Помоги проекту - поделись книгой:
Опустошающий опыт осознания того, что Гамлет, Роберт Джордан и князь Андрей умирают наперекор нашим ожиданиям, — то есть что события разворачиваются определенным образом и их результат необратим независимо от того, на что мы надеемся во время чтения, — приводит нас в трепет, ибо именно в этом нам чувствуется перст Судьбы. Мы сознаем, что не способны предугадать, поймает Ахав великого Белого Кита или нет. Основной урок «Моби Дика» состоит в том, что Кит плывет, куда пожелает. Природа убедительной достоверности всех великих трагедий зиждется на том факте, что их герои вместо того, чтобы избегнуть жестокой участи, низвергаются прямиком на дно пропасти (вырытой, кстати, собственными руками), поскольку не подозревают, что их ожидает в будущем; а мы, прекрасно понимающие, куда они слепо движутся, не в силах их остановить. Мы имеем когнитивный доступ в мир Эдипа и знаем все о нем и об Иокасте. Они же, несмотря на то, что их мир паразитически зависит от нашего, ничего о нас не знают. Литературные персонажи не могут общаться с людьми, живущими в реальном мире[56].
Проблема не высосана из пальца, как может показаться на первый взгляд. Постарайтесь взглянуть на нее серьезно. Эдип не способен представить себе мир Софокла — иначе он не женился бы на собственной матери. Литературные персонажи вынужденно обитают в неполном — или, выражаясь более жестко и не вполне политкорректно, в неполноценном, инвалидном мире.
Однако, прочувствовав суровую неотвратимость их судьбы, мы начинаем подозревать, что и сами мы, живущие здесь и сейчас, зачастую становимся жертвами фатума оттого лишь, что воспринимаем наш мир так, как литературные персонажи — свой. Литература намекает нам, что, возможно, наши представления об окружающем нас «реальном» мире столь же несовершенны, сколь несовершенны представления литературных героев о вероятных мирах их произведений. Вот почему удачно написанные литературные герои воспринимаются как образцовые прецеденты «реальных» человеческих жизней.
4. Мои списки
Я ходил в католическую школу, где приобрел привычку к чтению и выслушиванию литаний. Основа любой литании — в повторении. Как правило, они состоят из набора панегирических фраз, как это прекрасно видно на примере литаний, обращенных к Святой Деве: Sancta Maria, Sancta dei genitrix, Sancta Virgo virginum, Mater Christi, Mater divinae gratiae, Materpurissima[57], и так далее.
Литании, как телефонные справочники или каталоги, представляют собою разновидность списков. То есть имеют дело с перечислением. Быть может, в самом начале писательской деятельности я не вполне отдавал себе отчет в том, до какой степени люблю списки, однако сейчас, написав пять романов и множество литературных произведений помельче, вполне готов к тому, чтобы составить исчерпывающий список всех моих списков. Вот только это занятие отняло бы у нас слишком много времени, поэтому здесь я ограничусь упоминанием лишь некоторых моих перечислений и — в доказательство собственной скромности — сравню их с величайшими каталогами из сокровищницы мировой литературы.
Списки практические и поэтические
Начнем с того, что проведем разделительную черту между списками «практическими» (или «прагматическими») и списками «литературными», или «поэтическими», или «эстетическими» — последнее из определений отражает смысл куда точнее, чем предыдущие два, поскольку к спискам такого рода относятся не только вербальные, но также визуальные, музыкальные и жестикуляционные перечисления[58].
К разряду практических можно отнести список покупок, библиотечный каталог, инвентарный перечень хранящихся в любом месте (например, в конторе, архиве, музее) объектов, ресторанное меню и даже словарь, в котором записаны все слова, составляющие лексикон определенного языка. Такого рода списки имеют чисто справочное значение, поскольку каждый отдельный их элемент указывает на соответствующий объект; в случае, если объекты не существуют на самом деле, перечень просто-напросто является фальшивкой. Поскольку в них перечисляются существующие (то есть где-то физически присутствующие) объекты, практические списки по природе своей конечны. По этой причине списки такого рода не подлежат изменению: бессмысленно включать в музейный каталог картину, которой в коллекции этого музея нет.
В свою очередь, поэтические списки являются открытыми и в некотором смысле предполагают наличие финального et cetera. Они нацелены на обозначение бесконечного количества людей, объектов, событий, и причин тому может быть две: (1) писатель знает, что количество объектов слишком велико, чтобы быть записанным, и (2) писатель находит удовольствие — иногда чисто акустического свойства — в бесконечном перечислении[59].
Практические списки являются своеобразным выражением формы, поскольку сообщают единство набору предметов, которые сами по себе могут значительно отличаться друг от друга, но в рамках списка подвержены влиянию контекстуального давления — в том смысле, что их взаимосвязь установлена простым фактом их нахождения в одном месте или их принадлежностью к единой цели определенного проекта (примером может служить список гостей званого ужина). Практические списки не содержат несоответствий — при условии, что понятен принцип, по которому такой список составлен. В романе Торнтона Уайлдера «Мост короля Людовика Святого», например, содержится список группы людей, не имевших друг с другом ничего общего, кроме того случайного факта, что все они находились на мосту в момент, когда тот обрушился.
Прекрасным образцом практического списка является известный речитатив Лепорелло из оперы Моцарта «Дон Жуан». Дон Жуан, как известно, соблазнил огромное количество крестьянок, мещанок, дворянок, графинь, баронесс, маркиз и принцесс — словом, дам всех сословий, всех примет и всяких лет. Однако его слуга Лепорелло — отличный счетовод, и его список математически безупречен:
То есть суммарно всего две тысячи шестьдесят три, не больше и не меньше. Если назавтра Дон Жуану суждено соблазнить Донну Анну или Церлину, потребуется новый список.
Понятно, зачем люди составляют практические списки, но для чего создаются поэтические?
Риторика перечисления
Как уже было сказано, писатели используют списки либо когда количество подлежащих перечислению объектов так велико, что исключает возможность их поименного включения, либо когда автор просто влюбляется в звучание слов, которыми исчисляет серию объектов. В последнем случае возникающий перечень превращается из списка, состоящего из референтов и означаемых, в список означающих.
Возьмем родословную Иисуса, с которой начинается Евангелие от Матфея. Мы вправе сомневаться в достоверности исторического существования многих из упомянутых предков, однако нет сомнений, что Матфей (или кто-то от его имени) намеренно включил «реальных» людей в мир собственных верований, так что данный список — наряду с практическим значением — имеет также и определенную референциальную функцию. Для сравнения: литания Пресвятой Деве — это список определений, частично заимствованных из Писания, обусловленных традицией или восходящих к народным славословиям, который должен произноситься наподобие мантры, вроде буддийского речитатива «Ом мани падме хум». Не так уж важно, будет ли virgo (дева) названа potens (могущественной) или clemens (милосердной), — в любом случае до Второго Ватиканского собора все литании читались на латыни, а большинство верующих этого языка не понимало. Важно лишь подчинение человеческого сознания гипнотическому звучанию перечня. Точно так же в литании Всем Святым важно не кто в ней поименован или забыт, но ритмичное перечисление имен на протяжении достаточно долгого времени.
Именно это последнее свойство списков было почти в совершенстве изучено и описано риторами древности; они исследовали множество перечислений, в которых главным является не намек на неисчерпаемое множество, но щедрое присвоение предметам все новых и новых свойств, зачастую из чистой любви к повторению того же другими словами.
С точки зрения классической риторики, списки, как правило, состоят из аккумуляций — то есть последовательности или сочетания лингвистических терминов, принадлежащих к единой концептуальной сфере. Одна из форм аккумуляции, распространенная в средневековой литературе, именовалась энумерацией (enumeratio). В перечнях такого вида кажется, что элементам списка недостает единообразия и однородности, поскольку целью их было описание свойств Бога — а Бога, по определению Псевдо-Дионисия Ареопагита, можно выразить только через несхожие подобия. Так, еще в пятом веке Эннодий писал, что Христос — это «родник, путь, десница, камень, лев, светоносец, агнец; врата, надежда, добродетель, слово, мудрость, пророк; жертва, побег, пастырь, гора, сеть, голубь; пламя, гигант, орел, супруг, терпение, червь»[60]. Подобные списки, как и в случае литаний Пресвятой Деве Марии, называются панегирическими или энкомиастическими.
Еще одной разновидностью аккумуляции являлось нагромождение (congeries) — последовательность слов и фраз, обозначающих одно и то же, воспроизводящих одну и ту же мысль множеством разных способов. Данный вид списков соответствует принципу «ораторской амплификации», классической иллюстрацией которого является Первая речь Цицерона против Каталины в римском сенате (63 г. до н. э.): «Доколе же ты, Каталина, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще ты, в своем бешенстве, будешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды? Неужели тебя не встревожили ни ночные караулы на Палатине, ни стража, обходящая город, ни страх, охвативший народ, ни присутствие всех честных людей, ни выбор этого столь надежно защищенного места для заседания сената, ни лица и взоры всех присутствующих? Неужели ты не понимаешь, что твои намерения открыты? Не видишь, что твой заговор уже известен всем присутствующим и раскрыт?»[61] И так далее.
Незначительно отличается такая форма перечисления, как нарастание (incrementum), именуемая также климакс (climax) ИЛИ градация (gradatio), при которой каждое последующее высказывание хоть и относится к той же концептуальной сфере, но является усилением предыдущего. Пример нарастающего перечисления мы видим в той же речи Цицерона против Катилины: «Ты ничего не можешь ни сделать, ни затеять, ни задумать без того, чтобы я об этом не услыхал, более того — этого не увидел и ясно не ощутил».
В особые группы в классической риторике выделялись перечисления анафорические (anaphora), бессоюзные (asyndeton) и многосоюзные (polysyndeton). Анафорическое перечисление подразумевает повторение одного и того же слова или словосочетания в начале каждой последующей фразы или строки стихотворения. Причем такое перечисление необязательно является списком в нашем понимании этого термина. Превосходный пример анафоры содержится в стихотворении Виславы Шимборской «Возможности»:
И так далее, еще двадцать шесть строк.
Бессоюзие (асиндетон) — это риторическая стратегия, при которой перечисляемые элементы не связаны союзами. Отличным ее примером является начало поэмы Ариосто «Неистовый Роланд»:
Бессоюзию противопоставлялось перечисление многосоюзное (полисиндетон), при котором все элементы связывались при помощи союзов. В книге второй мильтоновского «Потерянного рая», строка 949, перед нами пример бессоюзного перечисления, в следующей строке сменяемого перечислением многосоюзным:
Однако в традиционной классической риторике мы не найдем определения для поражающей нас в некоторых списках головокружительной ненасытности перечисления — особенно когда речь идет о длинных перечнях разносортных вещей, как в этом коротком отрывке из романа Итало Кальвино «Несуществующий рыцарь»:
Можно нам посочувствовать: ведь все мы девушки хотя и дворянского звания, но из деревни, жившие всегда уединенно, сначала в затерянных замках, потом в монастырях. Кроме наших обрядов, трехдневных и девятидневных молитв, полевых работ, молотьбы, сбора винограда, порки слуг, подлогов, поджогов, повешений, солдатских набегов и грабежей, насилий да чумных поветрий, мы ничего и не видали[62].
Во время написания докторской диссертации по средневековой эстетике я перечитал огромное количество поэтических произведений той эпохи и обнаружил, до какой степени Средневековье уважало списки. Взять хотя бы хвалу городу Нарбонне, написанную Сидонием Аполлинарием, жившим в пятом веке нашей эры:
Salve Narbo, potens salubritate, urbe et rure simul bonus videri, muris, civibus, ambitu, tabernis, portis, proticibus, faro theatro, delubris, capitoliis, monetis, thermis, arcubus, horreis, macellis, pratisjontibus, insulis, salinis, stagnis, flumine, merce, ponte, ponto; unus qui venererejure divos, Laeneum, Cererem, Pakm, Minervam spicis, palmite, pascuis, trapetis.
Чтобы наслаждаться таким списком, необязательно понимать латынь. Главное в нем — одержимость перечислением; сам по себе предмет перечисления (в данном случае это архитектурные элементы города) совершенно несуществен. Истинное предназначение любого хорошего перечня в том, чтобы донести до читателя идею бесконечности и головокружительное ощущение et cetera.
По мере того как я становился старше и мудрее, я открыл для себя списки Рабле и Джойса, в обширном творческом наследии которых многочисленные перечни составляют значимую часть. Поскольку эти модели сыграли решающую роль в моем становлении как писателя, я не могу обойти их вниманием и позволю себе процитировать два небольших фрагмента.
Первый отрывок — из «Гаргантюа»:
Гаргантюа играл:
в свои козыри, в шашки,
в четыре карты, в бабу,
в большой шлем, в primus, secundus,
в триумф, в ножик,
в пикардийку, в ключи,
в сто, в чет и нечет,
в несчастную, в решетку,
в плутни, в камушки,
в кто больше десяти, в шары,
в Тридцать одно, в башмак,
в триста, в сову,
в несчастного, в зайчонка, в перевернутую карту, в тирлитантэн,
в недовольного, в поросенок, вперед,
в ландскнехта, в сороку,
в кукушку, в рожки, рожки,
в пий-над-жок-фор, в бычка,
в марьяж, в совушку-сову,
в две карты, в засмейся, не хочу,
в тарок, в курочка, клюнь, клюнь,
в глик, в расковать осла,
в онеры, в но, пошел,
в мурр, в но, но,
в шахматы, в сажусь,
в лису, в жмурки,
в фишки, в дичка,
в коровы, в догонялки,
в белую дамку, в куманечек, дай мне твой мешочек,
в три кости, в кто взял, тот проиграл,
в ник-нок, в кожаный мяч,
в трик-трак, в пятнашки,
в марсельские фиги, в где ветка?
в ищи вора, в сегодня пост,
в драть козла, в развилину дуба,
в продаем овес, в чехарду,
в раздувай уголек, в волчью стаю,
в прятки, в пукни в нос…
И так далее еще несколько страниц.
Второй отрывок — небольшой фрагмент семнадцатой главы (в которой больше ста страниц) джойсовского «Улисса», где перечислены лишь некоторые предметы, хранящиеся у Блума в ящике кухонного шкафа:
Что находилось в первом ящике, который он отомкнул? Тетрадь с прописями Вира Фостера, собственность Милли (Миллисент) Блум, где на отдельных страницах имелись схематические рисунки с подписью «Папулька», изображавшие огромную шарообразную голову в профиль, с 5-ю торчащими волосками и 2-мя глазами, тулово в фас с 3-мя большими пуговицами и одной треугольной ногой; две пожелтевшие фотографии королевы английской Александры и Мод Брэнском, актрисы и знаменитой красавицы; рождественская открытка с художественным изображением паразитического растения, подписью «Мицпа», датою «Рождество 1892», именами отправителей, «от мистера + миссис М. Комерфорд» и стишком: «Пусть пошлет вам Новый Год Только радость без забот»; частично оплывшая палочка красного сургуча, полученная в складском отделении фирмы Хили, с огр. отв., Дэйм-стрит, 89, до и 91; коробка с оставшейся частью одного гросса позолоченных перьев N_io, полученного в том же отделении той же фирмы; старые песочные часы, которые перекатывались и содержали песок, который пересыпался; запечатанное пророчество (никогда не распечатывавшееся), написанное Леопольдом Блумом в 1886 году и трактующее о последствиях вступления в силу (никогда не вступившего в силу) билля Вильяма Юарта Гладстона 1886 года о гомруле; лотерейный билет N_2004 с благотворительного базара Сент-Кевина, цена 6 п., юо выигрышей; детское послание с указанием места, малое дэ дублин, и нижеследующим текстом: большое пэ Папулька запятая большое ка Как ты там знак вопроса большое я Я живу хорошо точка абзац подпись с завитушками большое эм Милли без точки в конце; брошь-камея, собственность Элин Блум (урожденной Хиггинс), ныне покойной; 3 письма, напечатанных на машинке, адресат Генри Флауэр, почтовое отделение Уэстленд-роу, до востребования, отправитель Марта Клиффорд, почтовое отделение Долфинс-барн, до востребования; имя и адрес отправителя трех писем, транслитерированные в обращенную алфавитную бустрофедонную точечную квадрилинейную криптограмму (с удаленными гласными Т. ОМ./ЫО.К К.УФ/Ы. УК.СН/Ю. ОС; вырезка из английского еженедельника «Современное общество» с заметкой о телесных наказаниях в женских школах; розовая ленточка, которой обвито было пасхальное яйцо в 1899 году; два частично развернутых резиновых презерватива с резервными мешочками, выписанные почтой по адресу Лондон, Запад-Центр, почтовое отделение Чаринг-Кросс, ящик 32; 1 пачка с 1 дюжиной кремовых конвертов, убавившейся на з, и бледнолинованной почтовой бумагой с водяными знаками; несколько разных австро-венгерских монет; 2 билета Венгерской Королевской лотереи с Привилегией от властей; лупа с несильным увеличением…[64]
В начале 1960-х я написал собственному сыну (ему тогда едва исполнился год) письмо, в котором сообщал, что в ближайшем будущем намерен подарить ему кучу игрушечного оружия — чтобы в зрелом возрасте он стал убежденным пацифистом. В письме отчетливо прослеживается влияние упомянутых классиков наряду с поистине раблезианской страстью к перечислению:
Итак, я буду дарить тебе оружие. Двустволки. Винтовки. Карабины. Автоматы. Пушки. Базуки. Сабли. Армии оловянных солдатиков в полной амуниции. Замки с подъемными мостами. Осажденные крепости. Казематы, пороховые склады, истребители, бомбардировщики. Пулеметы, кортики, револьверы. Кольты и винчестеры. Винтовки Шасспо и Мосина, карабины Гаранда, патроны, аркебузы, кулеврины, пращи, арбалеты, свинцовые пули, катапульты, зажигательные бомбы, гранаты, баллисты, мечи, пики, тараны, алебарды и абордажные крючья. А также пригоршню пиастров, о которых орал зеленый попугай капитана Флинта (помянем Долговязого Джона Сильвера и Бена Ганна). И кинжалы-дирки, которые так ценил дон Баррехо, и толедские клинки, что быстрым махом отражают три ствола и пал маркиз де Монтелимар, иль примени тот хитрый неаполитанский выпад, которым барон де Сигоньяк сразил проходимца, пытавшегося похитить его Изабеллу. Еще я подарю тебе секиры, протазаны, трехгранные кинжалы-мизерикорды, узкие кинжалы-крисы, копья, косые азиатские мечи-скимитары, дротики и трость с лезвием внутри — вроде той, что держал в руках Джон Кэррадайн, когда его убило током на рельсах, а если никто не помнит тот фильм, им же хуже. Еще — пиратские абордажные сабли, при одном виде которых бледнеют Кармо и Ван Штиллер, и украшенные золотом пистолеты, что и не снились сэру Джеймсу Бруку (иначе он не спасовал бы перед язвительным курильщиком-португальцем). И стилеты с узким трехгранным клинком — в точности как тот, которым в сумерках Клиньянкура ученик сэра Вильямса заколол наемника Цампу, прежде убившего его мать, мерзкую старуху Фипар. И разбойничий кляп, вроде того, что запихнули в рот тюремщику Ла Раме, когда герцог де Бофор, расчесав отпущенную в заточении рыжеватую бородку свинцовой гребенкой, во весь опор мчался прочь, радостно предвкушая ярость Мазарини. И заряженные картечью корабельные пушки — из них палят пираты, зубы которых красны от бетелевой жвачки; и украшенные перламутром длинные ружья — ими потрясают, сидя в роскошном седле на спине арабского скакуна; и разящие как молния длинные луки, чтоб шериф Ноттингемский позеленел от злости; и наточенные как бритва ножи для скальпирования — такой, возможно, был у Миннегаги или (ибо ты двуязычен) у Виннету. Крошечный плоский пистолет, который благородные разбойники прячут в жилетном кармане под черным фраком, и тяжелый парабеллум, что оттягивает карман или болтается в кобуре под мышкой, как у Майкла Шейна. И еще ружья, шомпольные ружья, достойные Джесси Джеймса и Дикого Билла Хикока, ну или Самбильонга. Короче говоря, оружие. Уйму разнообразного оружия. Вот что, мальчик мой, ты будешь отныне получать в подарок на Рождество[65].
В процессе работы над «Именем розы» я позаимствовал из старых хроник множество наименований и прозвищ всяческих еретиков, бродяг и разбойников, чтобы лучше передать господствовавший в Италии четырнадцатого века дух великой социальной и религиозной неразберихи. Появление этого перечня в романе оправдывается поистине немыслимым количеством странного и небезопасного люда, бродившего тогда по итальянским городам и весям, однако понятно, что удовольствие размазать эту кашу на столько страниц я доставил себе исключительно из любви к flatus vocis — звучанию слов.
Осыпая меня обрубками слов и вынуждая припоминать все, что я знал из провансальского языка и итальянских диалектов, он поведал историю своего исхода из отчего селения и скитаний по свету. Его рассказ прозвучал для меня отголоском множества других, слышанных дома или в путешествии. И впоследствии я слышал немало таких же… Сальватор ходил по свету, попрошайничая, приворовывая, прикидываясь увечным, прирабатывая у разных хозяев и снова убегая от хозяев в леса и на большаки. Его память была населена толпами бродяг-вагантов, которые в последующие годы, как я заметил, стали еще многочисленнее на дорогах Европы. Лжемонахи, шарлатаны, мошенники, жулики, нищие и побирухи, прокаженные и убогие, странники, калики, сказители, безродное священство, бродячие студенты, плуты, обиралы, отставные наемники, бесприютные иудеи, вырвавшиеся из лап неверных, но получившие расстройство духа, сумасброды, преступники, бегущие от закона, колодники с отрезанными ушами, мужеложцы, а вперемешку с ними — кочующие мастеровые: ткачи, медники, мебельщики, точильщики, плетельщики, каменотесы, — а за ними снова и снова вороватый люд любого мыслимого разбора: надувалы, оплеталы, ошукалы, обдурилы, тати нощные, карманники, зернщики, тяглецы, протобестии, промышляльщики, острожники, попы и причетники, шарящие по церквам, — и разный прочий народ, живущий барышами с чужой доверчивости: поддельщики папских воззваний и булл, продавцы индульгенций, мнимые паралитики, не дающие людям проходу на каждой церковной паперти, расстриги, удравшие из монастырей, торговцы чудотворными мощами, лжеисповедники, гадатели, хироманты, колдуны, знахари, целители, шаромыжники с церковными кружками, присваивающие пожертвования, любострастники, совращающие монашек и честных девушек как обманом, так и насилием; и многочисленные притворщики, якобы страдающие водянкой, эпилепсией, геморроем, подагрой, язвенной болезнью, не говоря уж о скорбящих бледной немочью. Многие из них с помощью особых примочек на тело устраивали себе гнойные вереды; другие набирали за щеки настой темно-красного цвета, чтобы извергать кровавую блевотину; третьи жулики, прикидываясь убогими, комом висли на костылях и умели показывать на себе, по желанию, любую хворобу — сухотку, падучую, коросту, паршу, пухлоту; обертывались повязками, мазались шафраном, с железами в руках, обмотанной головой, и вползали в храмы, заражая воздух в церкви зловонием, и кидались в конвульсиях наземь посреди площадей, и плевались пеной, выкатывали из орбит глаза, прыскали из ноздрей кровавым месивом, изготавливаемым из тутового сока и багрянки, и таким образом домогались подачки или же кормежки, напирая на добрые чувства крестьян, загодя предрасположенных призывами святых отцов не отказывать в подаянии: разделяйте, сказано, с голодными хлеб ваш, вводите к себе под кров не имеющих крова, приблизимся же к Христу, примем Христа и прикроем Христа, ибо подобно тому, как влага побеждает огонь, милостынею побеждаются грехи наши. Вот уж несколько десятилетий миновало с той поры, о коей говорю ныне, и сколько перевидал я их, проезжая торной дорогой вверх и вниз вдоль течения Дуная, сколько я и сейчас вынужден видеть этой до невозможности странной сволочи, похожей на бесов и, как бесы, разделенной на легионы, каждый под собственным именем: стригунчики, наводчики, протолекари, почтеннейшие христарадники, шатущие, голодущие, завидущие, тихо бредущие, хитрованы, святопродавцы, сумоносцы, костыльники, мазурики, басурманы, рвань и дрянь, голь и бось, живущие божьим духом, поющие Лазаря, изводники, греховодники, подорожные, ватажные, артельные…
…С тех пор он переходил из секты в секту, вливался в разные объединения кающихся. В какие — он не умел рассказать, только коверкал имена и безудержно путал все теории. Я разобрал, однако, что он побывал и у патаренов, и у вальденцев, и, по-видимому, у катаров, арнальдистов и гумилиатов и кочевал из отряда в отряд в убеждении, что бродяжничество — особая миссия и что ныне ради Господа он исполняет то, что прежде исполнял ради собственной утробы.
Форма и перечень
Всерьез задумался я о возможной семиотике списков гораздо позже, когда писал об аккумуляциях французского художника Армана, о его «ассамбляжах» (то есть осязаемых перечнях) различных предметов — наручных часов или солнцезащитных очков, — набитых в один пластиковый контейнер. Тогда мне пришла в голову мысль, что первым, кто использовал каталог в качестве литературного инструмента, был Гомер: я имею в виду так называемый «список кораблей» из II песни «Илиады»[66]. Собственно говоря, Гомер предлагает нам замечательные образцы двух разновидностей списков: один — завершенная, законченная форма, второй — неполный и потенциально бесконечный перечень.
Завершенная форма — это описание щита Ахилла из XVIII песни той же «Илиады». Изготовивший сей огромный щит Гефест разделил его на пять частей («Пять на щите этом было слоев; на них он искусно/Много представил различных предметов, хитро их задумав./Создал в средине щита он и землю, и небо, и море,/Неутомимое солнце и полный серебряный месяц,/Изобразил и созвездья, какими венчается небо;/Видимы были Плеяды, Гиады и мощь Ориона,/Также Медведица, — та, что еще называют Повозкой;/Ходит по небу она и украдкой следит Ориона,/И лишь одна непричастна к купанью в волнах Океана»[67]), а также изобразил на нем два «города смертных людей, оба прекрасные». В одном из городов в разгаре свадебные торжества, а по соседству, на людной площади, происходит судилище. Второй город осажден неприятелем. Женщины и старики наблюдают за происходящим с крепостной стены. Враги под водительством Афины Паллады устраивают засаду возле водопоя и отбивают городское стадо, из-за чего между сторонами разгорается великая битва. Рядом Гефест изобразил плодородную пашню, на которой трудятся землепашцы, и окруженный оловянной изгородью виноградник, где тяжелые зрелые гроздья чернеют средь золотых побегов виноградной лозы, удерживаемой серебряными подпорками. И стадо коров, фигуры которых Гефест изваял из золота и олова, выходящее из загона на пастбище, раскинувшееся на берегу заросшей тростником реки. Откуда ни возьмись появляются два льва и нападают на быка, валят его наземь и тянут жалобно мычащее животное прочь. Подбегают пастухи с собаками, но дикие твари уже разорвали быка и пожирают его внутренности, а псы боятся напасть на львов и лишь беспомощно лают с безопасного расстояния. На последней панели Гефест изобразил стадо овец, пасущихся посреди прекрасной долины, крытые шалаши, загоны для скота и молодежь, танцующую на площадке для плясок. Девушки одеты в легкие туники, головы их увенчаны прекрасными венками; юноши в блестящих от масла тканых хитонах, на серебряных поясных ремнях висят золотые ножи; они кружатся в хороводе, похожем на круг гончара. Вокруг площадки толпится народ, все наблюдают за танцем. В центре круга — певец, аккомпанирующий себе на форминге, и два акробата-скомороха. Великая река Океан окружает каждую из представленных сцен, отделяя пространство щита от остального мира.
Мое описание не исчерпывающе: щит вмещает такое количество сцен, что трудно представить себе этот объект во всем многообразии деталей, если только не вообразить, что Гефест при его изготовлении пользовался микроскопом. Более того, изображения разворачиваются не только в пространстве, но и во времени: различные события следуют одно за другим, словно перед нами не щит, а киноэкран или длинный развернутый комикс. Идеальная круговая природа описанного предмета дает нам понять, что за его пределами ничего не существует: это законченная форма.
Гомер сумел выдумать щит, потому что имел четкое представление о сельскохозяйственной и военной культуре своего времени. Он знал свой мир, его законы, его внутреннюю причинно-следственную механику. Вот почему ему удалось придать щиту форму.
Во II песни Гомеру потребовалось создать впечатление многочисленности греческого войска, передать картину, представшую перед глазами троянцев, в ужасе наблюдавших за высадкой этих несметных полчищ. Сначала он сравнивает греков со стаями журавлей или гусей, с криком и шумом пересекающими небосклон, но не находит подходящей метафоры и обращается за помощью к Музам:
Казалось бы, автор пытается сделать повествование по возможности короче, однако даже «краткое» перечисление 1186 ахейских судов занимает примерно три сотни строк оригинального греческого текста. Перечень кажется полным (то есть других вождей и других кораблей, кроме упомянутых, у греков быть не должно), однако автор не может точно сказать, сколько воинов следует за каждым из военачальников, и, соответственно, подразумевает бесконечное их множество.
Поделиться книгой: