учинили вековую тем, что московский царь и брат его лежат у нас в Польше… Надобно помников нам дать, иначе мы не согласны».
В наказе, данном послам царем Михаилом, говорилось: «Если за тело царя Василия поляки запросят денег, то давать до 10 000 и прибавить, сколько пригоже, смотря по мере, сказавши, однако: «Этого нигде не слыхано, чтоб мертвых тела продавать, а за тело Дмитрия Шуйского и жены его денег не давать: то царскому не образец». Из этих расчетов и было дано тогда коронному канцлеру Якобу Жадику десять сороков соболей, и другие паны тоже получили соболей на 3674 рубля» [88] .
11 июня 1635 г. останки последнего царя из рода Рюриковичей после большой панихиды были торжественно погребены в Архангельском соборе Кремля.Глава 7 Тушинский вор ШИЗОФРЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ
Как известно, шизофрения – раздвоение личности – не такая уж и редкая болезнь. Но это когда речь идет об отдельном человеке. А вот шизофрения, имеющая общественный характер, когда болезнь охватывает массовое сознание всего общества – редкий случай. Как раз такой имел место в России начала XVII века.
Самым явным проявлением этой болезни в русском обществе были «перелеты» – князья, бояре, служилые люди, которые утром просыпались верными слугами Василия Шуйского, а после обеда ехали на поклон к тушинскому царику. И там, и там их принимали, давали чины, поместья, жалованье. Еще было – в семье один брат шел служить Василию, другой – «Дмитрию», с тем расчетом, что кто бы из «царей» ни победил, а семья на плаву останется.
Те же «перелеты» помолившись с утра мощам царевича Дмитрия, невинно убиенного пятнадцать лет назад в Угличе, ехали в Тушино лицезреть того же Дмитрия, дважды чудесно спасшегося от рук супостатов. И ничью совесть это не напрягало.
Менее заметны другие болезненные странности тех лет. Вот наступают на Москву болотниковцы и грозят ее защитниками смертью, за то, что «нашего государя Дмитрия Ивановича на Москве убили до смерти». И в то же время те же болотниковцы ждут прибытия из Литвы «убитого до смерти на Москве Дмитрия», за смерть которого собрались мстить. И не просто ждут – ими командует человек, наделенный, по его словам, полномочиями лично царем Дмитрием. И никого как будто не удивляет, что убитый на Москве царь встречается с Болотниковым в Польше и назначает его воеводой, чтобы идти мстить за свое убийство москвичам…
Никого не удивляли «Дмитрии»-двойники: похороненный на Божедомке, но рассылающий указы из Литвы, лежащий в кремлевском соборе и в то же время сидящий в своем тушинском дворце.
Как справедливо заметил Исаак Масса, у русских людей помутилось сознание: «И Богу ведомо, откуда вдруг пошел по стране новый слух и молва, что Дмитрий, которого считали убитым в Москве, еще жив, да и многие твердо тому верили, также некоторые и в Москве… Одним словом, совершилось новое чудо: Дмитрий второй раз восстал из мертвых, и никто не знал, что о том сказать и подумать, но все наполовину помутились разумом» [89] .
И хотя сам голландец был твердо уверен в гибели Дмитрия I, но таких людей, сохранивших рассудок, оказалось тогда в России на удивление мало.
В Северской земле гонцов Шуйского убивали, царские грамоты жгли и требовали от московского правительства ответа: почему, не спросив у них совета, убили венчанного царя Дмитрия безо всякой к тому причины? И тут же кланялись в ноги самозванцу из Пропойска как спасшемуся Дмитрию.
Юго-запад и юго-восток – от Путивля до Астрахани – объединились и поклялись отомстить за убитого. Тут же нашелся и один из первых в бесконечном паноптикуме самозванцев – «сын» бездетного царя Федора Ивановича, «царевич Петр Федорович». Мятеж разгорался, питаясь слухами о близком пришествии «спасшегося царя Дмитрия». Положение осложнялось тем, что за год своего правления Дмитрий, готовясь к войне с крымскими татарами и Турцией, отправил в Елец «на три года припасов и амуниции на триста тысяч человек… много пушек» [90] , которые захватили восставшие. И даже делая скидку на неизбежное преувеличение, надо признать, что повстанцы оказались неплохо вооружены. Восстали против Шуйского Путивль, Кромы, Елец, Тула, Рыльск, Астрахань, Самара, Саратов, Рязань.
Москва повсеместно терпела поражения. Правительственные войска под командой боярина Петра Шереметьева были отброшены от Астрахани, а царское войско во главе с князем Иваном Воротынским разбито под Ельцом. Не имели успеха в боях с повстанцами и царские родственники – бездарные братья царя Дмитрий и Иван Шуйские и даже его племянник, знаменитый молодой воевода Михаил Скопин-Шуйский. В боях они потеряли более половины своей армии. Потери исчислялись десятками тысяч. Единственная удача московских воевод заключалась в том, что они окружили и блокировали в Туле «царевича Петра».
И тут на сцене появляется хорошо известный нам со школьной скамьи Иван Исаевич Болотников – холоп и вождь «повстанческой армии» [91] . Н.И. Костомаров приводит такие краткие биографические сведения о Болотникове (которые впоследствии были использованы советской историографией): Болотников еще в детстве был взят в плен татарами, продан туркам, освобожден венецианцами, жил в Венеции, и, возвращаясь через Польшу в Россию, был завербован Молчановым, выдававшим себя за Дмитрия, полностью поверил самозванцу и, перейдя русскую границу, поднял мятеж против Шуйского [92] .
Однако версия западника Костомарова, как и история о «первой крестьянской войне» из советского школьного учебника не являются единственными и непререкаемыми. Исаак Масса сообщает весьма интересные и во многом противоречащие этим уважаемым историкам данные об Иване Болотникове: «Также находился в войске мятежников некий человек, коего звали Иван Исаевич Болотников; он был в Москве крепостным человеком боярина Андрея Телятевского, но бежал от своего господина, сперва отправился в степь к казакам, а также служил в Венгрии и Турции, и пришел с казаками числом до десяти тысяч на помощь к этим мятежникам, и он был детина рослый и дюжий, родом из Московии, удалец, отважен и храбр на войне, и выбрали его главным атаманом или предводителем всего войска» [93] . Как говорится, почувствуйте разницу между историями о маленьком московском мальчике «взятом в плен» (?! – видимо, на войне?) вездесущими татарами и беглом крепостном, перешедшем на службу к туркам и вернувшемся на Родину с отрядом в 10 000 бойцов «мстить боярам».
Тут надо вспомнить о боярине Андрее Телятевском, от которого, якобы, сбежал «крепостной мальчик» Ваня Болотников. Боярин был послан из Москвы сразу после переворота и убийства Дмитрия в Чернигов, центр Северской земли, которая стала вскоре одним из главнейших очагов восстания против Шуйского. Москву Телятевский покинул вместе с еще одним противником нового царя, князем Григорием Шаховским, назначенным воеводой в Путивль. И потому не удивительно, что и Путивль стал центром антимосковского восстания. С собой на польскую границу Шаховской и Телятевский захватили двух попутчиков: неизвестного поляка и русского по прозвищу Молчанов. Последний вскоре оказался в Польше, где объявил себя полномочным представителем «царя Дмитрия». По пути к месту назначения князь Шаховской то и дело «по секрету» сообщал то перевозчикам, то корчмарям, что вместе с ним путешествует чудесно спасшийся в Москве царь. А приехав в Путивль, созвал вече и поднял восстание против Шуйского [94] . Боярин же Телятевский некоторое время спустя оказался воеводой у самозванца «царевича Петра Федоровича» и одерживает победу над промосковскими войсками под Тулой, действуя согласованно с отрядами Ивана Болотникова, своего «беглого крепостного» [95] … А если учесть, что Иван Болотников был на самом деле не крепостной, а боевой холоп, т. е., профессиональный военный на службе у Телятевского, то вопрос «А был ли похищенный татарами мальчик?» отпадает сам собой. Зато четко прослеживается связь между непосредственными организаторами антиправительственного бунта, князьями и боярами Шаховским и Телятевским, и хрестоматийным «вождем первой крестьянской войны в России» Иваном Болотниковым.
При этом остается неясным, кто додумался направить открытых врагов Шуйского руководить самыми взрывоопасными и ненадежными приграничными районами страны. Понятно, что не сам Шуйский. Но важным лицом в новом московском правительстве был Иван Никитич Романов, как это видно из списка участников переговоров с арестованными поляками 26 мая 1606 г. в Кремле [96] . И если вспомнить к тому же о противоречиях между Шуйскими и Романовыми, которые вылились в начале июня в открытое столкновение, главным следствием которого стало изгнание из Москвы другого Романова – «названного», но несостоявшегося патриарха Филарета [97] , то можно с большой долей уверенности утверждать – восстание против Шуйского было спровоцировано Романовыми, которые были не удовлетворены результатами раздела высшей власти после свержения Дмитрия. Именно они могли способствовать отъезду Шаховского и Телятевского в Северскую землю, быть может, даже тайком от Шуйского, что и привело к появлению слухов, будто эти противники царя бежали из Москвы, как например, утверждает П. Петрей [98] . Но С.Ф. Платонов подтверждает, что и Шаховской, и Телятевский были назначены воеводами из Москвы, причем Андрей Телятевский, который при жизни царя Дмитрия был его ярым противником, после организованного Шуйским убийства «самозванца», «сразу переходит на сторону его призрака» [99] (что весьма странно, если не предположить, что это предусматривал сценарий дальнейшей борьбы Романовых за власть). То есть – переходит на сторону партии, противной царю Василию.
А единственная политическая партия в Московии на тот момент враждебная Шуйскому – это Романовы. И сам Иван Болотников – вовсе не самостоятельная фигура, а всего лишь одна из пешек в большой политической игре московских олигархов. Р.Г. Скрынников, повторяя историю о «турецком плене», отмечает несколько важных фактов: Болотников вовсе не был «избран главным атаманом», а «получил грамоту о назначении главным воеводой» от Молчанова в Польше; противники Шуйского двигались на Москву двумя армиями и двумя путями – одна во главе с Болотниковым через Кромы, а вторая – под руководством сына боярского Истомы Пашкова – через Елец (где им и были захвачены военные запасы, сделанные Дмитрием I) [100] . Из того, что в дальнейшем пути Болотникова и Пашкова радикально разошлись, видно, что противоречия между ними существовали изначально. И можно предположить, что это были противоречия между антиправительственно настроенными дворянами-патриотами, представленными Истомой Пашковым и засланным из-за рубежа господином непонятного происхождения и неизвестной судьбы Иваном Болотниковым.
Армия восставших заняла Серпухов и Коломну, а в конце октября 1606 года разгромила в очередной раз правительственные войска и подошла к Москве. Весь ноябрь повстанцы угрожали столице штурмом, обещая истребить всех ее жителей, как «повинных в убиении Дмитрия». И тут впервые отчетливо проявилась та шизофрения общественного сознания, которая поразит вскоре практически все население Московского государства: Иван Болотников по указу царя Дмитрия возглавлял войска, которые собирались отомстить москвичам за убийство… царя Дмитрия. Задумывался ли кто-нибудь в войске Болотникова, как можно отдавать распоряжения в Польше, будучи предварительно убитым в Москве?
Известия о том, что Болотников подошел к столице, «возбудили в Москве великий страх, так что тотчас же выставили пушки на все стены и произвели все приготовления к обороне и за городом устроили укрепленный обоз, и в Москве учинили перепись всем старше шестнадцати лет, чтобы, вооружив, отправить их против неприятеля, и во все города послали за помощью, так что в Москву каждодневно прибывало много войска, и московиты во второй раз присягнули царю в том, что будут стоять за него и сражаться за своих жен и детей, ибо хорошо знали, что мятежники поклялись истребить в Москве все живое, так как, говорили они,
…И все взятые в плен неприятели и мятежники, коих каждодневно приводили пленными в Москву и претягостным образом топили сотнями, как виновных, так и невиновных, и
В борьбе с невесть откуда свалившимся на голову Болотниковым Шуйский применил старый метод – разделяй и властвуй. В результате тайного сговора Пашков и братья Ляпуновы перешли на сторону Шуйского, а царские войска отбросили остатки оставшихся верными Болотникову отрядов от Москвы.
Но для борьбы с призраком Дмитрия, вновь и вновь неугомонно восстававшем из могилы, была использована другая тактика. Еще задолго до того, как слух об очередном чудесном спасении в Москве – уже не царевича, а царя Дмитрия – широко распространился по стране, правительство Шуйского решило раз и навсегда определить статус углического младенца и канонизировать его как святого. Это сразу переводило все разговоры о спасении Дмитрия в разряд святотатства, и подтверждало два крайне важных для Шуйского положения: о смерти царевича Дмитрия в Угличе в 1591 г. и самозванстве царя Дмитрия, севшего на московский престол в 1605-м. Соответственно – и легитимности переворота в мае 1606 г.
Канонизация Дмитрия должна была подтвердить все то, что было написано в посланиях царя Василия. Для исполнения этой миссии были выбраны фигуры, некоторые из которых сыграли не последнюю роль в событиях Смутного времени: патриарх Филарет (Федор Никитич Романов) с двумя архимандритами, два родственника царевича Дмитрия – Андрей и Григорий Нагие, князь Иван Воротынский и боярин Петр Шереметев.
1 июня Шуйский венчался на царство, а уже 3-го посланные вернулись из Углича с мощами нового святого, которые поставили в Архангельском соборе. Вновь по России полетели царские грамоты, в которых сообщалось, что при явлении нового святого царица-инокиня Марфа принародно каялась в том, что признавала поневоле «вора Гришку Отрепьева» сыном, а смерть царевича Дмитрия была прямо приписана Борису Годунову. Одновременно с этим на Лобном месте выступили срочно привезенные из Галича в столицу «родственники Гришки-расстриги» – якобы его отец и мать, которые сообщили потрясенным москвичам, что их неблагодарный сын, захватив царскую власть, заточил в темницу всех своих родственников – целых 60 душ.
Однако народ уже ничему не верил. В день прибытия в Москву мощей царевича Дмитрия, царь Василий с «царственной инокиней» Марфой, в сопровождении придворных и духовенства, отправился навстречу святому младенцу за город. Вид Шуйского, трижды менявшего свои свидетельства об обстоятельствах убийства сына Ивана Грозного и монахини, матери царевича, вновь идущей встречать и признавать своего сына, как сделала она это с Дмитрием I год назад – настолько разъярил народ, что люди с остервенением набросились на царя и хотели побить его камнями [102] .
Фантасмагория продолжалась и далее. Когда мощи принесли в собор, царица Марфа – если, конечно, верить грамоте Шуйского – громко объявила перед всем народом:
– Я виновата перед великим государем, царем и великим князем Василием Ивановичем всея Руси, и перед Освященным собором и перед всеми людьми Московского государства и всея Руси; а больше виновата перед новым мучеником – перед сыном моим, царевичем Димитрием. Терпела я вору, расстриге, лютому еретику и чернокнижнику, не объявляла его долго; а много крови христианской от него, богоотступника, лилось, и разорение христианской вере хотело учиниться; а делалось это от бедности моей, потому что, когда убили моего сына Димитрия царевича по Бориса Годунова веленью, меня держали после того в великой нужде, и весь мой род был разослан по дальнейшим городам, и жили все в конечной злой нуже, – так я, по грехам, обрадовалась, что от великой и нестерпимой нужи освобождена, и вскоре не известила. А как он со мной виделся, и он запретил мне злым запрещением, чтоб я не говорила ни с кем. Помилуйте меня, государь и весь народ московский, и простите, чтоб я не была в грехе и в проклятстве от всего мира [103] .
И царь Василий Шуйский, председатель следственной комиссии, объявивший в 1591 г. что больной царевич сам наткнулся на ножик, заявивший в июне 1605 года, что вместо спасшегося царевича был убит попович, и, наконец, в мае 1606 года открывший в третий раз народу «подлинную правду» о том, что это Борис Годунов убил невинного ребенка – проявил снисхождение к просьбам несчастной матери, запуганной и запутавшейся в политических игрищах московских бояр – и простил ее. Более того – обратился к духовенству с предложением «вкупе» помолиться о том, чтобы Господь «освободил ее душу от грехов».
Зная дальнейшую судьбу Шуйского, усомнится ли кто в том, что Бог поругаем не бывает?
«Лютые» еретики-иностранцы пытались утверждать, что канонизация царевича Дмитрия была не просто политическим актом (что, конечно, отрицать глупо – веру в святого младенца Шуйский пытался использовать в своих целях, вот только большой вопрос – насколько ему это удалось), но и сплошным «плутовством попов», которые «ночью тайно похоронили в Угличе одного ребенка в той самой могиле, в коей было погребено тело убиенного Димитрия, а его останки положили в другой гроб и снова тщательно заделали» [104] . Такое утверждение Исаака Массы происходит, видимо, от неприятия протестантами поклонения святым, и от ложной уверенности плохо знакомых с православием иностранцев, что православные признают святыми только нетленные мощи. Поэтому и появилось дичайшее утверждение о том, что специально для этой акции Шуйский приказал купить за деньги у родителей схожего с царевичем ребенка, убить его и похоронить вместо Дмитрия – дабы тело выглядело нетленным [105] .
Царевич Дмитрий. Изображение на раке из Архангельского собора
На самом деле из описи, которую приводит Костомаров, видно, что тело и одежда сохранились нетленными
Как видим, местами тело истлело («часть земле отдана»), частично, хоть и незначительно, пострадала обувь. Едва ли это было возможно, если вместо погибшего в 1591 г. ребенка в могилу подхоронили только что убитого.
Впрочем, речь не об этом. При всей своей ненависти к Шуйскому, москвичи искренне поверили в святого младенца из Углича и молились ему, получая в ответ на молитвы чудеса и исцеления. Но также искренне верили они и в то, что Дмитрий жив и вот-вот вновь нагрянет в Москву.
И ожидания их не замедлили сбыться…Понапрасну в обличенье вора
Царь Василий, не стыдясь позора,
Детский труп из Углича опять
Вез в Москву – народу показать,
Чтобы я на Царском на призоре
Почивал в Архангельском соборе,
Да сидела у могилы мать… [107]
В.О. Ключевской и С.Ф. Платонов пришли к заключению, что Смута являлась социальным конфликтом… Историки полагали, что разные социальные слои русского общества вступали в Смуту не сразу, а постепенно. Сначала вспыхнула политическая борьба в верхах вследствие пресечения династии. Затем, после «келейного» возведения на трон кучкой аристократов «боярского царя» Василия Шуйского против него выступило «среднее боярство», «столичное дворянство и приказные дельцы». Они возродили призрак самозванца, во имя которого поднялось провинциальное дворянство, а за ними – податное население и казаки [108] .
Со второй половины 1606 г. восстание против Шуйского стало выходить из под контроля его организаторов. «Теперь, во времена Шуйского, – пишет С.Ф. Платонов, – смута имеет иной характер, чем имела она прежде. Прежде она была, так сказать, дворцовой, боярской смутой. Люди, стоявшие у власти, спорили за исключительное обладание ею еще при Федоре, чувствуя, как будет важно это обладание в момент прекращения династии. В этот момент победителем остался Борис и завладел престолом. Но затем его уничтожила придворная боярская интрига, действовавшая, впрочем, средствами не одной придворной жизни, а вынесенная наружу, возбудившая народ. В этой интриге, результатом которой явился самозванец, таким образом, участвовали народные массы, но направлялись и руководились они, как неразумная сила, из той же дворцовой боярской среды. Заговор, уничтоживший самозванца, равным образом имел характер олигархического замысла, а не народного движения. Но далее дело пошло иначе. Когда олигархия осуществилась, то олигархи с Шуйским во главе вдруг очутились лицом к лицу с народной массой. Они не раз для своих целей поднимали эту массу; теперь, как будто приучась к движению, эта масса заколыхалась, и уже не в качестве простого орудия, а как стихийная сила, преследуя какие-то свои цели. Олигархи почувствовали, что нити движений, которые они привыкли держать в своих руках, выскользнули из их рук, и почва под их ногами заколебалась. В тот момент, когда они думали почить на лаврах в роли властителей Русской земли, эта Русская земля начала против них подниматься. Таким образом, воцарение Шуйского может считаться поворотным пунктом в истории нашей смуты: с этого момента из смуты в высшем классе она окончательно принимает характер смуты народной, которая побеждает и Шуйского, и олигархию» [109] .
