Помоги проекту - поделись книгой:
К числу должников относилось подавляющее большинство помещиков из той основной группы, что владела от 1 до 1000 крепостных душ. То есть, подавляющая масса дворянства лишь номинально оставалась собственниками своих поместий и крепостных душ, что заметил даже классик коммунизма.[35]
Доля крепостных в общем числе крестьян снижалась с нарастающей скоростью, с половины в начале правления Николая I до менее 40% в конце.
Императорский указ от 1846 г. обеспечивал крепостным крестьянам право выкупаться на свободу вместе с землей, если поместье, к которому они были приписаны, продавалось за долги с торгов. А указ, изданный в следующем году, давал крестьянскому обществу, приписанному к такому поместью, первоочередное право купить его целиком. "Оказалось, что крепостные были вполне готовы к этому и действительно стали скупать поместья одно за другим", - писал Ключевский. Указ от 15 марта 1848 г. распространил право покупки поместья на каждого крепостного в отдельности.
Ключевский указывал: "Помещичьи хозяйства... падали одно за другим; имения закладывались в государственные кредитные учреждения... Поразительны цифры, свидетельствующие о таком положении помещичьего хозяйства... состояло в залоге с лишком 44 тыс. имений с 7 млн ревизских душ с лишком, т. е. в залоге - больше двух третей дворянских имений и две трети крепостных крестьян, т. е. закладывались преимущественно густонаселенные дворянские имения... Надо вспомнить все приведенные цифры, для того чтобы видеть, как постепенно сами собой дворянские имения, обременяясь неоплатными долгами, переходили в руки государства. Если бы мы предположили вероятность дальнейшего существования крепостного права еще на два-три поколения, то и без законного акта, отменившего крепостную зависимость, дворянские имения все стали бы государственной собственностью. Так экономическое положение дворянского хозяйства подготовило уничтожение крепостного права, еще в большей степени подготовленное необходимостью нравственною."
К разорению помещичьих имений подталкивала аграрная перенаселенность в центральных районах страны. Несмотря на развитие отхожих и кустарных промыслов, крестьянство испытывало все больший недостаток удобной пахотной земли, и помещику приходилось кормить "лишние" рты.
В регионах с благоприятными климатическими условиями крепостные становились обузой для помещиков из-за специализации хозяйств. Землевладельцы расширяли посевы картофеля, сахарной свеклы и других технических культур, вводили травосеяние, основывали предприятия по первоначальной обработке земледельческого сырья. Хозяева таких имений нуждались в более малочисленной и сезонной рабочей силе. Для них пролетарий-батрак являлся более удобным работником, чем крепостной крестьянин. Перед батраком у помещика не было никаких социальных обязательств, предписанных законом. Батрака гнал на работу страх голодной смерти и это принуждение было посильнее любого другого.
Свои проблемы владельцы специализированных хозяйств нередко решали путем захвата крестьянских наделов. Несмотря на противодействие правительства, обезземеливание крестьян в таких регионах приобретало широкий размах.
Крепостное право в многих поместьях Нечерноземья, зоны рискованного земледелия, нередко было фикцией еще при предшественниках Николая I. Землевладелец довольствовался оброком (денежной рентой) от своих крестьян, многие из которых обосновались в близких и далеких городах в качестве ремесленников, мастеровых, купцов, торговцев.
В нечерноземных областях процент оброчных крестьян среди крепостных неуклонно возрастал. Так в первой трети века он увеличился в Владимирской губернии с 50% до 69%, в Московской с 36 до 67,9%, в Рязанской с 19% до 38,1%. В северных губерниях, Ярославской, Костромской, Вологодской, где крепостных было немного, оброчных среди них уже оказывалось 85-90%. К середине 19 в. процент оброчных в нечерноземных губерниях увеличился еще больше. Отмирание грубых форм зависимости от землевладельца создавало новые возможности для проявления экономической активности формально еще крепостных крестьян.
Правительство делало всё необходимое для поощрения крестьянской торговли. Были максимально облегчены правила выдачи паспортов и учреждена сословно-податная категория торгующих крестьян.
Торгующие крестьяне определялись, как юридические лица, и могли, наравне с купечеством совершать, крупные торговые сделки. Крестьяне со свидетельствами 1 и 2 разряда допускались к оптовому торгу, внутреннему и заграничному, а также к сделкам на бирже, наряду с купцами и 1 и 2 гильдии, могли заниматься операциями с ценными бумагами. Крестьяне со свидетельствами 3 разряда приравнивались к купцам 3-ей гильдии. Они могли приобретать товары у купцов 1 и 2 гильдии и у крестьян, имеющих свидетельства 1 и 2 разрядов.[36]
Крепостные крестьяне активно занимались крупным оптовым торгом, что так поразило маркиза-русофоба де Кюстина, побывавшего на Нижегородской ярмарке. Мужики совершали устные сделки и били по рукам, даже когда сумма доходила до десятков тысяч рублей (в современных ценах это многие миллионы.) Он отмечает, что крепостными "заключаются сделки на слово на огромные суммы".[37]
Историк-марксист Покровский, хоть и клеймил "империализм" Николая I, однако удачно называл его "ситцевым".
Действительно, самый бурный рост происходил в текстильной промышленности, не слишком капиталоемкой и ориентированный на массовый внутренний спрос. В ее развитии важнейшую роль играли крестьяне нечерноземных областей, в т.ч. и крепостные. Знаменитый текстильный центр Иваново вырос из одноименного села, где крестьяне графа Шереметева перешли от надомного ткацкого производства к фабричному.
Уже в конце 1820-х гг. действовало немало число ситцепечатные и бумаготкацких фабрик, принадлежавших крепостным крестьянам. У некоторых крепостных фабрикантов трудилось по 700-800 работников из числа отхожих крестьян. У крепостного фабриканта Гарегина было 1407 рабочих, у Ямоловского - 1500.
Бывший крепостной крестьянин Петр Елисеев из Борисоглебского уезда основал торговое товарищество "Братья Елисеевы", которому принадлежали огромные магазины в Петербурге и Москве и шоколадно-конфетная фабрика в Петербурге.
А крестьянин Филиппов основал сеть пекарен и булочных, которая вытеснила в столицах немецкие пекарни и булочные, отличавшиеся, кстати, хорошим сервисом и чистотой.
Крестьянин Мальцов создал в Гусь-Хрустальном мощное производство стекла и изделий из стекла, а затем основал железоделательное производство. Его инициатива по изготовлению рельсов получила поддержку казны.
В Нечерноземье крестьяне активно переходили на технические культуры. Снабжали льном ткацкие фабрики Ярославля, Костромы, Владимира, Москвы, производили коноплю, которая шла на пеньку для экспорта и для нужд собственной парусно-полотняной промышленности. Сами при этом нанимали рабочих. Так в Михайловской вотчине Дмитровского уезда графа Шереметева в надомных мастерских, веревочных и сапожных, у крепостных трудилось по 8-12 наемных работников. Кстати, российскому помещику по закону не дозволялось присваивать доход крепостного крестьянина, как то было во многих европейских странах. Если последний занимался кустарной промышленностью, то крепостные отношения сводились к тому, что землевладельцу уплачивался фиксированный денежный оброк.
С развитием сахарной промышленности и малоземельные курские крестьяне переходили к специализированному хозяйству. Крепостные и государственные крестьяне заводили свекловичные плантации, куда на каждые 7 дес. нанималось до 200 работников.[38]
Вместе с ростом хозяйственной активности простонародья в эпоху Николая исчезают помещичьи (вотчинные) фабрики, использующих труд крепостных крестьян.
В 1834 г. было принято положение для помещиков, держащих вотчинную фабрику, которое фактически ставило крест на такого рода промышленности. Помещики более не могли обращать пахотных крестьян в фабричных рабочих. Для работников, имевших земельные наделы, труд на фабрике не мог составлять более трех дней в неделю. Работа в воскресные и праздничные дни запрещалась. Теперь труд крепостного оказывался для помещика-предпринимателя слишком дорог.
И если в 1804 г. 90% всех суконных фабрик работало на крепостном труде, то в 1850 г. лишь 4%. Помещичьи предприятия вынуждены были переходить на использование вольнонаемной силы и, как правило, разорялись, не выдерживая конкуренции с купеческими и крестьянскими мануфактурами.
Как писал крупнейший исследователь русской хозяйственной истории, академик Л. Милов: "В крепостное деревне преобладали не признаки упадка и снижения хозяйственного уровня, а восходящие прогрессивные токи".
Но, с точки зрения рынка, мелкое крестьянское хозяйство в историческом центре страны, выше 52-53 град. c.ш., рентабельным не являлось. Рентабельное, в капиталистическом смысле, хозяйство здесь могло быть создано путем обезземеливания и разорения основной массы крестьянства с тяжкими социальными последствиями.
Некоторые критики николаевского правления, признавая высокие темпы роста в легкой и пищевой промышленности, говорят о том, что "крепостнические отношения" стесняли рост тяжелой промышленности, особенно на Урале.
Использование труда посессионных работников на уральских заводах определялось не звериной сущностью царизма, а недостатком в России бездомного нищего пролетарского элемента, готового на все ради куска хлеба. В Англии, где "овцы съели людей", такого элемента было сколько хочешь. (Хотя даже на Британских островах, в Шотландии, до начала 19 в. вовсю практиковалось пожизненное прикрепление рабочих-углекопов к предприятиям.[39]) И такой дешевый человеческий фактор прекрасно там сочетался (с точки зрения прибылей) с кучным расположением портов, каменноугольных шахт, железорудных рудников, -это пространство легко соединялось судоходными каналами и железными дорогами. (В Англии нет ни одного населенного пункта, удаленного от моря более чем на 70 миль, а ведь себестоимость перевозок по воде минимум в десять раз ниже, чем по суше.)
Ситуация с российской металлургией была много тяжелее в связи с географическим, природным фактором. Многие месяцы длилась доставка уральского чугуна и железа потребителям и экспортерам, в Петербург и Москву. Чугун и железо вырабатывались на дорогом древесном угле. Создание транспортной сети, которая соединила бы разъединенные тысячами верст железорудные, каменноугольные месторождения, центры производства и потребления, требовало огромных инвестиций и времени. К примеру, постройка уже первых железных дорог предъявило спрос на такое количество чугуна и железа, которое собственное производство не могло обеспечить и в небольшой степени. Кстати, отмена крепостного и посессионного права в 1861 отнюдь не вызвала соответствующего подъема уральской металлургии. Напротив, на Урале из-за нерентабельности была закрыта треть заводов. И если во времена Николая I Урал давал 78% всего железа страны, то к началу 20 в. только 27% . При том рабочие уральских частных заводов получали в 2-3 раза меньше, чем в новом металлургическом центре, донецко-приднепровском регионе.[40] В николаевское время он только зарождался, во многом благодаря геологоразведочным работам, проведенным правительством.
В общем, стесняло развитие тяжелой промышленности не отсутствие свободных рабочих рук (большая часть из них вовсе не была повязаны крепостными отношениями), а малочисленность безземельного элемента, готового трудится за жалкие гроши. И что еще более важно - это была проблема самой промышленности; преодоление географического фактора требовало больших инвестиций, не сулящих быстрой отдачи. И через полвека после отмены крепостного права во всей российской промышленности было занято не более 7% самодеятельного населения.
Возвращаясь к вопросу, а мог ли Николай I легко и непринужденно, в стиле либеральных прожектеров, одномоментно "освободить крестьянство", следует признать, что он не мог взять на себя такую ответственность.
"Крепостнический режим" - это всего лишь ярлычок, некрасивые слова, абстракция. Крестьяне живут не абстрактными понятиями, а работой на земле. Реальность заключалось в том, что после "освобождения крестьян", проведенного в 1861 по либеральным "декабристским" канонам, основная масса крестьян стала жить хуже, чем при Николае I. Они сразу потеряли часть своих земель (отрезки) и получили на шею долговременный груз выкупных платежей (вся земля была признана собственностью помещиков, за которую надо платить).
Крестьянское малоземелье и долговой пресс, созданные с благой либеральной целью - превратить крестьян в пролетариат, а помещичьи имения в крупные капиталистические хозяйства - вели к разорению земледельцев, но не спасало от разорения и помещиков. Те предпочитали продавать свои нерентабельные имения или закладывать их в частные банки и упархивать с деньгами в Париж и Ниццу. (Только за первые шесть лет после реформы ушло из России около 200 млн руб., огромная по тем временам сумма.)
Не получая дешевых кредитов (система госкредита в реформу рухнет первой), крестьянское хозяйство погашало задолженность вывозом всё дешевеющего хлеба (а мировой рынок был переполнен дешевым зерном из стран с более благоприятными климатическими условиями) - и крестьянство всё более недоедало. Ростовщический капитал начинает разорять деревню, нести в нее долговое закабаление. Со времени "освобождения" идет быстрое расслоение крестьянства, причем самым массовым слоем становятся бедняки.
Выколачиванием недоимок и долгов из крестьянина будет заниматься не вотчинник и не мироед, а государственный чиновник, на него и будет обращаться ненависть.
"Свобода", в ее буржуазном варианте, оказалась хуже "крепостничества" и повела страну к революции и гражданской войне.
Временной промежуток от 1861 год до революции ни в коем случае нельзя мазать одной черной краской; в частности шли колонизационные процессы, освоение степного Причерноморья, Приуралья и Сибири - азиатской части России особенно активно с конца 19 века, со времени постройки Транссибирской магистрали (см. статью "Русский фронтир", главку "Комитет Сибирской железной дороги"). Но, в целом, из тупика, определенного как природно-климатическими особенностями, так и либеральным "освобождением крестьянства" удалось выйти лишь с укрупнением крестьянских хозяйств и их техническим переоснащением, произведенным уже в советские 1930-е гг., незадолго до II мировой войны.
Поделиться книгой: