Дорога к Зевсу

Разговор с фон Арвидом в вольном изложении Франца Лемана весьма похож на имевший место, но существенно отличается от него в деталях. Если верить Леману, он сам выпросил у управляющего новое назначение, руководствуясь единственным соображением — по­лучить право ночевать в конторе.

— Ладно, — говорит Цоллер, дослушав меня до конца. — Что сделано, то сделано. Какого ты мнения о фон Арвиде?

Я неопределенно хмыкаю.

— Трудно сказать…

— Правильно, — соглашается Цоллер. Сигара белесо вспыхивает в полумраке. — Никогда не спеши с выводами Вот что, сынок, мы можем на тебя рассчитывать?

— Во всем!

— Я так и думал. Так вот, иногда — понимаешь, иногда — не сочти за труд позвонить мне и поделиться тем, что узнаешь о фон Арвиде. С кем он видится в конторе, о чем говорит и так далее. И обрати, пожалуйста, внимание на корзину для бумаг в его кабинете. Смекаешь?

Итак, меня вербуют в осведомители. По крайней мере пытаются показать, что вербуют. Совет­ник Цоллер, по всей вероятности, сделал выводы из знакомства с Леманом и его досье: исполнителен, не трус, в меру туповат. От такого агента пользы шпик, но зато фон Арвиду не составит труда догадаться, что ночной сторож “стучит” на него в гестапо… Итак, я нужен Цоллеру, чтобы прикрыть кого-то сидящего в конторе и отвести от него подозрения фон Арвида. Но в чем провинился фон Арвид?

Цоллер, словно догадавшись, перегибается ко мне и легонько толкает пятерней в плечо.

— Тебе что-то неясно, сынок? Не стесняйся, спроси.

— Управляющий… — начинаю я.

— Ах вот оно что! Ты прав. Доверять так доверять. Видишь ли, сынок, сам он ни в чем таком не замешан, но брат его, полковник Гассе фон Арвид, участвовал в покушении на фюрера.

— Надеюсь, его того… — быстро вставляю я.

— А вот это не твоего ума дело. Не будь излишне любопытным, сынок, и проживешь до ста лет… Впрочем, что еще тебя интересует? А, сынок?

Что интересует Лемана? Первое: кого гестапо держит возле фон Арвида? Второе: насколько выгодна дружба с Цоллером?.. Ну, с осведомителем, положим, не бог весть как сложно. Сдается мне, что я знаю, где его искать. Что же касается Цоллера, то тут все гадательно. Можно угодить в пожар, да такой, что от Лемана и горстки пепла не останется!.. Ну что ж, рискнем?

— Все понятно! — говорю я твердо. — Спасибо за доверие, господин советник! Хочу заверить господина советника, что он не ошибется во мне.

— Отлично! — говорит Цоллер и включает газ.

Развернувшись, мы тихо едем к конторе. Цоллер, не оглядываясь, сует мне еще одну сигару. Аванс?

— Покорно благодарю, — говорю я и кланяюсь ему в спину. — Когда господин советник прикажет позвонить ему?

Цоллер подруливает к тротуару. Вынимает платок и, высморкавшись, долго вытирает губы.

— Да нет, — говорит он сварливо. — Я, пожалуй, сам тебя найду, если понадобишься. Спокойных сновидений, сынок!

Машина, подмигнув стоп-сигналом, укатывает в дебри ночной улицы и растворяется во мраке, а я остаюсь на тротуаре с пальцами у козырька кепи… Да, Цоллер опасен, и Францу Леману, если только он хочет дожить до седых волос, надо держаться настороже. Машинально я притрагиваюсь к виску и отдергиваю пальцы.

5

Гудок, еще один и наконец:

— Да, здесь квартира Квинке! Отти, кому я говорю, брось кошку! Это я не вам. Да, да?

— Могу ли я узнать, когда бывает дома фрейлейн Ган? Это Рейнагель, я приехал с фронта.

С недобрым сердцем жду ответа и получаю совсем не тот, что надо.

— Фрейлейн Ган? Она… она вышла на минутку; кажется, в булочную… Господин Рейнагель, какой сюрприз! Лиззи часто вспоминает вас, и я… Вот что, а почему бы вам не приехать к нам? Вы знаете адрес?.. Алло! Я говорю, вы знаете адрес? Вы слышите меня? Алло!..

Сопрано фрау Квинке еще поет в микрофоне, когда я вешаю трубку. “Позвоните завтра в это же время” — вот фраза, означающая, что все благополучно… Стеклянная дверь автомата с дребезгом захлопывается у меня за спиной, и с этим звуком исчезает еще один шанс на получение связи. Тогда, в Париже, адреса, переданные мне человеком Люка, казалось бы, гарантировали выход на Центр. Их было пять: Тиргартен, Моабит, Яговштрассе, Вальдкирхе в Грюневальдском парковом массиве и Лансштрассе (фрейлейн Ган, те­лефон Далем, 77–09). Скамейка и киоск отпали; доктор Штейнер мертв; телефон, молчавший больше месяца, засвидетельствовал в итоге, что о его существовании надо забыть, и чем скорее, тем лучше.

Может быть, все-таки рискнуть еще разок и прощупать Вальдкирхе? Я, правда, был там дважды и оба раза убеждался, что садик у церкви недосягаем. Легкая зенитная батарея — четыре трофейных “эрликона”, — обосновавшаяся здесь, отгородилась от всех колючей проволокой и двумя часовыми с автоматическими винтовками. Службу у пушек несли мальчишки из учебной команды, но это не только не облегчало положения, но скорее осложняло его, ибо там, где старослужащий го­тов закрыть глаза на отклонения от устава, но­ви­чок упрется столбом, и все тут. Этим гим­на­зистам, одетым в курсантскую форму, оче­видно, внушили, что секретность — основа ос­нов службы в вермахте, и они поспешили уты­кать все подходы к батарее грозными трафаре­тами: “Дальше зона. Стой!” и “Назад! Стре­ля­ют без оклика!”. Я сунулся было в сад, сделав вид, что ослеп, но часовой, этакий розовенький мальчуган, изо всех сил засвистел в карауль­ную дудку и вызвал начальство — щербатого ефрейтора со значком отличного зенитчика на мундире. Объяснение было недолгим, и мне предложили убраться, что я и сделал под издевательские комментарии юнцов, вылезших на бруствер и считавших воинским долгом высказаться в адрес шпака. Самым мягким из выражений, употребленных защитниками фюрера и национал-социалистской идеи, были “рахитичный краб” и “вонючий недоносок”. Видно, ефрейтор славно потрудился над их образова­нием.

Я ушел не столько обозленный, сколько расстроенный. Не знаю почему, мне было жаль их, этих мальчишек, оторванных от учебников и выряженных в форму с узкими голубыми погончиками. Кому они молятся? Во что верят? Неужто “Миф XX столетия” и “Майн кампф” настолько изуродовали их психологию, что они и впрямь горят желанием подохнуть здесь, в раскисшей от снега глине? Насколько я успел разглядеть, у них были славные мордашки, и по всем повадкам они не отличались от обычных мальчишек. Или нет?

Так или иначе, но батарея в садике, точнее, колючка, отгородившая ее, отрезала меня от старого вяза со спиленной верхушкой, под которым Франца Лемана ждал деревянный ящичек размером фут на полтора, вполне достаточный, однако, чтобы в нем уместилась рация. Связник Люка был неправ, уверяя меня, что добраться до тайника можно с завязанными глазами. Но, спрашивается, разве можно все предусмотреть?

Задав себе этот вопрос — и ответив отрицательно, я устремляюсь прочь от автомата. Если явка провалена, то гестапо, вне сомнения, держит телефон на контроле. При его мобильности СД будет здесь через несколько минут.

В вагоне метро я перевожу дух и соображаю, как добраться до Магды. Линии берлинского “У-бана” позволяют выбрать несколько путей, и я нередко попадаю впросак и зря трачу время. Впрочем, а куда мне спешить? Единственное место, где Лемана ждут не дождутся, — квартира фрау Квинке в Далеме, но как раз туда его и не тянет.

Итак, в Далеме гестапо. На батарею, пожалуй, соваться нет смысла. По крайней мере пока. Щербатый ефрейтор хорошо приметил меня и при появлении сдаст в комендатуру. Таскаться же вокруг да около кирхи, любуясь ее готическими линиями, — на это у Франца Лемана нет ни досуга, ни желания.

Остается последний вариант. Самый что ни на есть последний. Им можно воспользоваться лишь раз, послав письмо в Стокгольм. Но это только кажется простым — послать письмо. На первый взгляд чего уж легче: зайти на почту, купить конверт, две марки по пятьдесят пфеннигов с коричневым фюрером в рамочке, написать несколько строк — о, самых невинных! — и айн, цвай, драй, что же дальше? Но в том-то и фокус, что письмо в этом случае попадет не в Стокгольм, а в кассету цензора, откуда отправится в гестапо. А все почему? А потому, что какие это такие дела могут иметься у рядового немца в нейтральной Швеции? И почему, спрашивается, данному немцу надо водить почтовое ведомство за нос, давая фальшивый обратный адрес?.. И так далее и тому подобное… Нет, письмо в Стокгольм дойдет только в том случае, если будет напечатано на фирменном бланке, и не на первом попавшемся под руку, а на том, который принадлежит концерну или коммерческой конторе с прочной деловой репутацией. К сожалению, такие бланки не валяются где попало, и Леману еще предстоит свихнуть мозги набекрень в поисках хотя бы одного экземпляра.

Но это в перспективе. А сейчас мне нужно забрать у Магды единственное свое достояние — солдатский ранец из толстой телячьей кожи, на дне которого, под бельем, лежит затрепанный экземпляр “Мифа XX столетия”. Гауптшарфюрер СС Франц Леман во всех скитаниях возит с собой только две книги — “Миф” и “Справочный ежегодник СС”. Именно эти издания, необходимые, как хлеб насущный, позволят Леману придать тексту письма в Стокгольм второй — не для цензуры — смысл…

…Магда, открывшая мне дверь, отнюдь не пылает радостью.

— Что это вы? — говорит она и прячет руки в карманах передника. — То носа не кажет, а то вваливается, будто хозяин, когда ему вздумается! Да я вас и на порог не хочу пускать, бродяга вы этакий!

Выговор, учиненный ею, разливает тепло в груди Франца Лемана.

— Ну, полно, — говорю я и протискиваюсь мимо нее в переднюю под взоры бесчисленных Бахманов. — Господин капитан дома?

— А вы что — к нему? — парирует Магда и поворачивает ко мне необъятный зад.

— Магда!

— Нет, право же, хорош! Хоть позвонить-то вы могли?

— Работа, Магда!, Я и сейчас ненадолго, только заберу ранец и…

Магда живет одна-одинешенька, и за тот месяц привязалась ко мне. Но я и предположить не мог, что настолько!

— Ну и выкатывайтесь! — говорит она и скрещивает руки на груди. — Берите свой ранец и катитесь на все четыре стороны, болтун вы этакий! И пусть вам кто-нибудь другой стирает носки!

— Я их сам стираю…

— Это правда, — подумав, говорит Магда. — Вы аккуратный господинчик. Наверное, уже присоседились к кому-нибудь под бочок?

Словно это и не она выставила меня, когда пришла телеграмма! По всей видимости, господин капитан не задержался в родных пенатах, и теперь Магда страдает от одиночества.

— Я сплю в конторе, — говорю я серьезно. — В общем, устроился как мог… Где мой ранец?

— А где ему быть, не в Рейхсбанке же?

Магда вводит меня на кухню и голой рукой бесстрашно хватает с конфорки кипящий кофейник.

— Садись, раз уж пришел!

Повторять приглашение не требуется, и через минуту я расправляюсь с домашней булкой, запивая ее горячим кофе. Магда, с неожиданным для ее веса проворством, хозяйничает у плиты, искоса бросая на меня довольные взгляды… Но только ли довольные? Что-то странное чудится мне в них. Невысказанный намек или предостережение…

— А я опять одна, — говорит Магда. — И когда это кончится, Франци?

— Что кончится?

— Все… Бедный господин капитан. Опять ему не везет…

Как выясняется, господин капитан Бахман не покидал Берлина. Дела службы требуют его постоянного присутствия в казармах, откуда он — бедняга! — не может вырваться домой. Я не слишком внимательно прислушиваюсь к болтовне Магды, сетующей на невзгоды капитана, поскольку считаю, что казарменная жизнь не наносит невосполнимого ущерба Бахману. Куда больше меня занимает другое: почему так суетится сегодня Магда? И чем она смущена?

Я допиваю кофе и, выгадывая время, перебираю пожитки в ранце. Мне неохота расставаться с теплой кухней, и, кроме того, я надеюсь разобраться в маленькой загадке, кроющейся в поведении Магды… Переложив с места на место носки и платки, я выуживаю из-под них связку писем и обнаруживаю, что в них рылись… Вот оно как!

Лицо Магды багровеет, а я засовываю пачку на самое дно, отметив при этом, что советник Цол-лер не любит медлить. Надеюсь, он не внушил Магде мысль, что я злоумышленник, угрожающий безопасности империи?

— Вы еще придете? — спрашивает Магда, когда я встаю.

— Постараюсь.

— Если хотите, я могу поговорить с господином капитаном. Если вам негде ночевать…

Слишком много “если”, Магда! Не сомневаюсь, что советник Цоллер порекомендовал тебе быть подобрее со мной, и вот теперь ты теряешься в догадках, как быть. С одной стороны — визит из гестапо; с другой — собственная твоя симпатия к Леману и заверения Цоллера, что СС-гауптшарфюрер — порядочный парень, а вещи его осматриваются просто так, в превентивном порядке.

На улице ранец точно припечатывает меня к тротуару. Я мусолю сигарету, и хорошее настроение покидает меня. Как ни грустно, именно Магда, а не гестапо или Цоллер нанесла мне удар. Почему она промолчала, Магда?

Я двигаюсь вместе с толпой сам с собой наедине… Дома — с друзьями, в Париже — с Люком, везде мне было с кем поговорить более или менее откровенно. А здесь? Навряд ли сыщется в Берлине человек, более одинокий, нежели Франц Леман. Вот он и беседует с собой, не забывая одновременно поглядывать по сторонам, чтобы не налететь на прохожего или фонарный столб.

“Что искал Цоллер?” — говорю я себе.

И отвечаю: “Ничего конкретного. Просто проверял на всякий случай. Да и не он сам был здесь; скорее, прислал человечка”.

“А если нет? Что, если…”

“Тогда, старина, ты бы уже сидел в гестапо”.

“Допустим. Но не пора ли бить отбой? Связи нет, и Варбурга ты не нашел. Когда ты до него доберешься? И доберешься ли?”

“Стоп!” — говорю я благоразумному Францу Леману и лишаю себя собеседника. Этак можно бог знает до чего доболтаться! И, кстати, что это за диалоги тет-а-тет с собственным “я”? Не самый ли прямой путь ты избираешь, старина, для превращения из оптимиста в мизантропа?

Я засовываю руку в карман и нащупываю в нем обрывки конверта. Сегодня ночью я выудил его из мусорной корзины фон Арвида. Хороший предлог, чтобы нанести визит советнику Цоллеру и подогреть его интерес к своей особе. А заодно и двинуть с точки замерзания некое дело, в котором господину советнику отводится известная роль… Позвонить или подождать?

Ничего не решив, я достаю сигарету и закуриваю. Вместе со смятой пачкой под руку подворачивается десятипфенниговик. Не монетку же в самом деле бросать — “марка” или “пусто”?

Я иду… Или нет. СС-гауптшарфюрер запаса Франц Леман вышагивает по берлинским улицам. Плечи расправлены, голова как на палке. Прохожие обтекают его, угадывая под штатским пальто одного из тех, кому фюрер предрек повелевать миром. То обстоятельство, что на Висле и Одере германские войска, спрямляя линию фронта, эластично сокращают оборону, нисколько не обескураживает Франца Лемана, беспредельно верящего в гений фюрера. Айн, цвай!.. Как должен поступить Леман — доверенное лицо господина советника Цоллера?

Да, айн, цвай… айн, цвай, а что же дальше?

6

История Мальбрука, собравшегося в поход, и там мирандо, мирандо, мирандо, пользуется во всем мире печальной популярностью. Фельдмаршал, как известно, попал в пикантное положение, очень схожее с тем, в каком нахожусь я сам.

Клочки конверта, лежащие перед Цоллером, словно белые знамена разбитых войск, и вряд ли мне удастся собрать армию для новой битвы.

— Что ж ты запнулся, сынок? — говорит Цоллер и удобно складывает на столе мощные руки. — Продолжай, я слушаю тебя. Значит, ты нашел конверт и вспомнил бригаденфюрера? А почему его? Мало ли имен, начинающихся на “вар”?

— Это точно, — говорю я.

— Ну, ну, не валяй дурака! Или ты предпочитаешь для начала посидеть в камере? У нас в подвале очень чистый воздух, способствующий освежению мысли.

— Я ничего не утверждаю, — говорю я и разминаю сигарету. — Но при чем здесь камера? Я и рейхсфюреру СС выложу то же самое, и никто не упрекнет меня за это. Долг члена партии…

Цоллер предостерегающе машет рукой.

— Помолчи, сынок! И не надо мне угрожать. Мы с тобой делаем общее дело, но это не означает, что я все приму на веру. Сначала ты должен доказать кое-что, и лишь тогда я буду на твоей стороне. Такие уж в гестапо правила, сынок!

Я не хуже Цоллера знаком с правилами гестапо и именно потому после колебаний рискнул проявить инициативу и напроситься на свидание. Клочки конверта с фамилией отправителя, начинающейся на “вар”, были моими полками, посланными в наступление.

На первых порах Цоллер, выслушав рассказ о Варбурге, равнодушно заметил, что было бы полезнее, если б я занимался фон Арвидом, а не лез в гестапо с баснями. При этом он собрался было смахнуть обрывки в корзину, но помедлил и, выбрав один из них, наморщил лоб. Складки — предвестники лавины — тяжело нависли над бровями.

И все-таки даже тогда я не был уверен, что Цоллер “готов”. Отправляясь в гестапо, я взвесил, что мог, но фактов у меня было маловато, а догадки нисколько их не заменяли. Бесспорным казалось одно: Цоллер из чиновников старой закваски, начавший карьеру до 1933 года. Причем карьеру не слишком-то удачную. В его возрасте полагалось быть оберштурмбанфюрером и сидеть в центральном аппарате. Но, может быть, Цоллер из категории служак, начисто лишенных воображения и честолюбия? Такие обычно тянут лямку до пенсии, и стремления их не идут дальше покупки клочка земли в Целлендорфе. Неординарная комбинация, проводимая против фон Арвида, может оказаться единичной счастливой находкой советника, не более… Но если и так, то и тогда что я терял со своим рассказом о Варбурге?

Сейчас Цоллер живо напоминает мне старого бульдога, размышляющего, вцепиться ли ему в здоровенную кость. С одной стороны, соблазн велик; с другой — и зубы уже не те и помойки по задним дворам полны объедков.

Складки на лбу советника застывают; клочки конверта, едва не сброшенные было в мусорную корзину, притягивают толстые пальцы. Цоллер рассматривает их, перекладывает с места на место.

— Так, — говорит он невыразительно. — Давай-ка, сынок, начни еще раз по порядку.

Я киваю и сглатываю слюну. Когда я напрягаюсь, слюнные железы у меня работают с двойной нагрузкой. Очистив рот и набрав порцию воздуха, я переношусь из кабины советника в Париж, в сентябрьские дни, когда рота Лемана охраняла особняки гестапо в Булонском лесу. Запинаясь, я повествую о тяготах караульной службы, а затем принимаюсь распространяться о том, что жизнь бойца СС в Париже отнюдь не похожа на идиллию и что это сущие враки, будто девки сами вешаются на шею.

— Брехня это, вот что я доложу! — решительно заявляю я, с удовлетворением замечая, что на щеках Цоллера вздуваются желваки.

— Ну вот, — говорю я и зажигаю сигарету. — Теперь господин советник поймет, почему мы все обрадовались, когда Фогель попал в наш взвод. Жуткая скука, а тут приходит душа-парень, и всем вроде бы полегче. Мы, конечно, знали, что он из разжалованных, но приняли его по-товарищески, да и он, верное дело, держался как гвоздь!

Цоллер берется за карандаш.

— Фогель? Он кто был по званию?

— Шарфюрер… А раньше — штурмфюрер. На нем фон Варбург отыгрался, когда…

— Не спеши, сынок!

— Ясно!