Эта обширная цитата, замечательно характеризуя сложившуюся ситуацию, умалчивает о некоторых существенных ее моментах. Прежде всего, кто были те олигархи, которые «не раз волновали народную стихию»? А, во-вторых, олигархи, как пауки в банке, не могут «почить на лаврах» до тех пор, пока один из них не захватит всю высшую власть в стране. Не «олигархи с Шуйским во главе вдруг очутились лицом к лицу с народной массой», а те олигархи, кого опередил в борьбе за престол Василий Шуйский, в очередной раз подняли волну «народного недовольства» с целью свалить своего более удачливого конкурента. В XIX веке Платонов не мог назвать сих «олигархов» по фамилии по той простой причине, что их потомки правили Российской империей. Но историк был абсолютно прав, когда написал, что именно с того момента, как Романовы организовали очередное «движение» против очередного царя, смута приняла народный характер.
Заговорщики не учли одного: на протяжении уже десяти лет каждый новый царь приходил к власти все менее легитимным способом, и царская власть все больше и больше теряла свой ореол сакральности, статус «власти от Бога», превращаясь в лакомый приз для тех,
Но они появились. Нашлось много смелых и
Зимой 1606/07 г. в Московском царстве сложилась весьма запутанная ситуация. С одной стороны, весь юг страны был охвачен антиправительственными выступлениями, отряды мятежников бродили под столицей, препятствуя подвозу продовольствия, у Шуйского не хватало войск для отпора противнику. С другой, благодаря политической интриге и обещанию учесть интересы мелкого дворянства, Шуйскому удалось оторвать от Болотникова Ляпуновых и их сторонников. Москва копила силы и готовила удар. Войско Болотникова соединилось с отрядами «царевича Петра» и засело в Туле. Взять город штурмом Шуйский не смог, но после того, как москвичи запрудили речку Упу, город затопило водой, и осажденные пошли на переговоры. Шуйский пообещал сохранить жизнь вождям мятежников, но обещания своего не сдержал: «царевич Петр» был повешен под Москвой на Серпуховской дороге, а Болотникова сослали в Каргополь, выкололи глаза и тайно утопили. И тут пришло время выйти на авансцену истории очередному фантому.
Когда Болотникова разгромили, организаторы мятежа против Шуйского были вынуждены вновь воскресить «чудесно спасшегося царя Дмитрия Ивановича». Из Московской Руси прибыл на Украину, а затем в Литву (район Витебска) «царевич Петр Федорович» [110] – с целью найти кандидатуру на роль «бессмертного» царя Дмитрия и пробыл там более двух недель. Через несколько месяцев после его приезда именно в этих краях, в Стародубе Северском, объявился «царь Дмитрий» – будущий Тушинский вор [111] .
И если происхождение Дмитрия I и по сей день остается для историков загадкой, то личность Тушинского вора – загадка в квадрате. Костомаров пишет, что по иезуитским источникам этот самозванец был крещеным иудеем Богданкой, служившим секретарем у царя Дмитрия.
По показаниям рославльского воеводы Д.В. Горбатого-Мосальского, самозванец был поповский сын Митька «с Москвы… с Арбату от Знамения Пречистые из-за конюшен… умышлял де и отпускал с Москвы князь Василий Масальский» [112] .
Валишевский, уверен, что Лжедмитрий был русским – поповичем Матюшкой Веревкиным из Северской земли, либо Алешкой Рукиным из Москвы. Или даже сыном князя Андрея Курбского. Впрочем, тут же упоминает и другие возможности – чех из Праги, еврей неизвестного происхождения, сын боярский из Стародуба и Бог весть кто еще. Главное, в чем уверен (или пытается уверить читателей) Валишевский – что Тушинский вор не поляк, и вообще, Польша тут не причем.
«Все свидетельства отзываются единодушно о неприятной наружности, еще того более непривлекательном характере самозванца, неотесанности его в обращении и грубости нрава; все так же утверждают, что ни по телесным, ни по духовным качествам новый претендент не походил на первого», – пишет Валишевский. Понятно, что такой мизерабль не мог быть поляком! Хотя – есть версия, что самозванец был выдвинуть на эту роль именно благодаря своему внешнему сходству с царем Дмитрием Ивановичем, то есть, был вовсе не так дурен наружностью, как его малюет польский историк.
Мнение Валишевского о непричастности поляков к появлению самозванца опровергает другой не менее известный поляк – Сапега. По свидетельству Конрада Буссова, пьянствуя со своими офицерами во время осады Троицы, Ян (Иван) Сапега заявил: «Мы, поляки, три года тому назад посадили на московский трон государя, который должен был называться Димитрием, сыном тирана, несмотря на то, что он им не был. Теперь мы второй раз привели сюда государя и завоевали почти половину страны, и он должен и будет называться Димитрием, даже если русские от этого сойдут с ума».
Царь Михаил Федорович впоследствии писал французскому королю, что самозванец был иудей, у которого будто бы нашли Талмуд и рукописи на еврейском языке. Краткая Еврейская Энциклопедия тоже считает его евреем: «Евреи входили в свиту самозванца и пострадали при его низложении. По некоторым сообщениям… Лжедмитрий II был выкрестом из евреев и служил в свите Лжедмитрия I».
Р.Г. Скрынников так же называет его евреем, и вслед за Валишевским считает, что версия о том, что он был ставленником польских магнатов, не соответствует действительности: «Лжедмитрия II считают ставленником польских магнатов. Но это не соответствует действительности. Инициаторами новой самозваннической интриги были Болотников и «царевич Петр». Их помощниками были белорусские шляхтичи, участвовавшие в походе Отрепьева на Москву» [113] .Тушинский вор
Соглашаясь с тем, что поляки лишь воспользовались ситуацией в Московском царстве, надо указать на то, что ни Болотников, ни тем более, «царевич Петр» не имели самостоятельного значения, а являлись ставленниками боярина Телятевского и князя Шаховского, имевших, в свою очередь, сильного покровителя в Москве, который и являлся основной пружиной развития всех событий, связанных с царем Дмитрием I и с Тушинским вором.
Интересно и то, что Лжедмитрий появляется тогда же, когда Болотников начинает терпеть поражения. В июле 1607 г. царские войска разгромили его армию под Каширой. Поражение Болотникова являлось следствием отпадения от него сначала боярина Телятевского, а затем – и князя Шаховского. Из чего можно сделать вывод, что заговорщики в Москве испугались дальнейшего усиления народного движения и его выхода из-под контроля. Те, кто в действительности руководил событиями, решили отдать повстанцев на растерзание Шуйскому, и начать все сначала – с новым своим ставленником. И вот, незадолго до битвы под Каширой, в июне того же года, впервые появляется на политическом горизонте новый «Дмитрий Иванович» – как утверждают, в белорусском городке с говорящим названием Пропойск.
Точности ради надо сказать, что самозванец – кем бы он ни был – заявил о себе еще при царе Дмитрии I, называясь «всего лишь» дядей царя – Андреем Андреевичем Нагим. В Пропойске его арестовали по подозрению в шпионаже и отправили в Стародуб под конвоем. Все это свидетельствует о том, что новоявленный «царский родственник» не был местным уроженцем – иначе жители Пропойска знали бы его как облупленного. Интересно и то, что обвинили его в серьезном преступлении, но вместо допросов и пыток отправили в близлежащий крупный город, центр бывшего княжества, где он чувствовал себя совершенно свободно и даже послал агитировать по окрестностям своего подручного, назвавшегося «московским подьячим Александром Рукиным», который принялся уверять местных жителей, что царь Дмитрий Иванович жив и находится в Стародубе. Нечего и говорить, как заинтриговал он слушателей. Особенный интерес проявили жители Путивля. Недолго думая, они потребовали от «подьячего» предъявить государя или пойти под пытки. Пришлось привести путивльцев к «царскому дяде» и объявить того царем. «Нагой» сначала отпирался, но собравшиеся вокруг стародубцы и путивльцы пригрозили пытками и ему. Тогда самозванец резко сменил курс и потрясая палкой (видимо, ввиду отсутствия посоха) закричал на окружавших его людей: «Ах вы б… дети, еще вы меня не знаете: я государь!» Тут произошла патриархальная картина единения народа и власти: стародубцы пали «царю» в ноги и стали просить о прощении: «Виноваты, государь, перед тобою!». А потом принялись собирать деньги и войска для похода на Москву.
Во всей этой истории с появлением самозванца обращает на себя внимание своевременность событий. Под Москвой дворяне-союзники только бросают Болотникова, еще впереди окончательный разгром его армии, а в Пропойске уже завертелась новая авантюра и неведомая сила толкает в спину невесть откуда вынырнувшего «царского дядю», дает ему конвой, подручных, препровождает в Стародуб, позволяет дурить народ и собирать войска.
Тем временем Шуйский, решив, что после разгрома Болотникова уже ничто не омрачает небосклон его царствования, нежился на брачном ложе с молодой и хорошенькой женой, Марией Буйносовой-Ростовской, занимаясь, для разнообразия, также и совершенствованием законодательства и пытаясь хоть как-то с помощью новых законов сгладить социальные противоречия в стране. Однако он не учел, что времени у него ни на супружеские радости, ни на законотворчество уже не оставалось.
Хотя, как утверждают современники и историки, нового претендента его сторонникам пришлось заставлять заявить свои «права» на московский престол под угрозой пыток, действовал он чрезвычайно прытко. Несмотря на некоторые проблемы в начале, его поход на Москву, начавшийся весной 1608 г., превратился в триумфальное шествие.
30 апреля – 1 мая 1608 г. его войска, практически без боя разгромили высланную ему навстречу московскую армию под командованием князя Дмитрия Шуйского. Не желавшие сражаться за Шуйского москвичи бежали, как только завидели вражеских казаков и поляков. Ополчение самозванца гнало московскую армию много верст, и наконец, настигло у построенной Иваном Грозным засечной черты – огромной деревянной стены с земляною насыпью, тянувшейся на сотни верст и защищавшей русские границы от крымских набегов. Там и тут стену прорезали ворота, и когда в ближайшие из них пытались протиснуться несколько тысяч человек, они были порублены и затоптаны догнавшими их поляками. На другой день остатки бежавшей московской армии заперлись в Волхове, но еще через сутки сдались и присягнули самозванцу.Поход самозванца на Москву в апреле – июне 1608 г.
Вообще, надо отметить, что насколько не верили в Лжедмитрия поляки, называвшие его «цариком», настолько преданны ему были многие русские. Один из сторонников самозванца вызвался отвезти его письмо Василию Шуйскому в Тулу, где тот стоял с войском. В письме самозванец называл царя изменником, похитителем престола и требовал отдать ему власть. И потому гонец имел мало шансов вернуться живым. Но, похоже, он к этому и не стремился. Увидев царя, с ходу ему заявил: «Ты изменник, подыскался царства под нашим государем!» Шуйский приказал его поджарить, но тот и на огне не переставал срамить самодержца всея Руси, пока не преставился. Верил, стало быть, в подлинность своего царика, раз на такое решился.
После битвы под Болховым, воодушевившей войска самозванца, тот двинулся прямиком на Москву. Взял без боя Козельск, Калугу, Можайск – везде ему навстречу выходили жители с хлебом-солью – встречать «законного государя». Только в монастыре Николы Можайского заперлись монахи, но и те после нескольких пушечных выстрелов сдались.
В конце мая – начале июня войска самозванца подошли к Москве. Первым был отряд Александра Лисовского, а к середине июня подтянулись и основные силы мятежников. 24 июня началась битва за столицу, которая не принесла победы ни Лжедмитрию, ни Шуйскому. После скоротечной схватки у села Тайнинское, когда московское войско атаковало сторонников царика из засады, мятежники отошли к Тушину, а москвичи встали на реке Ходынке у села Всехсвятского. Ночью тушинцы напали на войска Шуйского и оттеснили их до самой Пресни. Но затем москвичи, получив подкрепление, отбросили нападавших до Химки. Затем мятежники вновь потеснили царские войска до Ходынки.
Потерпев неудачу в попытке взять Москву с налета, польские военачальники, которые заправляли в лагере самозванца, решили взять русскую столицу измором. Тушино стало второй столицей государства наряду с Москвой. В излучине реки Сходни, там, где она описывает петлю, впадая в Москву-реку, вырос новый город. Сам военный лагерь расположился на высоком холме, с которого на много километров просматривалось пространство в сторону Москвы. С трех сторон холм оканчивался обрывом, а с четвертой (западной) был обнесен валом и частоколом. На другой стороне реки располагался казачий стан. Для Лжедмитрия построили отдельную резиденцию – дворец на холме у Москвы-реки рядом со Спасским монастырем. Место это было огорожено валом и рвом и с тех пор называлось «Цариков холм».
Поначалу, когда у мятежников еще была надежда на скорую победу, строительство лагеря ограничилось палатками и землянками. Но ближе к зиме холода заставили осаждающих обложить окружающие села «деревянной» контрибуцией, и из доставленных срубов был построен полноценный город: «Иной капитан получал сруба три и устраивался с полным удобством». Рядом с лагерем образовался торговый посад, где жили и вели торговлю купцы из Польши, Литвы и Москвы. По свидетельству Мархоцкого, только польских торговцев там было около трех тысяч.
Новая столица обрастала не только стенами, но и органами государственной власти, тем более, что сразу же по обосновании царика в Тушино, туда потянулись из Москвы представители самых благородных и древних семейств. Первыми перебежали к самозванцу князья Алексей Юрьевич Сицкий и Дмитрий Мамстрюкович Черкасский, за ними последовали Дмитрий Тимофеевич и Юрий Никитич Трубецкие, двое князей Засекиных, Михайло Матвеевич Бутурлин, князь Василий Рубец-Мосальский, Михаил Глебович Салтыков и другие. Из них была составлена боярская дума, фактическим руководителем которой стал М. Салтыков.
Как и в Москве, был организован двор и правительство. Дворецким был назначен князь Семен Григорьевич Звенигородский, были учреждены приказы, во главе которых поставлены перебежавшие из Москвы дьяки Иван Грамотин, Петр Третьяков, Богдан Сутупов, Иван Чичерин и Федор Андронов. Последний, бывший крупный торговец кожами, затем думный дьяк и казначей при Шуйском, обвиненный им в злоупотреблениях, был назначен самозванцем главой приказа Большой казны и сосредоточил в своих руках все финансы тушинского правительства.«В смутное время». С.В. Иванов
Однако реальную власть в Тушино держали в своих руках поляки во главе с гетманом Романом Рожинским (Гедиминовичем) и действовавшие практически независимо ни от кого Александр Лисовский, Ян Сапега, атаман запорожцев Иван Зарубин. Последнему самозванец пожаловал чин боярина и главы Казачьего приказа. Не хватало в Тушино только своего патриарха. И вскоре он появился – в лагерь мятежников привезли из Ростова Филарета Романова, который успел побыть у Василия Шуйского несколько дней «названным» патриархом, но был разжалован снова в митрополиты и выслан из Москвы в Ростов. Митрополит был обласкан самозванцем и вернул себе сан «нареченного» патриарха [114] . Как говорят злые языки, за это Филарет подарил Тушинскому вору самоцвет необычайной ценности, который украшал его святительский посох.
«Осада Троице-Сергиевой лавры». Василий Верещагин
Осень 1608 г. войска тушинцев перешли в наступление и захватили огромные территории к северо-западу и северо-востоку от Москвы: Новгородчину, Поморье, Среднее Поволжье с целью ужесточить блокаду столицы и взять Москву измором. Сапега и Лисовский осадили Троицу, рассчитывая блокировать Дмитровскую, Ярославскую и Владимирскую дороги. В конце осени царику присягнули Ярославль, Углич, Романов, Пошехонье, Вологда, Галич, Владимир, Муром, Арзамас и многие другие города северо-востока.
В декабре 1608 г. войска Василия Шуйского вынуждены были отойти за стены Москвы. Отступление правительственных отрядов привело к новым изменам в Москве: к середине декабря в Тушино перебежали Нагой, Воротынский и другие знатные бояре. 28 декабря один из тушинцев записывает в дневнике: «До полудня перешло несколько десятков бояр от противника на нашу сторону». В осажденной столице начался голод: «Начася же бытии в Москве глад велий, едина четверть ржи продавашеся по седмь рублев, и глада ради мнози с Москвы поидоша в Тушино; прочие же прихождаху к царю Василию глаголющее: доколе можем глада терпети, или хлеб даждь нам, или изыдем из града» («Новый Летописец»). Василий Шуйский укрепился в Кремле и поставил на его стены пушки, снятые со стен Земляного и Деревянного города – не в последнюю очередь чтобы они не достались мятежным москвичам: в столице было несколько попыток свержения Василия Шуйского: 25 февраля, 2 апреля и 5 мая 1610 года.
Все изменилось после того, как в феврале 1609 г. в Выборге молодой племянник царя Михаил Васильевич Скопин-Шуйский подписал договор со шведским королем Карлом IX, который обещал предоставить войско в обмен на Корельский уезд и союз для завоевания Ливонии. 10 мая 1609 г. Скопин выступил из Новгорода и двинулся к Москве, громя на пути тушинские отряды. В июле он разбил под Калязиным Сапегу. 6 февраля 1610 года Сапега был вынужден снять осаду Троицы и отступить к Дмитрову. 12 марта Москва была деблокирована, русско-шведские войска вошли в столицу, восторженно приветствуемые населением. Однако в конце апреля того же года триумфатор Михаил Скопин-Шуйский был отравлен.
В довершение ко всему, в ответ на русско-шведский союз польский король Сигизмунд III объявил войну России и осадил Смоленск. Сначал тушинцы, считающие Россию уже практически завоеванной, восприняли вторжение поляков как покушение на их добычу и собирались выступить против Сигизмунда, но затем в их лагере произошел раскол. Ян Сапега, а с ним поляки и многие русские начали переговоры с королевскими посланниками об объединении сил. Тушинский царик оказался в изоляции.
10 декабря 1609 г. он попытался бежать с четырьмя сотнями верных ему донских казаков, но был пойман и взят под фактический арест Рожинским. Однако, 27 декабря 1609 года он все-таки бежал в Калугу, переодевшись крестьянином и спрятавшись в санях с тесом (по другой версии даже с навозом). Донские казаки и часть поляков под руководством Яна Тышкевича, личного врага Рожинского, последовали за ним (при этом дошло дело до перестрелки между сторонниками Тышкевича и Рожинского). Однако русские тушинцы тотчас направились процессией к королевским послам, выразив им радость по поводу избавления от «вора». 11 февраля бежала в Дмитров к Сапеге, а оттуда в Калугу и Марина Мнишек – верхом в гусарском платье, в сопровождении служанки и нескольких донских казаков.Смоленск
В самом Тушине в это время происходило следующее: Ян Тышкевич привез из Калуги грамоту от самозванца с обещаниями, вызвавшими новое брожение среди поляков; но Рожинский уже твердо принял королевскую сторону и вел дело к договору с Сигизмундом, для чего под Смоленск было направлено посольство от поляков и русских, которые вступили в конфедерацию с поляками и решили со своей стороны призвать на царство королевича Владислава (сына Сигизмунда) при условии принятия им православия. Это посольство возглавили Михаил Салтыков, видную роль в нем играли Федор Андронов и князь Василий Рубец-Масальский. 31 января они подали королю проект договора, составленного Салтыковым, в ответ Сигизмунд предложил послам план конституции, по которой Земский собор и боярская Дума получали права независимой законодательной, а Дума при этом – и судебной власти. Тушинские послы приняли условия и присягнули, «Пока Бог нам даст государя Владислава на Московское государство», «служить и прямить и добра хотеть его государеву отцу, нынешнему наияснейшему королю польскому и великому князю литовскому Жигимонту Ивановичу».
Прибытие Тушинского вора в Калугу после бегства из Тушино
Осенью 1610 года у касимовского хана Ураз-Мухаммеда и самозванца случился конфликт. За касимовского правителя вступился его родственник, начальник стражи самозванца, крещеный татарин Петр Урусов. Хан был убит, а Урусов посажен на 6 недель в тюрьму, по выходу из которой, однако, был восстановлен в должности.
Во время одной из прогулок царика за пределы Калуги, воспользовавшись тем, что с ним была татарская стража, шут и несколько бояр, Петр Урусов отомстил Лжедмитрию: «Прискакав к саням на коне, рассек царя саблей, а младший брат его отсек царю руку».
Вечером 11 декабря в Калугу привезли обезглавленное тело самозванца. Труп пролежал в холодной церкви более месяца, и народ ходил смотреть на него и на голову, лежащую рядом. Затем тело похоронили в Троицком соборе.Глава 8 Филарет Романов ТРИЖДЫ ПАТРИАРХ
Все, интересующиеся русской историей, более или менее наслышаны о патриархе Филарете, отце Михаила, первого царя из рода Романовых. То там мелькнет его имя на страницах истории, то здесь. Вот он в царском дворце у постели умирающего Федора Ивановича, а вот уже ссыльный монах, страдает о детях, вот снова в Москве в момент воцарения Дмитрия I, получает от него сан митрополита Ростовского. Во время переворота, устроенного Шуйским, Филарет играет не последнюю скрипку и даже становится на несколько дней патриархом. Готовит неудавшийся заговор против Шуйского – и снова вынужден отправиться в Ростов митрополитом. Из захваченного Ростова тушинцы везут митрополита в свой лагерь под Москвой, где его обласкал царик. И второй раз Филарет становится патриархом – теперь «воровским». После падения Тушинского вора Филарет пытается бежать к полякам, но отряд тушинцев, к которому он примкнул, разбит по дороге русскими войсками и «освобожденный» Филарет снова в Москве и снова – митрополит. Тут он участвует в свержении Шуйского, поддерживает Семибоярщину, едет к полякам – приглашать на московский престол Владислава. Живет в польском «плену», и надо отметить – неплохо живет. Наконец, через восемь лет возвращается в Москву и в третий раз становится патриархом – уже окончательно. Но патриаршего чина ему мало, и он потеснил на троне сына Мишу – объявил себя великим государем Филаретом Никитичем (единственный патриарх в истории, который писался с отчеством), стал управлять и церковью, и Россией.
Филарет Романов, патриарх Московский и всея Руси
Когда глядишь на все перипетии его долгой восьмидесятилетий жизни, становится ясно, что ни одно значительное политическое событие в стране не состоялось без его участия. И что интересно: хотя все изложенные выше факты вполне доступны, но излагаются они так витиевато, что Филарет из двигателя событий превращается в невинную жертву обстоятельств. Годунов постригает его в монахи и ссылает по нелепому, особенно для современного человека, обвинению в колдовстве – мол, нашли какие-то коренья в кладовке. У тушинцев патриархом он служил из страха и был «пленником»… Понятно, что за триста лет правления династии Романовых потомки Филарета всячески постарались облагообразить его образ. Но интересно, что отбелить тушинского патриарха постарались и советские историки, и их современные российские последователи.
Федор Никитич Романов происходил из рода бояр Романовых (они же Юрьевы, они же Захарьины, они же Кошкины). Его отец, Никита Романович, был родной брата царицы Анастасии, первой и самой любимой жены Ивана Грозного. Даже смерть царицы Анастасии, отравленной в 1560 г., не привела к умалению его влияния при царском дворе. В 1584 г. умирающий Иван Грозный оставляет боярина Никиту Романова одним из опекунов наследника престола, царевича Федора Ивановича. В 1584–1586 гг. Никита Романов был самым влиятельным политиком в Москве. И это не удивительно, если учесть, что он приходился царю Федору родным дядей – «царским сродичем».
Но вот ведь какая незадача! С одной стороны, боярин Никита Романов неожиданно тяжело заболел и скончался, а с другой – женой царя Федора Ивановича была родная сестра другого небезызвестного московского боярина Бориса Годунова, который, таким образом, тоже оказался «царского корени сродич». Именно с такой формулировкой Годунов и был «выбран» царем всея Руси после кончины последнего государя из рода Калиты, Федора Ивановича. (Иногда ошибочно называют его последним царем из рода Рюриковичей, забывая о том, что Василий Шуйский также был Рюрикович.)
Смерть Федора Ивановича сопровождалась драматическими событиями, которые наложили свой отпечаток на все дальнейшие взаимоотношения Романовых и Годуновых. Слухи, ходившие по Москве, упорно приписывали умирающему Федору Ивановичу желание завещать престол именно «Никитичам» (так называли пятерых сыновей Никиты Романовича). Но власть, несмотря на это, досталась Годунову.
Конрад Буссов так описывает это событие: «В этом году [1598] немудрый царь Федор Иванович занемог смертельною болезнью и скончался от нее на другой день после Богоявления. Но еще до его кончины бояре собрались, чтобы спросить у больного царя: если Бог призовет его к себе и т. д., то кому после его смерти сидеть на царском престоле, поскольку у него нет ни детей, ни братьев. Царица Ирина Федоровна, родная сестра правителя, обратилась к своему супругу с просьбой отдать скипетр ее брату, правителю (который до сего дня хорошо управлял страной). Но царь этого не сделал, а протянул скипетр старшему из четырех братьев Никитичей, Федору Никитичу, поскольку тот был ближе всех к трону и скипетру. Но Федор Никитич его не взял, а предложил своему брату Александру. Тот предложил его третьему брату, Ивану, а этот – четвертому брату, Михаилу, Михаил же – другому знатному князю и вельможе, и никто не захотел прежде другого взять скипетр, хотя каждый был не прочь сделать это, о чем будет сказано позднее. А так как уже умиравшему царю надоело ждать вручения царского скипетра, то он сказал: «Ну, кто хочет, тот пусть и берет скипетр, а мне невмоготу больше держать его». Тогда правитель [Борис Годунов], хотя его никто и не упрашивал взять скипетр, протянул руку и через голову Никитичей и других важных персон, столь долго заставлявших упрашивать себя, схватил его. Тем временем царь скончался, и на следующий день его положили, по их обычаю, в церкви подле других царей» [115] .
Официальная биография Федора Никитича Романова, принявшая окончательный вид уже после прихода к власти династии Романовых, такова.
Родился между 1553 и 1560 гг., возможно, от второго брака Никиты Захарьина-Юрьева. Первые десятилетия его жизни прошли достаточно благополучно. В детстве изучил латинский и английский язык (помог ему в этом некий англичанин), и вообще получил хорошее образование, отличался любовью к книгам. Всеобщий любимец, красавец, щеголь, замечательный наездник, Федор Никитич был заметной фигурой в Москве второй половины XVI века. Женился на дочери костромского боярина Ксении Ивановне Шестовой и имел от нее 5 сыновей и одну дочь (из всех детей его пережил только сын Михаил, будущий царь). В 1586 гг. он уже боярин и нижегородский наместник. В 1590 г. боярин Федор Романов участвовал в качестве дворового воеводы в походе на Швецию, в 1593–1594 гг. состоит наместником псковским и ведет переговоры с послом императора Рудольфа, Варкочем. В 1596 г. состоит воеводой в полку правой руки. От 1590-х годов до нашего времени дошло несколько местнических дел, касающихся Федора Никитича и рисующих влиятельное положение его среди московского боярства. И, наконец, после смерти Федора Ивановича, он самый возможный кандидат на престол.
По смерти царя Федора народная молва называла Федора Никитича ближайшим законным преемником престола; в Москве ходили слухи, что покойный царь перед смертью прямо назначил его своим преемником. Борис Годунов, сев на царство, оправдывался перед ним ссылкой на народное избрание. Были ли у самого Феодора Никитича планы на воцарение, неизвестно; в коломенском дворце, однако, был найден его портрет в царском одеянии, с подписью «царь Феодор Микитич Романов».
Как бы то ни было, в результате соглашения, достигнутого между Романовыми и Годуновым (последний дал Федору клятву держать его главным советником в государственном управлении), царем стал Борис, а Федор подписался под избирательной грамотой Годунова. При своем венчании на царство Борис наградил Александра и Михаила Романовых и близких к ним князей Катырева-Ростовского и Черкасского, введя их в свою думу. Кроме того, один из Годуновых, Иван Иванович, троюродный племянник Бориса, был женат на Ирине Никитичне Романовой, и таким образом между обоими родами установились родственные связи.Несостоявшийся царь Федор Микитич Романов
Идиллия в отношениях родственников продержалась два года.
В 1599–1600 гг. здоровье Бориса Годунова резко ухудшилось, пошли слухи, что царь при смерти. Это привело к политическому кризису в Москве. Есть упоминания о том, что Романовы готовили вооруженный мятеж против Годунова, но тот узнал о планах Никитичей и первый нанес им удар в ночь на 26 октября 1600 г. Один из участников польского посольства, которое размещалось на Варварке, записал: «Этой ночью его сиятельство канцлер сам слышал, а мы из нашего двора видели, как несколько сот стрельцов вышли ночью из замка (Кремля) с горящими факелами, и слышали, как они открыли пальбу, что нас испугало… Дом, в котором жили Романовы, был подожжен, некоторых он убил, некоторых арестовал и забрал с собой…»
Поводом к преследованию Романовых послужил, по рассказу летописи, ложный донос. Среди дворни Романовых был некто Второй Никитин Бартенев, вотчинник-землевладелец, ушедший с царской службы в боярский двор. Около 1590 г. он был «человек Федора Никитича Юрьева», в 1600 году он был «у Александра Никитича казначей». Бартенев обвинил Романовых в покушении на жизнь царя Бориса. Что руководило доносчиком, неизвестно; в летописи есть намеки, что он был просто подкуплен Борисом, поощрявшим доносы, «наипаче всех доводчиков жаловаше» именно слуг бояр Романовых. Как бы то ни было, Бартенев явился тайно к Семену Никитичу Годунову и предложил свои услуги для обвинения Романовых. Дело было устроено так, что Бартенев сам положил «в казну» Александра Никитича «всякого корения» и сам же о нем «известил». Был произведен обыск, коренья нашли, и это послужило началом следствия, длившегося не менее полугода. По словам Исаака Массы, дело о Романовых началось в ноябре 1600 г., а завершено оно было только к лету следующего года.
Едва ли все эти события – болезнь царя, заговор Романовых, разгром их двора и появление в Литве «названного Дмитрия» – просто совпадение. Причина ареста Романовых вовсе не в кореньях, а том, что на дворе у них жил человек, очень опасный для царя Бориса, которого и пытались взять с боем стрельцы октябрьской ночью. Но неудачно. Молодой слуга исчезает со двора Романовых, а потом и из столицы. И через два года в Литве появляется Дмитрий, который заявляет о своих правах на московский престол.
Р.Г. Скрынников указывает на совпадение двух событий: «Отрепьев бежал за рубеж в феврале 1602 г., провел в Чудове монастыре примерно год, то есть поступил в него в самом начале 1601 г., а надел куколь незадолго до этого, значит, он постригся в 1600 году…Борис разгромил бояр Романовых и Черкасских как раз в 1600 году. И вот еще одно красноречивое совпадение: именно в 1600 году по всей России распространилась молва о чудесном спасении царевича Дмитрия…»
В своей грамоте патриарх Иов писал о сумевшем скрыться слуге бояр Романовых: «Этот человек звался в мире Юшка Богданов сын Отрепьев, проживал у Романовых во дворе, сделал какое-то преступление, достойное смертной казни и, избегая наказания, постригся в чернецы, ходил по многим монастырям, был в Чудовом монастыре дьяконом, бывал у патриарха Иова во дворе для книжного письма, потом убежал из монастыря с двумя товарищами, монахами Варлаамом Яцким и Михаилом Правдиным».
Удивительно, что так хорошо осведомленный о беглеце патриарх не смог назвать преступление, совершенное тем, кого он именует Отрепьевым. И почему, чтобы арестовать обыкновенного уголовного преступника, понадобилось посылать полк стрельцов и с боем брать двор Романовых?
30 июня 1601 г. Боярская дума вынесла приговор. Федора Никитича Романова постригли в монахи под именем Филарета и послали в Антониев-Сийский монастырь. Его жену Ксению Ивановну также постригли под именем Марфы и сослали в заонежский погост Толвуй. Ее мать, Марию Ивановну, сослали в монастырь в Чебоксары. Александра Никитича Романова – к Белому морю в Усолье-Луду, Михаила Никитича – в Пермь, Ивана Никитича – в Пелым, Василия Никитича – в Яренск, сестру их с мужем Борисом Черкасским и детьми Федора Никитича, пятилетним Михаилом и его сестрой Татьяной, с их теткой Настасьей Никитичной и с женой Александра Никитича сослали на Белоозеро. Князя Ивана Борисовича Черкасского – на Вятку в Малмыж, князя Ивана Сицкого – в Кожеозерский монастырь, других Сицких, Шастуновых, Репниных и Карповых разослали по разным дальним городам.
Жизнь Филарета в монастыре протекала в суровой обстановке. Приставы следили за каждым его шагом, жалуясь в то же время в Москву на его запальчивый нрав. Но после вторжения отрядов Дмитрия в Россию Филарет повеселел и громко стал высказывать надежду на скорый переворот в своей судьбе. Он «смело отгонял от себя палкою монахов, которые приходили следить за ним». «В нынешнем 7113 (1605) году марта в 16 день писал к нам Богдан Воейков… живет-де старец Филарет бесчинством не по монашескому чину: всегда смеется неведомо чему и говорит про мирское житье, про птицы ловчия и про собаки, как он в мире жил, а к старцам жесток, и старцы приходят…на того старца Филарета всегда с жалобой, что лает их и бить хочет. А говорит-де старцам Филарет старец: увидят они, каков он вперед будет. А ныне-де и в Великий пост у отца духовного тот старец Филарет не был, и к церкви и к тебе на прощенье не приходит, и на клиросе не стоит».
Так что вторжение Дмитрия в Россию вызвало у Филарета Романова вполне определенные надежды («каков он впредь будет!»).20 июня 1605 г. Дмитрий въехал в Москву. А в начале июля 1605 г. в Антониев-Сийский монастырь прибыли посланцы самозванца и с торжеством повезли Филарета в столицу. Чаянья ссыльного монаха сбылись. Его брату, Ивану Никитичу даровали боярство, а самого Филарета новый царь возвели в сан митрополита Ростовского (в Ростовской епархии находились вотчины Романовых). Правда, ростовская кафедра была занята, и чтобы поместить на нее своего бывшего покровителя, Дмитрий отправил на покой в Троице-Сергиев монастырь ростовского митрополита Кирилла Завидова. Получил новоявленный митрополит Ростовский Филарет в свое управление и Ипатьевский монастырь. Девятилетний сын Филарета, будущий царь Михаил, получил чин стольника. Останки остальных братьев Никитичей, не доживших до восшествия на московский престол своего бывшего слуги, были привезены в Москву и торжественно захоронены в Новоспасском монастыре.
Кстати, историки очень любят упоминать о том, что Дмитрий сместил патриарха Иова и поставил на его место своего ставленника – Игнатия. Вот как описывает это событие сайт Московской Патриархии: «13 апреля 1605 года после внезапной кончины царя Бориса Годунова в Москве вспыхнул бунт, город был сдан самозванцу и полякам. Патриарх Иов, отказавшийся присягнуть Лжедмитрию, был низложен. В июне сторонники самозванца разнесли Патриарший двор и ворвались в Успенский собор Кремля, чтобы убить Патриарха. В это время святитель, став на колени перед чудотворной Владимирской иконой Богоматери, молился со слезами: «О, Пречистая Владычица Богородица! Сия панагия и сан святительский возложены на меня, недостойного, в Твоем храме, у Твоего чудотворного Образа. И я, грешный, 19 лет правил слово истины, хранил целость Православия; ныне же, по грехам нашим, как видим, на Православную веру наступает еретическая. Молим тебя, Пречистая, спаси и утверди молитвами твоими Православие!» Бунтовщики набросились на Патриарха, сорвав с него святительское облачение и не дав окончить Литургию, били его, трепали, и с бесчестием вытащили на Лобное место. Претерпев множество поношений, святитель Иов, измученный, в простой черной рясе был сослан в Старицкий монастырь» [116] .
Но все это произошло до того, как Дмитрий вошел в столицу. А сразу после приезда в Москву Димитрий постановил собрать Священный собор. Собравшись в Успенском соборе Кремля, иерархи православной церкви провозгласили:
Царствование Дмитрия длилось меньше года и закончилось переворотом 17 мая 1606 г. Романовы в этом деле не принимали, да и не могли принять активного участия – не в их интересах было уничтожать собственного ставленника и помогать Шуйским. Боярин Иван Романов приехал в Кремль через два часа после убийства царя, а Филарет и вовсе весь день переворота не выходил из дома. Смерть Дмитрия I никак не могла приблизить Романовых к престолу. Сам Филарет был монахом и претендовать на трон не мог. Его брат Иван был мало популярен и не имел шансов стать царем. Сын Филарета, Михаил, был слишком мал – ему только исполнилось 10 лет.
Поэтому Романовым и Шуйскому пришлось пойти на соглашение и разделись власть. Шуйский стал царем, Иван Никитич Романов – одним из руководителей нового правительства, а митрополит Филарет был назначен по требованию оппозиционной Шуйскому партии «названным патриархом»: «…противники нового царя не хотели укрепления его позиций… На пост патриарха всея Руси Василий Шуйский назначил Филарета Романова» [118] .
Валишевский пишет, что Шуйский «возведя в патриархи Филарета Романова… должен был через несколько дней низложить его… Это внезапное решение объясняется заговором, в котором оказались замешанными родные жертвы: П.Н. Шереметев и Ф.М. Мстиславский… Филарет вернулся на свою ростовскую епархию, а его место досталось тому самому Гермогену, Архиепископу казанскому, который упорно требовал второго крещения Марины» [119] .
«Новому царю срочно потребовался и новый патриарх. Вполне логично было вернуть в патриархи Иова, находившегося в Старице. Но против кандидатуры Иова решительно выступили Шуйские, которые имели с ним давние счеты… Недовольные Шуйским бояре и иерархи церкви решили возвести в сан патриарха митрополита Филарета… В вопросе с патриархом царю Василию пришлось уступить. Филарет был объявлен патриархом, об этом даже сообщили польским послам» [120] .
Первоначально Шуйский хотел поставить в патриархи архимандрита Пафнутия, настоятеля Чудова монастыря до 1600 г. Именно он в Успенском соборе Кремля нарек Шуйского «государем всея Руси» и отслужил молебен и был в числе составителей грамоты об избрании Шуйского на трон, а позднее принимал участие в его коронации. Однако противники Шуйского не допустили его избрания в патриархи, и Пафнутию пришлось удовольствоваться саном митрополита Крутицкого – второго по значимости в русской церковной иерархии после патриарха. Бывшего патриарха Иова Шуйский не желал возвращать в Москву как близкого Годуновым человека [121] . Ставленник Дмитрия Игнатий был лишен сана и отправлен в монастырь сразу после гибели своего патрона, и, разумеется, не мог рассчитывать на возвращение на патриарший престол.
Тогда Шуйский удалил Филарета из Москвы под предлогом перенесения мощей царевича Дмитрия Углического, и во время его отсутствия вызвал в Москву митрополита Казанского Гермогена, кандидатура которого смогла примирить все противоборствующие партии, разумеется, кроме Романовых. 3 июля 1606 года в Москве Освященным собором Гермоген был поставлен патриархом Московским и всея Руси.
Сложилась уникальная ситуация, когда в России одновременно существовали сразу четыре патриарха той или иной степени легитимности: Иов, Игнатий, Филарет и Гермоген.
Современный исследователь Смутного времени пишет: «Историки точно сговорились не замечать колебаний Василия Шуйского в выборе нового патриарха. Мало того, что новый царь был избран на престол «одной Москвой» 19 мая 1606 г., через два дня после клятвопреступного свержения Лжедмитрия I и массовых убийств. Шуйский нарушил новоустановленную традицию, по которой главную роль в царском избрании должен был играть патриарх. Игнатий был низложен, время шло, а патриарший престол оставался пустым – даже царское венчание Василия 1 июня совершал митрополит Новгородский Исидор! Такого не позволял себе даже Лжедмитрий, венчавшийся лишь после законного поставления патриарха» [122] . Но и молчание «точно сговорившихся» историков, и странности избрания на царство Василия Шуйского объясняются одним: договоренность о патриаршестве Филарета Романова была. И именно о ней умалчивали большинство историков. И даже не то что умалчивали, а по своему обыкновению – не акцентировали внимания, как и на прочих неприглядных страницах истории дома Романовых.
Считается, что одной из причин, по которой Шуйский нарушил договор с Романовыми о разделе власти и помешал Филарету превратиться из «названного» патриарха в избранного собором, был заговор, подготовленный противниками Шуйского и закончившийся неудачным мятежом: «В воскресенье, 25 мая, в Москве начался бунт. По официальной версии, царь шел к обедне и внезапно увидел большую толпу, идущую ко дворцу. Толпа была настроена агрессивно, слышались оскорбительные выкрики по адресу Шуйского. Как писал очевидец Жак Маржерет, если бы Шуйский продолжал идти к храму, то его ждала бы та же участь, что и Димитрия. Но царь Василий быстро ретировался во дворец» [123] .
Филарет рассчитывал, что он вернется из Углича в Москву патриархом, но вместо этого ему пришлось вернуться из Москвы в Ростов митрополитом.
Следующий звездный час главы рода Романовых наступил в октябре 1608 г., когда отряд тушинцев и переславцев атаковал Ростов. Правительственные войска и жители города упорно оборонялись, но, теснимые превосходящими силами противника, были вынуждены укрыться в соборной церкви, где они несколько часов отбивались от врага. К несчастью для обороняющихся, вместе с ними оказался митрополит Филарет, в расчеты которого вовсе не входило умирать под руинами храма. Он вышел к тушинцам с хлебом-солью, чтобы «добиться снисхождения», но нападающие, воспользовавшись этим, ворвались в храм и перебили всех, кто там оставался [124] .
Воеводу правительственного отряда, оборонявшего город, казнили. А ростовский митрополит, как утверждают романовские источники, был одет в рубище, брошен в простую крестьянскую телегу (чуть ли не привязан к какой-то непотребной девке) и так доставлен в Тушинский лагерь. Там, однако, Филарета приветливо встретили, и, как пишет И.О. Тюменцев в своей монографии о Смутном времени, «митрополит был обласкан самозванцем и
И если телега, рубище и прочие бедствия, постигшие митрополита на дороге от Ростова до Тушино мало доказуемы (некоторые договорились до того, что Филарет прошел этот путь пешком), то факт его служения тушинским патриархом не вызывает сомнений. Находясь в Тушино и исполняя обязанности патриарха, рассылая по стране свои грамоты, подписанные «Великий Господин, преосвященный Филарет, митрополит ростовский и ярославский, нареченный патриарх московский и всея Руси» Филарет пытался представить дело так, что совершает это только из страха перед самозванцем. Его не смущал пример жестоко замученного в Тушине тверского архиепископа Феоктиста, которого травили собаками, кололи пиками, а при попытке бегства из Тушина поймали и убили. Были и другие примеры мученичества и исповедничества русских иерархов. Коломенского епископа Иосифа литовцы захватили в 1608 году и привязывали к пушке, когда осаждали какой-либо город, чтобы устрашать других, но когда царские воеводы отбили его, он возвратился в свою епархию, где по-прежнему обличал тушинцев. Суздальский архиепископ Галактион был в 1608 году изгнан тушинцами из своего города и скончался в изгнании. Филарет Романов предпочел собакам, пикам, пушкам и изгнанию почетное звание «воровского патриарха».
К Филарету в Тушино стекаются его родственники Сицкие, Черкасские и муж его сестры Ирины Никитичны, Иван Годунов. Казимир Валишевский пишет об этом периоде деятельности главы рода Романовых: «Вслед за Филаретом, этой пародией на патриарха, вся церковь ринулась, очертя голову, в тину: священники, архимандриты и епископы оспаривали друг у друга милости Тушинского вора, перебивая друг у друга должности, почести и доходы ценою подкупа и клеветнических изветов. Вследствие этих публичных торгов епископы и священники сменялись чуть ли не каждый месяц. Во всем царила анархия: в политике, в обществе, в религии и в семейной жизни. Смута была в полном разгаре». Тушинская Боярская дума почти сплошь состояла из родственников Филарета, князей Д.Т. Трубецкого, Д.М. Черкасского, А.Ю. Сицкого, М.М. Бутурлина, Г.П. Шаховского и других.
«Возведение Филарета (Романова) в патриархи и дальнейшая служба его у шкловского царька – самая позорная страница в истории династии Романовых, – пишет Н. Коняев. – Скрыть этот факт невозможно, но в дворянской историографии делалось все, чтобы загипнотизировать читателя и представить посредством псевдонаучных пасов черное белым. Говорится, например, что грамоты, данные «нареченным» патриархом Филаретом, не могут быть доказательством, что Филарет действительно согласился взять на себя роль, назначенную царьком… Ссылаются на Авраамия Палицина, который говорил, что Филарет пребывал у самозванца под строгим присмотром… Говорят, что законный патриарх – святитель Гермоген не считал Филарета врагом, а называл жертвой, пленником «вора»… Эти доказательства варьируются у разных историков так же сходно, как и обстоятельства ростовского пленения Филарета, и точно так же разваливаются, едва только начнешь присматриваться к ним» [126] .После того, как царик бежал из Тушино, русские и поляки, еще остававшиеся в лагере, собрались на совет совместно с присланными от польского короля Сигизмунда послами. От русских на совете присутствовали патриарх Филарет с духовенством, Заруцкий, Салтыков и касимовский хан Ураз-Махмет. Было решено принять сторону польского короля и послать ему грамоту: «Мы, Филарет патриарх Московский и всея Руси, и архиепископы, и епископы и весь освященный собор, слыша его королевского величества о святой нашей православной вере раденье [127] и о христианском освобождении подвиг, Бога молим и челом бьем. А мы, бояре, окольничие и т. д., его королевской милости челом бьем и на преславном Московском государстве его королевское величество и его потомство милостивыми господарями видеть хотим».
Такие грамоты писал Филарет Романов польскому королю в 1610 г.
В начале марта 1610 г. тушинцы окончательно покинули свой лагерь. Уходивший последним гетман Рожинский велел поджечь Тушино и отбиваясь от наседающих москвичей, увел свой отряд под Смоленск. В обозе Рожинского ехал и тушинский патриарх. В мае того же года отряд Рожинского был разбит наголову московскими войсками под Иосифо-Волоколамским монастырем. Тут-то и был «освобожден» из польского «плена» Филарет. Превратившись в мгновение ока снова в ростовского митрополита, он в июне вернулся в Москву.
Никаких свидетельств, что Филарет снял с себя патриарший сан, нет. Сведений о церковном покаянии, принесенном Филаретом за тушинское «воровство», тоже нет.
Царь Василий не осмелился судить тушинского патриарха и опрометчиво разрешил ему остаться в столице. Патриарх Гермоген объявил Филарета «пленником и жертвой» самозванца и признал его право на прежний сан митрополита Ростовского.
Как пишет Р.Г. Скрынников, «возвращение Филарета в столицу положило начало возрождению былого влияния романовского круга. При поддержке бояр – братьев и племянников – Филарет вскоре стал, по словам очевидца, самой большой властью под патриархом. В его лице Шуйские приобрели опасного врага» [128] .
Именно Филарет сыграл решающую роль в свержении царя Василия, нейтрализовав усилия патриарха Гермогена, безуспешно пытавшегося остановить заговорщиков.
После свержения Василия IV среди бояр-победителей возникли разногласия по поводу кандидатуры нового царя. Захар Ляпунов и группа дворян стали требовать «князя Василия Васильевича Голицына на государстве поставить». Романовы предложили возвести на престол четырнадцатилетнего Михаила Федоровича, сына Филарета. Однако большинство бояр не устраивал ни тот, ни другой и тогда они решили создать своего рода временное правительство – Семибоярщину.
Семибоярщине присягнули москвичи и жители некоторых других городов: «Все люди били челом князю Мстиславскому с товарищи, чтобы пожаловали, приняли Московское государство, пока нам Бог даст государя… Слушать бояр и суд их любить, что они кому за службу и за вину приготовят, за Московское государство и за них, бояр, стоять и с изменниками биться до смерти; вора, кто называется царевичем Димитрием, не хотеть; друг на друга зла не мыслить и не делать, а выбрать государя на Московское государство боярам и всяким людям всею землею».
В этот комитет боярского самоуправления входили семеро: Ф.И. Мстиславский, И.М. Воротынский, A.B. Трубецкой, A.B. Голицын, И.Н. Романов, Ф.И. Шереметев, Б.М. Лыков. Есть мнение, что в состав Семибоярщины изначально входили восемь человек, восьмым был В.В. Голицын. Примечательно, что после утверждения Романовых на престоле придворными историками была предпринята попытка превратить Семибоярщину в Шестибоярщину путем удаления из документов упоминаний об участии в этом «органе управления» Ивана Никитича Романова.
Необходимо добавить, что кроме И. Романова в Семибоярщину входили и родственники Романовых Ф.И. Шереметев и Б.М. Лыков. То есть, из семи членов Семибоярщины трое принадлежали к клану Романовых.
Жолкевский, подходивший к Москве с отрядом польско-литовских войск и наемников, предложил семибоярщикам защиту от тушинского царика, который готовился к штурму столицы. Бояре сначала гордо отказались, но когда внутри города Захар Ляпунов принялся организовывать отряды в помощь самозванцу, вступили с поляками в переписку и соглашались принять на царство королевича Владислава, если он перейдет в православие, а польский король не станет оккупировать приграничные русские города и раздавать русские земли польским дворянам. Эти условия не удовлетворяли гетмана, который был католиком, и кроме того, знал, что у короля Сигизмунда совсем другие планы насчет Московии. Три недели длились переговоры, пока обстоятельства не вынудили ту и другую сторону пойти на уступки. Лжедмитрий, подойдя вплотную к столице, тоже завел переговоры с поляками. Он предлагал за поддержку его претензий на московский престол Польше 3 миллиона злотых, королевичу – 100 000, королю – 15-тысячное войско для войны со Швецией и кое-что самому гетману Жолкевскому. Бояре забеспокоились. Но и у Жолкевского были проблемы: подошел срок выплаты денег наемникам, а в гетманской казне – шаром покати, и наемники были готовы покинуть ряды польской армии. В таких условиях стороны пошли на соглашение. Владислав был избран на русский престол, а вопрос о его вероисповедании отложили на будущее.Несмотря на последний пункт, 18 августа жители Москвы принесли присягу Владиславу, патриарх Гермоген присутствовал при присяге и не противодействовал ей.
Московские и польские войска совместно выступили против Тушинского вора, стоявшего у подмосковного Николо-Угрешского монастыря. Чтобы полякам не пришлось обходить Москву, им было разрешено пройти через столицу. Так войско Жолкевского впервые вступило в город. Лжедмитрий с Мариной бежали в Калугу. От тушинцев отделился Сапега, присоединившийся к Жолкевскому, а ряды польско-московского войска покинул Иван Заруцкий, которому гетман опрометчиво отказался передать командование над русскими отрядами. Так сложился тот расклад сил, который сохранится затем до конца Смуты.
Вскоре боярами и Жолкевским решено было отправить под Смоленск огромное посольство из нескольких тысяч человек, во главе которых стояли В.В. Голицын и Филарет Романов. Они должны были пригласить на царство Владислава и уговорить его как можно скорей приехать в Москву. Царевич должен был принять православие сразу же под Смоленском, в крайнем случае – по дороге к столице. При этом члены Семибоярщины согласились передать в руки Сигизмунда III бывшего царя Василия Шуйского. Впрочем, несмотря на его насильственное пострижение, патриарх Гермоген не считал царя Василия «бывшим» – что и сыграло немалую роль в решении Семибоярщины, члены которой опасались оставлять «непотопляемого» Шуйского в Москве. Чтобы обставить дело поприличней, Василия Ивановича и его братьев вывезли из столицы, а затем передали в руки поляков.
А под Смоленском дела затягивались, и Сигизмунд не торопился посылать своего сына в русскую столицу (в принципе, после такой частой смены московских царей его можно было понять). Более того, сам польский король был бы не прочь занять царский престол. Само собой, без перемены вероисповедания и с последующим присоединением Московского государства к Речи Посполитой.
И сидящие в Москве члены Семибоярщины, и стоящий под городом гетман Жолкневский с опасение ожидали того момента, когда москвичи узнают об этих планах Сигизмунда. Семь бояр видели свое спасение только в том, что поляки станут в Кремле гарнизоном и защитят их от возмущенных горожан. И они пригласили Жолкевского – теперь уже не просто пройти через город, но остаться в нем. Как только войско гетмана попыталось войти в Москву, раздался набат. Возмущались все: купцы, простые горожане, монахи и монахини (особенно последние – Жолкевский поставил свой штаб в Новодевичьем женском монастыре). Возмущался патриарх Гермоген.
Боярское правительство старалось успокоить народ и патриарха. Встреча семибоярщиков и Гермогена прошла на повышенных тонах. Иван Никитич Романов крикнул в лицо патриарху: «Если Жолкевский уйдет, нам останется только последовать за ним, чтобы спасти наши головы». Это не впечатлило Гермогена, он стоял на своем и требовал вывода польских войск. Тогда князь Милославский грубо сказал ему: «Нечего попам мешаться в государственные дела!» [129]Сигизмунд III Ваза. Художник Ш. Богуш
В ночь с 20 на 21 сентября 1610 г. поляки заняли Кремль, Китай-город и Белый город. Штаб Жолкевского, как и было спланировано, разместился в Новодевичьем монастыре.
Тем временем под Смоленском [130] руководители московского посольства так и не смогли добиться выполнения королем условий договора, подписанного Жолкевским и московскими боярами. Надо отдать должное Филарету, который последовательно делал все, чтобы помешать Сигизмунду III в его планах. Ростовский митрополит (поляки его патриархом не признали) выступал против попыток короля заставить посольство склонить Смоленск к сдаче, выговаривал Жолкевскому за привоз в польский стан Шуйского, был против того, чтобы король, а не Владислав сел на московский престол. Одним словом, он делал все, чтобы в Москве не утвердилась династия Вазы [131] . В многочисленных биографиях ростовского митрополита читателям сообщают, что Филарет был сторонником возведения на русский престол королевича Владислава – разумеется, для того, чтобы прекратить Смуту и навести в стране порядок. Но все его действия как до посольства под Смоленск, так и во время посольства свидетельствуют о том, что для него всегда существовал только один кандидат на русский престол – его сын Михаил Романов. Собственно, еще до отправления посольства под Смоленск, в Москве всем заинтересованным лицам, и полякам, и русским, было известно, что Сигизмунд сам хочет стать московским царем (он писал Жолкевскому это в своих инструкциях, разрешая, впрочем, обещать москвичам своего сына), и потому Филарет сколько угодно мог защищать права Владислава, не опасаясь, что королевич действительно станет русским царем.
В апреле 1611 г. оставшиеся под Смоленском члены посольства (многие из них разбежались заранее, некоторые перешли к полякам) были арестованы и отправлены в Польшу как пленники. Там Филарет провел восемь лет. Принято считать, что эти годы он провел в заключении, чуть ли не в тюрьме, заточенный в Мариенбургской крепости. В Москве не знали даже, где находится Филарет, и считали важным сообщение, что Филарета «держат в великой крепости, в городе Марбурге» [132] . Однако на самом деле жил он во дворце канцлера Великого княжества Литовского Льва Сапеги [133] . Он имел возможность переписываться с родней, оставшейся в Москве (например, с боярином Шереметевым) [134] и даже координировать действия клана Романовых во время выборов царя Земским собором 1613 г. Известно, что переписка Филарета предварительно прочитывалась Сапегой. С одной стороны, это, казалось бы, исключает возможность какого-либо влияния Филарета на выборные процессы в России, но с другой – известно, что интересы польско-литовских магнатов далеко не всегда совпадали с интересами польской короны, тем более это справедливо, когда речь идет о таком непростом политике как Лев Сапега.Оборона Смоленска от поляков. Художник Б.А. Чориков
В феврале 1613 г. на московский престол был избран сын Филарета, царь Михаил Федорович. После смерти патриарха Гермогена (1612 г.) патриарший престол был свободен, и нет ничего удивительного, что единственным человеком, который был достоин его занять, новый царь считал своего отца. При Михаиле в документах Филарета стали именовать уже не ростовским митрополитом, а «митрополитом Московским всея Руси». Но еще целых шесть лет Москве пришлось жить без патриарха. И все эти годы обязанности первоиерарха Русской православной церкви исполнял митрополит Кирилл (Завидов), которого в свое время Дмитрий I отправил «на покой», чтобы освободить ростовскую митрополию для своего любимца Филарета. После Деулинского перемирия состоялся размен пленных и в середине июня Филарет подъезжал к Москве. 14 июня состоялся его триумфальный въезд в столицу: сын и царь выехал за пять верст навстречу отцу, народ толпился по обочинам дороги… Исполнилось все то, чего неутомимый Федор Никитич добивался 20 лет – с момента смерти своего тезки Федора Ивановича.
Лев Сапега. Неизвестный художник. 1617 год
22 июня 1619 г. состоялось наречение Филарета на патриаршество. Проходило оно в Золотой палате царского дворца. Присутствовали не только русские иерархи, но и приехавший за милостыней в Россию Иерусалимский патриарх Феофан. Филарет, как это у нас, русских, принято, трижды отказывался от такой чести (и это было тем проще, что конкурентов у него не было, как не было и сомнения, что патриарший сан на этот раз уже никуда не уйдет из его рук), ссылаясь на недостоинство, старость и изнурение, а также желание пожить уединенно и безмолвно, как и подобает монаху. Но все же смилостивился и согласился.
24 июня в Успенском соборе Московского Кремля было совершено поставление нового патриарха по тому же чину, каким поставляли патриарха Иова, с повторной хиротонией. Патриарх Иерусалимский Феофан вместе с русскими архиереями подписали особую грамоту о поставлении Филарета, в которой вновь навечно подтверждалось право русских самостоятельно ставить своих патриархов. Филарет направил другим патриархам православных церквей грамоты с уведомлением о своем избрании.
В Москве началось двоевластие, длившееся до самой смерти Филарета 1 (по другой версии 7) октября 1633 г. Он стал скорее правителем государства, чем предстоятелем Церкви, как в силу своей богословской необразованности, так и безмерного властолюбия.
Сохранился отзыв о нем архиепископа Астраханского Пахомия: «Божественныя писания отчасти разумел, нравом опальчив и мнителен, а владетелен таков был, яко и самому царю боятися его. Боляр же и всякого чина царского синклита зело точаше заточениями необратными и инеми наказаниями. До духовного же чина милостив был и не сребролюбив. Всякимим же царскими делами и ратными владел, а в грамотах и челобитных писали его имя с «-вичем».
Действительно, патриарх Филарет, именующий себя в официальных документах «Великим государем Филаретом Никитичем» вызывал удивление у иностранцев и соблазн у россиян.
Фактически он был соправителем своего сына, «соцарствовал» Михаилу. Прошения и челобитные подавались на имя двух «великих государей» – царя и патриарха. Указы и грамоты по стране рассылались также от лица обоих. Послов от иностранных государей принимали также оба – царь и патриарх. Причем, иногда патриарх давал прием послам отдельно, но с тем же царским церемониалом, что и его сын. Более того, иногда патриарх принимал даже единоличное решение по государственным вопросам. Особое положение патриарха Филарета государь подчеркнул еще одним специфическим образом: в его Патриаршей области были отменены все тарханные грамоты и упразднен порядок, согласно которому судебное разбирательство на церковных землях, за исключением собственно духовных дел, велось Приказом Большого Дворца. Лишь уголовные дела, совершенные в пределах Патриаршей области, включавшей в себя около 40 городов, оставались в ведении гражданского суда. Остальными ведали патриаршие бояре и чиновники. В своей Патриаршей области Филарет был полным хозяином [135] .
Именно при патриархе Филарете началось исправление богослужебных книг по зарубежному образцу и по советам из-за рубежа, закончившееся при не менее властолюбивом Никоне для русской церкви катастрофой раскола. Как, впрочем, начались и все те реформы, приведшие впоследствии к расколу всего русского общества, а, в конечном счете, – к падению дома Романовых и революции 1917 года.Глава 9 Патриарх Гермоген ПРОПАВШИЕ ГРАМОТЫ
Поделиться книгой: