Помоги проекту - поделись книгой:
Выпуск 80
Рецензент старший научный сотрудник Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС В. В. Сазонов
Вупперталь
Едва появившись на свет, он уже получил в наследство: заблуждение и незрелость, дабы ему весь век трудиться, расправляясь с ними то там, то здесь.
И. П. Эккерман.
Иногда Фридриху казалось, что он помнит тот день, слякотную погоду, унылый холодный ветер. В детстве ему часто рассказывал об этом дедушка Ван Хаар.
На крестины племянника примчались дядья: старший, двадцативосьмилетний Каспар, и младший — двадцатитрехлетний Август. Присутствовал и глава рода Энгельсов дед Каспар. Дедушка Ван Хаар, ректор гимназии в городе Хамме, и его супруга Франциска Христина приехали ещё вчера.
— Малыш станет дельным фабрикантом, — уверял дед Каспар, — взгляните, какая смышлёная у него рожица!
— Он уже умеет улыбаться! — с гордостью говорила мама Элиза.
— Улыбка — это фамильное. Энгельсы всегда отличались весёлым нравом. Мой покойный отец Йоганн говорил мне: «Улыбайся людям и увидишь, что дела твои пойдут сами!»
В семье любили предания об основателе рода Энгельсов рыжем Йоганне. Верзила и весельчак, крестьянский сын, он появился в Бармене с одним гульденом в дырявом кармане. Руки у него были умелые, голова ясная, и к концу жизни он владел уже мастерской и лавкой. Весёлый крав, ясная голова и умелые руки были и у деда Каспара.
Мастерскую Каспар превратил в фабрику, лавку — в контору, потом в фирму. Сыновья, воспитанные иначе, стеснялись его простецких манер. Он мог подойти к обер-бургомистру, хлопнуть по плечу и, зычно захохотав, предложить: «А что, старина Петер, не распить ли нам бутылочку рейнвейна?»
Молодые сыновья смущались, а обер-бургомистр улыбался и шёл с Каспаром распивать бутылку вина.
Лишь повзрослев, они поняли, что Каспар был в городе человеком редким, легендой, любимцем многих.
На фабрике он держал свой станок, на котором и в старости иногда работал. Он создал первое в Пруссии бесплатное училище для детей рабочих, а во время страшного неурожая организовал союз помощи голодающим, сам отдал немалые деньги. Основал он и церковную общину. Не зря, когда бил колокол в нижнебарменской церкви, люди говорили: «Каспар на службу зовёт».
Сейчас дед захотел лично быть свидетелем на крестинах малыша. Свидетельницей стала и бабушка, госпожа Франциска Христина Ван Хаар.
Младенца назвали Фридрихом Энгельсом, а его двадцатичетырехлетний отец, тоже Фридрих, с этого дня стал Фридрихом-старшим.
Фридриху исполнилось шесть лет.
С утра пришёл пастор Круммахер. Отец состоял попечителем воскресной школы, которую основал дед Каспар. Пастор и отец закрылись в кабинете, чтобы поговорить о делах.
Наверху, в детской, мама играла на клавесине простые народные песенки. Здесь же были все дети — Фридрих, четырёхлетний Герман, двухгодовалая сестра Мария и малютка Анхен.
Прислушиваясь к мелодиям, пастор время от времени замолкал и недовольно морщился.
Пастор проповедовал пиетизм. Это было течение в реформаторской, кальвинистской церкви. Оно считало греховным любые светские радости: театр, музыку, книги. Триста лет прошло с тех пор, как сын рудокопа священник Лютер, крепкий мужчина с военной выправкой и красными могучими руками, перевёл Библию на немецкий язык и возглавил движение протестантов за чистоту христианской веры и человеческой нравственности. Почти одновременно с ним Жан Кальвин, уже в детстве прозванный соучениками «винительным падежом», стал проповедовать строгую нравственность, отделение от римской католической церкви. Он был хмур и строг, винил людей во всех известных грехах, а своего учёного противника Сер-вета попросту сжёг на костре инквизиции.
Лютер и Кальвин освободили многие европейские народы от владычества римских пап, упростили церковное богослужение. А через сто лет после них франкфуртский богослов Шпенер развил учение Кальвина и основал новую ветвь протестантской церкви. Он назвал её пиетизмом. Человек должен исправно трудиться и вдохновенно молиться господу, проповедовал он. Любые развлечения — грех.
Для большинства жителей долины реки Вуппер — мелких лавочников, ремесленников, которые по вечерам пересчитывали свою небогатую прибыль, готовые заморить себя и свою семью голодом, но выбиться в люди, пиетизм стал опорой в жизни, необходимой верой.
На собрании церковной общины пастор Круммахер сурово судил прихожан за любую светскую радость.
В другом доме при пасторе не посмели бы исполнять народные песенки, которые терзали его слух, словно отточенное копьё тело распятого Христа. Но это был дом Энгельсов. И всё же пастор не выдержал.
— Все в городе знают о вашей привязанности к детям. Однако не пугает ли вас, господин Энгельс, чрезмер-нор увлечение греховной музыкой со стороны вашей супруги?
— Какая же она греховная? — удивился Фридрих-старший. — Это старинная народная песня.
— В массе своей народ всегда был греховен, господин Энгельс. — Пастор прислушался к звукам, доносящимся сверху, и снова поморщился. — Нет, такая музыка не для детских ушей. Она может дурно повлиять на духовное воспитание ребёнка… Я знаю, что вы сами собираете в доме людей, чтобы предаваться музыке. — Пастор снисходительно улыбнулся, как бы прощая Фридриху-старшему эту шалость, тем более что тот пять минут назад пожаловал большие деньги на нужды церкви…
— Я подумаю, господин пастор, — коротко ответил отец.
Днём из города Хамма приехал дедушка Ван Хаар. Как всегда, войдя в дом, он расставил руки, и Фридрих с разбегу бросился ему на шею.
У ректора гимназии были свои планы на воспитание внука. Пускай молодой отец мечтает сделать из сына совладельца будущей фирмы. Конечно, фамилия Энгельсов становится в последние годы всё более известной. «Это те, что по хлопкопрядильному делу?» — спрашивали часто ректора.
У деда не было сыновей. А какой мужчина в шестьдесят лет не мечтает продолжить себя хотя бы во внуках? В те дни, которые он проводил в Бармене, дед постоянно возился с Фридрихом, рассказывал ему старинные легенды о неустрашимом герое Зигфриде, о благородных мужах античных времён.
«У ребёнка удивительные склонности к истории, прекрасное воображение, — тайно радовался дед, — скорей всего он станет учёным и забросит коммерцию».
Ближе к вечеру отец вышел из кабинета и увидел деда с внуком, сидящих вместе в одном кресле напротив камина.
читал дед с воодушевлением, и голос его звучал мужественно, величаво.
В эту секунду отец испытал то, что называют уколом ревности. С ним, с отцом, Фридрих никогда так не усаживался и никогда не слушал его так увлечённо.
Второй укол он испытал позже, когда начались поздравления. Фридриху уже вручили подарки, дети и взрослые пропели трижды: «С днём рождения, Фридрих!»
Все сели за праздничный стол, и фрау Элиза шутливо заметила по какому-то поводу:
— Когда вырастешь, Фридрих, и у тебя будет своя фабрика, тогда и распоряжайся.
— Лучше я буду ректором гимназии, как дедушка, — ответил старший сын.
Конечно, не стоило обращать внимания на слова несмышлёного ребёнка, но отец всё же подумал: «Пастор Круммахер кое в чём прав, и за воспитание сына пора взяться всерьёз».
На следующее утро Фридрих-старший, крепко держа приодетого сына за руку, повёл его для начала в контору.
Старший конторщик, работавший ещё при деде Каспаре, уважительно разговаривал с молодым хозяином. «Фирма купила большую партию хлопка, задёшево, из Америки, — с жаром говорил он об удаче, — часть товара можно немедленно пустить в дело, а часть сохранить до весны. В мае цены на хлопок поднимутся, и тогда можно получить немалую прибыль. А всё оттого, что господин Фридрих распорядился построить дополнительный склад при фабрике. Оказалось, что и большой сарай приносит хорошие деньги, если имеешь светлую голову».
Отец слушал пожилого конторщика и наблюдал за сыном. Пусть видит, что его отец — властный человек и умный хозяин.
Потом они пошли на фабрику. В здании из грязноватокрасного кирпича было шумно и пыльно. На станках, которые в своей молодости закупил дед Каспар, работали мастеровые разных возрастов. Среди них были и дети чуть старше Фридриха, тощие, с серыми, утомлёнными лицами. Они собирали клочья хлопковой ваты, обрывки пряжи и увозили на тележках в склады.
— Если бы мои братья согласились поставить здесь новые английские машины, мы бы вчетверо увеличили доход! — прокричал отец на ухо сыну. — Фабрика — это надёжное дело!
Фридрих-старший был доволен сегодняшней экскурсией. Возможно, ребёнок не всё пока понимает, но это не страшно — мальчик запомнит увиденное, и через несколько лет посеянные семена дадут всходы. К делу надо приучать постепенно.
Неожиданно один из мальчишек, собиравших хлопковые отходы, сильно закашлялся.
— В чём дело? — Фридрих-старший нахмурился. — В чём дело? Мальчик болен?
— У мальчишки слабая грудь. Наш воздух ему не на пользу, — ответил смущённый мастер, сопровождавший хозяина.
— Я же распорядился принимать только здоровых детей!
— У него умер отец, а дома больная мать и двое малюток… Но легче работы здесь нет.
Фридрих-старший недовольно молчал.
— Старый хозяин ценил отца этого мальчонки… Когда вашему отцу хотелось поработать на станке, они вставали рядом.
— У моего отца было много свободного времени и мало конкурентов. Сейчас другие годы. Распорядитесь с мальчиком, чтобы он здесь… не кашлял.
— Слушаюсь, хозяин.
«Жизнь крута, и надо быть в ней сильным, — подумал отец. — Ведь средства для жизни добываем мы, деловые люди». Он подумал, что надо на попятном ребёнку языке объяснить это как-нибудь сыну.
Они вышли из помещения на свежий воздух, и тут их догнал мальчик.
— Хозяин! Не выгоняйте меня! — кричал он, подбегая. — Хозяин, я вас очень прошу, я больше не буду кашлять! Я здоровый и вожу больше тележек, чем другие.
— Хорошо, хорошо. Иди работай, — с досадой сказал отец и повёл Фридриха к воротам.
Прошло несколько недель. Фридрих играл на улице с соседскими приятелями, когда мимо них прошла бедная похоронная процессия.
Следом за дрогами, на которых стоял обклеенный дешёвой тканью гробик, шла понурая женщина, несколько детей, двое рабочих с фабрики. Хоронили того самого фабричного мальчика…
Вечером Фридрих сидел в своей комнатке наверху вместе с дедом Ван Хааром, приехавшим на рождественские праздники, и отец нечаянно услышал их разговор:
— Я знаю, кто такой бог, — говорил Фридрих. — Бог — это злой, несправедливый старик. Он любит, чтобы его постоянно хвалили, и наказывает тех, кто ему мало кланяется. За что он уморил мальчика на фабрике? Вот мы все — здоровые, и дом у нас большой, а рабочие на папиной фабрике — больные, живут бедно. Почему им бог не помогает?
— Не говори так о боге, мой милый, — отвечал дед. — На бога сердиться нельзя. Бог всегда отличает послушных и умных мальчиков.
«Нехорошо получилось, — подумал отец, спускаясь с лестницы. — Надо сказать конторщику Зигфриду, чтобы он выдал пособие матери этого мальчишки. Да и в церкви заказать по нему мессу будет нелишним».
В Париже — революция! Это было невероятно, удивительно! Фридрих и слова-то такого раньше не знал — «революция».
Учителя в городском училище постоянно твердили, что королевская власть от бога. Пока король жив, каждым своим действием он осуществляет божий промысел.
Но, оказывается, против королей можно поднять восстание, ходить по улицам со знамёнами, на которых написано: «Свобода, равенство, братство!»
За массивной дверью в своём кабинете работал отец. В эти часы никто не смел мешать ему.
— На улице говорят, что во Франции революция! — Фридрих не удержался, распахнул дверь кабинета.
Отец не стал сердиться. Он взял французскую газету, которую принёс почтальон, просмотрел сообщения из Парижа.
Поделиться книгой: