Ядерные ангелы

Почему, Господи?!

Лицо сестры было безмятежно. Оно не пострадало тогда, на Крещатике, – чуть ли не единственная часть тела, которую пощадил огонь. На щеках легкий румянец, глаза закрыты – хоть не мучилась перед смертью…

– Ой! – Взметнулись длинные ресницы, сверкнули голубые радужки.

От неожиданности Заур шарахнулся от кровати.

– Заурчик-мурчик, ну и напугал ты меня! – защебетала Танюшка. – Ты чего простыню дергаешь? Я ж под ней голая, меня к операции приготовили, скоро отвезут.

– Так ты не умерла… – прохрипел палач.

– Не дождешься!

От нахлынувшей радости у Заура едва не разорвалось сердце. Тысячи вопросов теснились в глотке, мешая друг другу прозвучать. Палачу важно было узнать, когда и как сестра вышла из комы, ведь шанс на это был мизерный, и все же Заур надеялся и потому отказывался отпустить ее душу к Господу.

– Танюшка, я… – Он хотел поцеловать ее в щеку и взять за руку.

Ему помешали.

В палату – вмиг тесно стало – ворвалась охрана с дубинками наперевес. Дилетанты: зрачки расширены от возбуждения, движения беспорядочные. Мало им досталось в коридоре, не усвоили урок вежливости, данный пастырем? Заур привычным жестом опустил руки в карманы, коснулся «микробиков».

– Господа, все в порядке. Это наш дорогой меценат. – Растолкав парней в униформе, главврач прикрыл их собой, чем спас от немедленной встречи с создателем на небесах или, что вероятней, с дьяволом в преисподней. – Инцидент исчерпан.

Выпроводив разочарованную охрану, Глоссер вернулся к Зауру, взял его за локоть и чуть потянул, намекая, что ему не стоит тут задерживаться:

– Зачем же вы, молодой человек, перевернули стол, инструменты на пол опрокинули? Их ведь приготовили для операции вашей сестры.

– Какой еще операции? – Палач оторвал от себя чужие цепкие пальцы. – Почему я ничего…

Его отвлекло щебетание Танюшки:

– Твой друг передавал тебе привет. Интересный такой мужчина, обходительный.

– Мой друг? – Заур насторожился.

У людей его профессии нет друзей, есть только коллеги и враги. Врагов мало. Он постоянно работает над тем, чтоб их было как можно меньше. Это просто – надо всего лишь хорошо стрелять.

– Ну да! – Голубые глаза Танюшки радостно сверкали. – Он сказал, что твой друг. У него птица такая забавная. Удивительно, что его с птицей в больницу пустили, тут же стерильно все должно быть. А если б кто с собакой захотел прийти, представляешь, Заурчик-мурчик? Он пришел ко мне – и я сразу проснулась. Я так долго спала…

Заур посмотрел на Глоссера.

Тот пожал плечами:

– В тот состоянии, в котором она была, возможны галлюцинации.

Палач провел искусственной ладонью по черепу. Дешевый пластик протеза неприятно попахивал.

– У твоего друга тоже нет руки. Кстати, мурчик, а что случилось с твоим протезом? У тебя ведь другой был? Я же вижу, цвет другой.

Он заставил себя улыбнуться рыжеволосому чуду, источнику неиссякаемого оптимизма, живущему вопреки всему и вся:

– Ничего страшного. Бандитская пуля.

…А потом Танюшку увезли на операцию.

Выйдя из больницы, Заур остановился в густой, как деготь, тени дерева, в десятке метров от ближайшего фонаря. Надо привести в порядок сумбур в лысой башке, многое обдумать… Окончательно стемнело, мерцанье Млечного Пути завязло в тучах, затянувших небо.

Ворота открылись. На территорию, подпрыгивая на ухабах, заехал грузовик-автозак. На борту его художник-маляр нарисовал волка, разлегшегося то ли на табурете, то ли на троне, над которым светила полная луна. Аналогично были маркированы все автозаки, принадлежащие работорговцу Ильясу. И потому, когда из кабины на асфальт спрыгнул именно Ильяс, – седые волосы, широкие плечи – Заур не удивился. Удивительно было другое – зачем сюда, в больницу, приехала спецмашина?

