Феникс

— Товарищ лейтенант, оклемались?

— Что со мной случилось, сержант? — спросил, морщась, даже говорить было сложно, скорее прохрипел.

— Так это, на восток пробираемся.

— А взвод где?

После ненадолго повисшей тишины услышал тихий ответ:

— Нет взвода… Из всех только нас трое и осталось. Вы, я да Гавриков…

— Ум-м-м! — застонал, только уже не от боли, а от безысходности.

Данилов, будто совсем добить захотел, докончил невеселое повествование, окончательно лишив взводного иллюзии на хоть какое-то положительное восприятие действительности.

— Взвод Бойко тоже полег. Может, и вырвался кто, только разве теперь узнаешь? Взводный их в атаку повел. Так знатно поднялись! В штыки, на «ура»! Думал, сомнут немца. Только их из пулеметов, что на консервных банках стояли, как есть покосили.

Апраксин услышал, как кто-то у него в ногах всхлипнул, но рассмотреть — кто — толком не мог. Спросил:

— Плачет?

Данилов кивнул.

— То Тшилаба плачет. Весь их табор сгинул. Они до позиций ротного стремились пробиться, а там уже галичане хозяйничали. Подобрались лесом, гранатами третий взвод забросали, а опосля — кто жив остался, кого постреляли, кого зарезали. Только нам в спину ударить хотели, а тут цыгане… Тшилабу с дитем Михаил привел.

— Кто-о?

— Беженец к нам прибился. Кстати, вы ему тоже жизнью обязаны. Когда боеприпас у танка сдетонировал, товарищ лейтенант, вас и засыпало. Гражданский за карабином в окоп спрыгнул, стон и расслышал. Откопал. Вам оторвавшимся катком по ногам удар пришелся.

— И где этот гражданский?

— Они с Гавриковым тропу разведать пошли. Националистов по лесам много бродит, не хотелось бы нарваться на их засаду. О! Кажись, возвращаются.

Действительно, по тропе с поросшего лесом косогора спускался красноармеец Гавриков, ничуть не согнувшись под тяжестью «дегтяря» на плече. Молодой, но весьма крепкий парнище, широколицый, толстогубый, щекастый, курносый сибиряк, в рваном обмундировании. Сержант, не повышая голоса, задал вопрос:

— Второй где?

— Ща подойдет. О! В чувствие пришли, товарищ лейтенант? А то уж мы думали…

Сержант оборвал словоизлияния:

— Дорога как?

— Свободна. Федорыч, ты б видел, как Михайло по лесу крадется. Эт-то что-то! У нас так не каждый охотник сможет!

— Меня обсуждаешь, Витек?

Словно из-под земли из-за кустов появился молодой парень в испачканной рубахе, в штанах, пошитых из грубой синей ткани и по бокам прошитых желтой нитью, в туфлях на тонкой подошве.

Когда неизвестный ему человек встал рядом с повозкой и своим взором окинул его, раненого и увечного, Апраксин даже удивился показавшейся вдруг доброте и свету в его глазах. Удивительно! Обычно так смотрят на людей служители культа. Может, он из этих? Ну, там… обычный поп, что ли? Молод только очень. В руках парень держал короткий карабин польского производства, штык-нож от которого он заткнул со стороны спины за ремень на поясе. Если б это был боец их взвода, Данилов даже в такой ситуации запросто взгрел бы за внешний вид. Пижон городской, понимаешь ли! Но… как говорится. А еще, сержанта просто на подсознании поражала внутренняя сила встреченного на войне паренька. Вроде ничего особенного в словах и голосе, но только взглядом поведет и мнение выскажет, а хотелось принять сказанное к исполнению.

— Петр Федорович, метров через триста с тропы в сторону свернем. Чуть проедем, и привал объявляй. До ночи отсидимся.

— Чего так?

— Местные жители балуют. Немцы вперед ушли, а эти сволочи отловом красноармейцев и беженцев занялись, на тропах «рогатки» выставили. Сам видел, потому и Витьку назад отослал. Уж очень шумно ходит, как топтыгин в малиннике.

— Напраслину возводишь, Миша! — обиделся тот.

— Цыть! — Данилова другое беспокоило. — Ночью-то как пойдем?

Парень подмигнул.

— Ночью спать нужно. Перед самым рассветом двинемся.

Действительно, гражданский нашел место, забились, что называется, в самый медвежий угол. Пока Данилов сам раскладывал нехитрые пожитки и остатки еды, найденные в цыганской повозке еще первого дня, на тонкие ломтики резал сало и лук, пока Гавриков обустраивался в «секрете» по ходу колесных приметин в траве, а цыганка, оставив сверток с ребенком, скрылась по своим надобностям в кустиках почти непролазной поросли, парень встал у телеги с раненым. Наконец-то представилась возможность спокойно поговорить. Хотя сам Апраксин не торопился начинать разговор, отчасти и потому, что молодая цыганка перед тем, как уйти, что-то невообразимое с ним сотворила. Почти утихла боль, а ей на смену пришла апатия. Скорей всего, это состояние с ним подметил прибившийся к отряду парень, поэтому, постояв у телеги, отошел прочь, думая о чем-то своем.

За локоть тронули. Слегка прикоснувшись, парень даже не сразу заметил, что рядом стоит цыганка, на автомате спросил:

— Со ту камэс, Тшилаба?[2]

— Ты по-нашему говоришь, гаджо?[3]

— Слегка.

— Брешешь ведь?

— Слегка.

— Ту кацыр сан?[4]

— Издалека.

— Дай мне свою руку.

— Зачем? Свою судьбу я и так знаю.

— Дай!

Протянул ладонь цыганке. В глазах ни грамма сомнения и недоверия к молодой гадалке, не тот случай. Пусть смотрит, если желание есть. Сама Тшилаба, изучив линии на его руке, лишь рот хотела открыть, когда осадил:

— Не надо. Ничего не говори.

— Не веришь?

— Почему же? В жизни происходит много невероятных чудес. Ты даже не представляешь, сколько.

— Представляю, чужак. Ты даже не представляешь, насколько. Попросить хочу.

— О чем?

— Ребенка моего не бросай. — Мотнула головой в сторону повозки, на которой помимо лейтенанта находился сверток с мелкой, почти всю дорогу спавшей девочкой. Повела подбородком в сторону сержанта, закончившего с приготовлением пайки и в свою очередь прислушивавшегося к их разговору. — Данилову ее отдай, он пристроит в хорошие руки. Пусть хоть одна душа из табора живой будет.

— А ты?

— Я?.. Я скоро уйду… к остальным. Мами[5] Зара сей ночью приходила, сказала — пора мне.

— Так не слушай ее. Ко мне ближе держись, выберемся.

— Ты выберешься. — Снова мотнула головой в сторону Данилова. — Они выберутся, если тебя держаться будут. Я — нет.

— Глупо.

— Да… Мами Зара сильная шувани[6] была.

— Ладно. Твое дело. С лейтенантом что?

— Боль я ему сняла, но она никуда не исчезла. У него колени и кости ног раздроблены. Чужак, после того… ты документы его прибери… с Даниловым я поговорю.

— Выходит, и ты шувани?

— Я — Тшилаба, ищущая знания.

После того как поели, бабенка не успокоилась. Каретников не стал смотреть, как она окучивает Данилова. Взяв карабин, ушел сменить в «секрете» Гаврикова. Не просто улегся в освоенном красноармейцем месте, пробежался к тропе, а там и по ней прогулялся как раз в сторону, куда решил уводить неожиданно повиснувших на его плечах бедолаг.

Вот уж действительно наказали его патриархи… Когда приговор объявили, да и после, перед самой «отправкой», только одна мысль в голове и витала. Типа, что бы ни случилось, пора прекращать существование во второй ипостаси. Свою миссию он худо-бедно исполнил, смысла дальше небо коптить точно нет, без него с остальным сама реальность справится. А поди ж ты, как на войнушку угодил, сразу будто в башке выключатель перещелкнули. Сила привычки сработала. Не просто выжить, а еще и врага победить. Ну и кто он после этого? Вот то-то и оно…

Лес затих. Не слыхать ни шорохов, ни иных посторонних звуков. Птицы без боязни ведут привычный «разговор», а значит, поблизости чужаков нет. Он не в счет, Сириец вышколил, с лесом сроднил, для пернатых он все едино что добрый сосед.

Вернулся на место, устроился наблюдать, но больше «язык» леса слушал. Были бы гранаты, мог растяжки на подступах поставить, только их нет. Патронов и то мало, даже на пулемет полдиска боезаряда осталось, а приспичит, так хоть прикладом отбивайся. Чуть сумерки тронули чащу под сенью ветвей, Данилов пришел на смену.

— Как тут?

— Все спокойно. Петр Федорович, тебя твой боец сменит, после снова я сменю его, а там, если все удачно сложится, поутру в сторону фронта двинем.

— Ясно.

— Тогда бди. Если заметишь чего, тревоги не поднимай, а сразу в лагерь уходи, там разберемся.

— Понял.

Лейтенант мучился, скрипел зубами от боли. Скорее всего, Гавриков «перевел» его из лежачего положения в наполовину сидячее. Вот еще маета предстоит. По-хорошему его бы к хирургам… самодельные лубки не спасают.

Увидев Каретникова, Апраксин поманил рукой. Михаил, шагая, между тем вопросительно повел подбородком в сторону цыганки, расположившейся под телегой и баюкавшей ребенка. Тшилаба, поняв жест, ответила:

— Не могу я его постоянно в состоянии овоща держать, у самой силы не те.

Кивнул, соглашаясь. Встал у распряженной телеги.

— Терпи, лейтенант. Когда в путь тронемся, цыганка боль снимет.

Апраксин не принял объяснений, несмотря на боль и немощь, взыграло ретивое.

— Ты сам вообще кто будешь?

— Лейтенант Каретников, Михаил. Военная разведка.

— Разведка?.. Что ж вы так наразведывали, что драпать приходится?

Ничего. Оно и полезно для раненого, чем скулить, так пусть лучше возмущается. Каретников хоть и понимал, что все, что происходит, не изменишь, а этому молодому парню, ставшему калекой, не объяснишь, но что-то сказать надо. Что? Начало войны задало тональность целой цепи дальнейших событий. Известно, что в приграничных районах погибла почти вся кадровая армия первого эшелона. Потом Франц Гальдер напишет, что за две недели боев Красная Армия была полностью уничтожена. Но кроме потерь убитыми, РККА понесла просто колоссальные потери пленными. Счет шел на сотни тысяч. А именно для них все только начинается. Нет, сказать ему нечего.

— Отдыхай, лейтенант, завтра в дорогу.

Темень, а там и темнота, долго ждать себя не заставила, словно плотным покрывалом накрыла лес. Михаил, понимая, что завтрашний день будет нелегким, улегся на отдых. Спал не спал — понять трудно. Слышал, как Гавриков ушел на смену, как Данилов, придя, тоже улегся спать.

Вдруг в одночасье будто сон кто нагнал, вырубился. Только как через вату голос услышал. Далекий такой, на грани сна и яви.

«Минька! Минька, просыпайся, гаденыш! До тебя хрен докричишься. Глаза разуй!»

— Дед! Ты?

«А кто ж еще? Жинка твоя до тебя докричаться так и не смогла. Проснись. Беда в двери стучится!»

Проснулся. Голова тяжелая, такая, что не поднять. Сон в обратную сторону бросает, а у самого аж слезы из глаз от такого бессилия. Переборол наваждение, не сразу рассмотрел происходящее под боком. Увидел. Лошади, прядая ушами и подхрапывая, пытаются прижаться к стене кустов. Перед телегой встал женский силуэт. Тшилаба? Да нет! Вон же она — спит, к тележному колесу привалилась. Ребенок на коленях распеленался и орет. Как-то не замечал раньше, чтоб мелкая так орала. Мать тоже хороша, несмотря на крики дочери, без задних ног спит. Ё-о-о! А чужинка-то красивая!

С того места, где лежал, даже при призрачном свете луны хорошо разглядел, как молодая незнакомка в длинном белом платье, с распущенными русыми волосами по пояс, наклонилась над Апраксиным и поцеловала его в лоб, рукой так по щеке погладила, как пожалела.

Аут! Каретников в осадок выпал, в полнейшем ступоре наблюдал за ее дальнейшими действиями. А та шагнула к цыганке. Отбросив прядь волос, тоже прильнула к ее лбу поцелуем. Встряхнулся. Почувствовал неправильность момента, когда рука красотки потянулась к пеленкам, понял, что смутило. Шагов ее не слышал, а должен был, тут тихо, только храп Данилова достает до слуха. С него окончательно наваждение спало, вскочил на ноги, в пару прыжков рядом с барышней оказался, чтоб помешать к ребенку прикоснуться. Попытался за плечо ухватить. Куда там! Она прямо на глазах растворилась в воздухе, как и не было ее вовсе. Головой потряс.

— Ну т-ты, дед!..

Растолкал цыганку, Данилова, обоих в чувство привел. Обоим в ухо прошипел:

— Подъем! Подъем, кому говорю! Данилов, к бою готовься.

— А?..

— Тихо!

Крадучись, словно тень, скользнул в сторону «секрета». Отчетливо расслышал шепот в языковой западенской манере, слишком разнившейся с украинским языком, но понять можно.

— Москаля зныщилы?

— Жывый. Прыдушилы тильки, та по голови вдарыли. Потим з усима разом повисым.

— Добре! Чого ждэмо?