– Здравствуйте, дорогой. – К Ильясу подошел усатый сторож. – Сколько еще сегодня ходок?

В ответ работорговец неопределенно покачал головой.

Ни один, ни второй Заура, похоже, не видели.

Из приемного покоя вышли двое санитаров. Один обычный какой-то, без особых примет, а вот второй – негр-здоровяк. Белая униформа на нем смотрелась так же уместно, как подвенечное платье на бойцовском псе. Кивнув работорговцу, санитары открыли будку автозака и выволокли из него отчаянно сопротивляющегося мужчину. Руки его были скованы за спиной.

Сторож панибратски хлопнул Ильяса по плечу:

– Много у тебя машин? На весь город хватит?

Ильяс оттолкнул сторожа:

– Держи рот на замке! Несешь какой-то бред.

Усатый прошипел что-то в ответ, палач не расслышал что. Работорговец примирительно ответил ему, мол, чего ты, земляк, одно дело делаем.

Заур вышел из тени:

– Ильяс? Вот уж кого не ожидал тут увидеть, так это тебя.

Лицо сторожа исказила злобная гримаса.

Да и работорговец не обрадовался встрече. Он растерялся и занервничал. Туда-сюда завертел головой, высматривая, кто тут еще притаился. Ильяс – честный работорговец с безупречной репутацией. Иначе Заур решил бы, что он замешан в богопротивных делишках.

– Привез на лечение раба. – Ильяс делано хохотнул. – Бывший бухгалтер. А не надо было воровать у босса, тогда б и грыжи не заимел. Плохой совсем человек: ругается, дерется, сбежать хотел. Пришлось сковать и в рот кляп засунуть.

Приемлемое объяснение. Вот только усач-сторож сторож зачем-то кивнул негру, больше похожему на борца-тяжеловеса, чем на медработника, а тот посмотрел на Ильяса. Работорговец же едва заметно мотнул седой головой, будто что-то запрещая.

И все же негр повел плечами – так разминаются перед схваткой на татами.

– Сам справишься? – спросил он у напарника.

Тот молча потащил брыкающегося бухгалтера к двери приемного покоя.

Глядя чуть в сторону, «борец» шагнул к Зауру. Ладонь Ильяса безуспешно мазнула по мускулистому плечу, словно он хотел задержать негра.

Опустив голову, тот избегал смотреть палачу в глаза, которые, как известно, зеркало души. Но и без всяких зеркал Заур чуял его агрессию. В осанке негра, манере двигаться угадывались повадки рукопашника со стажем.

– Тому, кто помогает людям, не пристало людям вредить. – Голова раскалывалась, но Заур с детства умел не замечать боль. Ведь боли нет, ее придумали слабаки и грешники, чтобы оправдывать свои поражения и преступления. Так говорил Учитель, и палач с ним безоговорочно согласен.

Руки сами опустились в карманы плаща, поближе к «микробикам».

Рабочий планшет завибрировал, следом раздалась песенка «На танцующих утят быть похожими хотят, быть похожими хотят не зря, не зря!»[11] Хельга поставила этот рингтон на свои звонки. Губы палача раздвинулись в улыбке, заставив сократиться атрофированные мимические мышцы. В последний раз он улыбался, когда еще живы были родители. Вместо того чтобы выхватить «микро-узи», он нащупал планшет.

Заур отвлекся всего на миг.

Расслабиться – значит дать противнику фору. Это недопустимо. И непрофессионально. И непозволительно даже стажеру без Знака, не то что опытному палачу, узаконившему столько грешников, что хватит на целое кладбище. Достаточно доли секунды, чтобы свернуть человеку – в данном случае палачу – шею. Длинные, мясистые, как колбаски для барбекю, пальцы впиваются в горло – рывок и…

Покачнувшись, Заур едва не упал.

– Простите! – Негр слегка задел его плечом, едва не сбив с ног, и рявкнул сторожу: – Митрич, хватит уже лясы точить! Отпускай поставщика! У нас сегодня дурдом по травме! Пять экипажей на вызове, скоро прикатят, а ты тут с товарищем препираешься! Работать надо!

Митрич – так звали усатого – потопал обратно на пост.

Потянув на себя жалко скрипнувшую дверь, негр-санитар скрылся в приемном покое.

Палач поднес планшет к уху. Из динамиков полилась трескотня Хельги.

Махнув Ильясу на прощание, продолжая слушать голос любимой, Заур подошел к «воле» и обычным стальным ключом открыл дверцу. Эту машину собрали в Запорожье еще до того, как автозаводы повадились оснащать свою продукцию определителями генотипа владельца.

От сильного удара в бок Заур едва не выронил планшет.

Его, лучшего палача Киева, буквально втолкнули в салон.

– Держи руки на виду, – услышал он. – Подальше от карманов плаща.

Глава 3

Автозак

То и дело сдавали нервы.

Ну сколько ждать, а?! Два ряда по обе стороны второстепенной – мертво, без движения! И кулаком по клаксону, кулаком.

Светофор мерцал зеленым четверть часа кряду. И столько же у бордюра – в шаге от «зебры» – стоял мужчина в куртке, скроенной на манер борцовского кимоно, но с карманами и капюшоном, низко натянутым на лицо. Куртка ладно сидела на двух метрах костей, перевитых мышцами. Только правый рукав был высоко подвернут. То, что наполняло рукав раньше, осталось на Окинаве, потеряно в бою, о чем мужчина вспоминать не любил, а забыть не мог. В плечо без продолжения впивалась когтями хищная птица, – вроде сокол, а может, ястреб – но если инвалид-ветеран и чувствовал боль, то никак это не выказывал. В зеленом мерцанье на когтях птицы вспыхивали отполированные стальные наконечники.

Отчаянно воя и моргая проблесковым маячком на крыше, к перекрестку подобрался микроавтобус «скорой помощи». Красные кресты на белых бортах увидеть можно за километр невооруженным взглядом. И все же уступить дорогу никто не спешил. Матерясь, водитель швырнул «скорую» вправо, на тротуар, а оттуда – на главную, заставив понервничать дамочку за рулем алого кабриолета и всех, кто за ней ехал. Утопив педаль тормоза в пол, они дружно выдохнули. Наверное, пассажир в салоне «скорой» при смерти, раз водила так спешит – до массивных чугунных ворот больницы от перекреста всего-то ничего.

Взмахнув крыльями, с плеча однорукого сорвалась птица и, обогнав «скорую», упорхнула в темноту. Фонари вдоль дороги горели через один, территория больницы освещалась и того хуже.

Оставшись один, мужчина на перекрестке и пальцем не пошевелил – манекен, реклама модного прикида из Ниппона. Человека в нем выдавали лишь трепет ноздрей и веки, размазывающие по роговицам слезную жидкость.

Вернувшись вскоре, птица уселась обратно на плечо.

Двухметровый великан вздрогнул всем телом, захрипел и пошатнулся, но все-таки устоял.

И вновь стал манекеном с минимумом степеней свободы.

Его единственная рука нырнула под куртку, достала коммуникатор. Экран засветился. Палец уткнулся в пиктограмму – конверт, на полпути из которого замерла стрелка. Коммуникатор завибрировал, приятный женский голос сообщил: «Сообщение отправлено всем адресатам».

– Пишите мелким почерком, господа, – прошелестел-проскрежетал великан так, будто его голосовые связки приржавели к гортани.

Адресная рассылка ушла на имейлы далеко не самых последних людей Киева – не банкиров, даже не депутатов, но силовиков. «Хочу сообщить о похищении вашего человека…» – так начинался текст.

Спустя пару секунд на экране коммуникатора возникло ответное сообщение, отправитель которого вопрошал, что за шутки, и обещал найти хакера и сурово покарать. Больше спам никого не заинтересовал. А больше никто и не нужен был. Остальные адреса понадобились для подстраховки. Мужчина провел пальцем по пиктограмме отбоя связи. Красная трубка моргнула, экран погас.

К перекрестку подошли женщина и мальчик лет пяти. Остановились, не сообразив еще, что светофор не работает. Мальчик с интересом взглянул на мужчину и, дернув мамашу за юбку, громко обратил ее внимание:

– Смотри, смотри, у дяди руки нет! А еще у него птица!

На миг из-под капюшона показалось иссеченное шрамами лицо.

Вырвав пальчики из ладони матери, ребенок зарыдал.

* * *

Тыкать заточенной отверткой в горло того, с кем еще недавно сражался спина к спине, – не самое приятное, что бывает в жизни.

Куда приятней приставлять к виску пистолет.

Но огнестрелом мы с Рыбачкой так и не разжились. В этом чертовом городе нельзя купить даже завалящий «макаров», годный разве что пробки с пивных бутылок сковыривать. Отправились ведь налегке, чтобы при досмотрах на дороге проблем не возникло. Поэтому пришлось изъять кое-что из бардачка Танка. Джип, кстати, я оставил за воротами, не рискнув препираться со сторожем.

Машину давно следовало бросить, но…

– Держи руки на виду, палач, – Гордею с самого начала не нравилось то, что я задумал, вот он и нервничал. – И подальше от карманов плаща.

В допотопной тачке Заура приторно пахло женскими духами. Небось Хельга такими пользуется. Я попытался разрядить обстановку:

– Дружище, что там было потом? Ну, после того, как мы шумно покинули праздник жизни?

Убедившись, что палач не собирается делать глупостей, я задал простенький вопрос, совсем ничего сложного. И поэтому ожидал услышать такой же ответ, но никак не то, что выдал Заур:

– Ты о чем, Край? Ты что, с нами вчера тоже пил? Как вы вообще здесь очутились? Вы же в Вавилоне остались. Тебя, Край, тут любой захочет сдать, за тебя ведь награда…

Гордей и я всю ночь и целый день проторчали у дома палача. Его адресок узнать было проще простого – в Сети на Заура обнаружилось целое досье: на десятках сайтов в подробностях расписывались его подвиги на службе Закону. Вот на одном таком портале я и увидел фото: наш лысый очкарик выходит из подъезда. Судя по наклону головы и открытому рту, здоровается при этом с бабками на лавочке.

Приветствуют аборигенов, выходя из подъезда, только те, кто с ними в постоянном контакте. Остальные, если вежливые, приветствуют, собираясь войти. Логика, конечно, сомнительная, но иных вариантов все равно не было. Тем более на фото засветился адрес: табличка на стене с названием улицы и номером дома.

Рыбачка изрядно перенервничал, ведь ожидание затянулось, а залиться алкоголем до невменяемости я не позволил. За долгие-предолгие часы в засаде мы поругались раз двадцать, не меньше. Разбежались бы, честное слово, кто куда, но смысла не было: даже поодиночке выбраться из города нам не дадут. Наши портфолио, снятые камерами сотен папарацци, есть у каждого палача на каждом киевском углу. Как же, ведь покушение на президента!.. И хоть факт оного замалчивается в СМИ, я нутром чувствовал, как тысячи ищеек идут по следу протектора моего Танка.

И даже выберись мы из Киева, как быть дальше? Где прятаться от тотальной ядерной войны, когда она начнется? В спешно вырытом погребе? Рыбачка и я не понаслышке знаем, что радиация способна сделать с человеком. Насмотрелись в Чернобыле, до конца жизни хватит…

Убрав заточку от горла нашего палача, я перебил его разглагольствования о том, что грешникам Краю и Рыбачке в столице не место:

– Извини, дружище, забыл, что представителям Закона надо дважды и медленно. Вчера Президент выступал на пресс-конференции, ты был в охранении…

– Край, только не говори, что ты подсел на запрещенные вещества. Ты что несешь? Пресс-конференция завтра будет. Мне утром… вечером шеф звонил, а потом сообщение прислал.

Мне показалось, или на самом деле лицом Заур был бледен с прозеленью? Он и раньше не отличался шоколадным загаром, но нынче совсем уж… Плохо ему, что ли? Только на это я мог списать поразительную забывчивость палача.