Помоги проекту - поделись книгой:
П. А. Кропоткин
Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса
Предисловие
Петр Кропоткин и идеи взаимопомощи в двадцатом веке
Книга, которую Вы держите в руках, — наиболее полный вариант работы П. А. Кропоткина, последнее издание, которое автор успел подготовить к публикации со всеми необходимыми правками. Перевод с английского был сделан В. П. Батуринским под редакцией автора. Впервые книга Петра Кропоткина вышла в свет в далеком уже 1902 году. Это одно из наиболее известных и важных его произведений, наряду с такими книгами, как «Речи бунтовщика» и «Хлеб и воля», составляющих основу анархо-коммунистической теории — наиболее распространенного течения анархистской мысли.
Стоит сделать важное замечание, касающееся цельности теории анархистского коммунизма. Дело в том, что в работах Кропоткина некоторые проблемы, важные для повседневной жизни человека, оказались либо обойдены вниманием, либо затронуты лишь в слабой степени (в частности — проблема семьи и брака). По этой причине труды Петра Алексеевича лучше всего рассматривать не изолированно, но в совокупности с работами других теоретиков данного направления общественно-политической мысли, затронувших нерешённые им вопросы. Речь идет, в первую очередь, о книгах Жана Грава (1854–1939)[1], Элизе Реклю (1830–1905)[2], Александра Беркмана (1870–1936)[3], Эррико Малатесты (1853–1932)[4], Эммы Гольдман (1869–1940)[5]. Даже при всей энциклопедичности познаний Петра Кропоткина, он был не в состоянии объять необъятное и рассмотреть все проблемные вопросы, связанные с теоретическими построениями безгосударственной общественной модели. Что же касается книги «Взаимопомощь», она была (и до сих пор является) одним из важнейших произведений, с научных позиций доказывающих состоятельность предлагаемой анархо-коммунистами программы социально-экономических преобразований.
Свои идеи Кропоткин черпал из животного мира и каждодневной общественной практики окружающих, а также из своих исторических исследований (в частности — изучения средневековых городских коммун в Западной Европе). Изучение практики взаимопомощи в животном мире он начал еще в 1860-е годы, находясь на службе в Сибири, в Амурском казачьем войске. Тогда же Кропоткин проводил геологические исследования, имевшие большое значение для развития теории о ледниковых периодах, на что особо обращает внимание один из его биографов Вячеслав Маркин, отмечающий также фундаментальность его исследований идей взаимопомощи, находящих подтверждение в работах современных биологов[6]. В 1868 году его избирают членом Русского географического общества. Уже после своего ареста (22 марта 1874 года) он заканчивает свой труд «Исследования о ледниковом периоде» в Петропавловской крепости. Все необходимое для работы было предоставлено ему по личному распоряжению императора Александра II.
На рубеже ХІХ — ХХ веков, когда Петр Кропоткин писал «Взаимную помощь», еще сильны были в ряде стран Европы, Азии и Латинской Америки общинные крестьянские традиции. Их влияние достаточно ярко проявилось в революциях 1900–1930-х годов. Вопреки ожиданиям традиционного марксизма революции в этот период начались не в странах с наиболее развитой промышленностью, а, напротив, в отсталых странах, таких как Мексика, Россия и Испания. Ленин в этом смысле не сильно отошел от прогнозов развития революционных процессов, данных в трудах К. Маркса. Ведь он предполагал, что революция начнется в России лишь в связи с тем, что данная страна является слабым звеном цепи в международной капиталистической системе. При этом единственным шансом для победы социализма в нашей стране он предполагал развитие революции в международном масштабе. До тех пор пока этого не произошло, задача российских социал-демократов заключалась в том, чтобы способствовать развитию буржуазно-демократических революционных тенденций в России. В 1917 — начале 1920-х годов он вёл речь уже о развитии здесь отношений государственного капитализма по образцу тех экономических порядков, которые были установлены в Германии в период Первой мировой войны. В России эти порядки стали известны под названием «военного коммунизма». Позже эта же тенденция проявилась в Испании 1930-х годов, когда ИККИ Коминтерна выдвинул тезис о неуместности и несвоевременности проведения в Испании социалистических преобразований. «Своевременной» же была признана задача развития здесь буржуазно-демократической и антифашистской революции.
В свою очередь анархо-коммунисты исходили из того, что коммунистическая революция возможна в любой стране, где получили развитие идеи и практика взаимопомощи и солидарности в обществе. Мюррей Букчин (1921–2006), американский экоанархист, последователь П. А. Кропоткина, показал в ряде своих работ[7], что как российская (1917–1921), так и испанская (1936–1939) революции имели в своей основе противоречие между сохранявшимися общинными традициями и проводимой индустриализацией, выталкивавшей массы сельского населения на работу на городских заводах и фабриках. Традиции общинной сельской жизни и труда противостояли развитию фабричной дисциплины. Нагляднее всего это проявилось в махновском движении на Украине и в испанских либертарных коммунах в Арагоне, Леванте, Каталонии, Андалусии, Кастилии, Новой Кастилии, Эстремадуре и др. Особенно характерно, что в Испании анархо-синдикалистские преобразования были наиболее радикальны в регионах, связанных с сельскохозяйственным производством (в первую очередь — в Арагоне). В промышленности же, по словам испанского анархо-синдикалиста и участника гражданской войны в Испании Гастона Леваля (1895–1978), был создан своеобразный «рабочий неокапитализм»[8]. Да и сама практика радикального, революционного рабочего профсоюзного движения, частью которого был и является анархо-синдикализм, демонстрирует собой один из примеров общественной солидарности и взаимопомощи.
Во второй половине XX века под воздействием реалий экономических систем кейнсианского (в странах Запада) или государственного (в СССР и странах так называемого «социалистического лагеря») капитализма, общества потребления, распространения массовой культуры в наиболее экономически развитых капиталистических странах человек оказался в значительной мере атомизирован. Последние остатки коллективистского сознания все активнее вытесняются крайним эгоизмом. На этом фоне идеи Петра Кропоткина о взаимопомощи как ведущем факторе эволюции могли бы показаться устаревшими и потерявшими какую бы то ни было актуальность, если бы не тот факт, что очаги «коллективности» продолжают существовать и в наше время. Наиболее характерным примером в этом смысле может быть феномен городских сообществ в Соединенных Штатах. Кроме того, в пользу теории Кропоткина говорит и развитие во второй половине двадцатого столетия (прежде всего в Западной Европе и Северной Америке) зеленого и альтерглобалистского движений. Интересный материал, подтверждающий состоятельность идей Петра Алексеевича Кропоткина, дают такие явления, как движение безземельных крестьян в Бразилии, сопротивление неолиберализму в Аргентине в начале 2000-х годов, сапатистское движение в Мексике. Все это наглядно показывает, что взаимопомощь и в наше время не миф, а вполне реальная повседневная общественная практика.
Стоит отметить и еще один немаловажный момент, а именно — феномен тоталитарных движений на примере сталинского СССР, фашистской Италии Муссолини и гитлеровской Германии. В этих странах в означенные периоды диктаторские режимы держались во многом за счет развития корпоративизма, своеобразной замены коллективистских отношений (своего рода — «негативного коллективизма»). Такая же ситуация характерна и для современных капиталистических государств, проявляясь в рамках институтов «социального партнерства». Конечно, это далеко не те идеалы, которые призывал воплощать в жизни Кропоткин. Однако и эти факты демонстрируют, насколько важными факторами общественной жизни даже в эпоху массовой атомизации являются взаимопомощь, коллективизм, общинность и солидарность; даже в условиях, когда государство и капитал стараются всеми силами их использовать в собственных интересах, стремясь нивелировать, нейтрализовать потенциальное общественное недовольство.
Кроме того, стоит отметить еще один примечательный момент, наглядно демонстрирующий влияние взаимопомощи в нашей повседневной жизни. Так, при тушении пожаров, охвативших территорию Российской Федерации летом 2010 года, активную роль в борьбе с огнём играли отряды добровольцев, создававшиеся по сетевому принципу через Интернет. Это была низовая инициатива, пусть и не имевшая массового характера. Как отмечает Александр Бабаев, координатор одного из боровшихся с пожарами добровольческих отрядов, в интервью для сайта rabkor.ru, «у нашего общества есть будущее, пока существуют искренние люди, готовые жертвовать своим временем, комфортом, спокойствием для того, чтобы помочь решить общую проблему. Я надеюсь, что именно эти люди не позволят нашему обществу окончательно деградировать и развалиться. Пока есть люди, готовые пусть даже голыми руками бороться с общей бедой, общество живо»[9].
Стоит помнить, что П. А. Кропоткин писал о взаимопомощи как о явлении, отнюдь не отрицающем конкурентные отношения. Показательно, что и здесь он противопоставлял «взаимопомощь внутривидовую» конкуренции, имеющей место исключительно между
И в начале XXI столетия книга Петра Кропоткина отнюдь не утратила своей актуальности. Изложенные в ней идеи и по сей день являются важной частью наследия радикальной социалистической мысли в целом и анархо-коммунистической в частности.
Вступительная статья
М. И. Гольдсмит[10]
Из области научно-философских взглядов П. А. Кропоткина[11]
Был в жизни П. А. Кропоткина момент, когда он пожертвовал больше, чем блестящей карьерою, больше чем богатством, больше, чем всеми земными благами: пожертвовал своей будущностью учёного, пожертвовал сознательно, уже дав науке замечательные труды, уже испытав наслаждение научного творчества. Мысль, что он будет пользоваться этим счастьем избранных среди народа, лишённого всех радостей знания и умственного развития, была для него нестерпима. И вот он, уже пользовавшийся известностью как учёный, резко изменяет направление и вступает на путь революции.
Однако благодетельная фея, проведшая его через тысячу опасностей и давшая несмотря ни на что возможность развернуться его выдающейся личности, не допустила, чтобы его ум был потерян для науки. Впоследствии он смог и в разгар своей общественной деятельности следить за успехами человеческой мысли. И он не только следил за ними: его ум был слишком оригинальным для этого, слишком творческим. В современных ему научных исследованиях он сейчас же схватывал не только то, что само по себе было в них наиболее существенным, но и все те выводы, которые человеческий ум может сделать из них для блага человечества.
Кропоткин занимался очень разнообразными вопросами, повсюду внося свой живой и проницательный ум, свою творческую мысль. «Взаимопомощь»[12] выдвигает новый фактор эволюции, с которым естествознание должно отныне считаться. «Великая революция»[13] показывает впервые роль народа, а не только вождей, в жизни этой великой эпохи, которая встаёт, таким образом, перед нами в совершенно новом свете. «Этика»[14] отвечает на один из самых больных вопросов человеческой души: что такое нравственность и во имя чего она предъявляет ко мне те или иные требования? И чего не дал бы нам ещё этот неутомимый ум! Но нить оборвалась… И где те работники мысли, которые сумеют, хотя бы отчасти, продолжать начатое им?
Полное изложение научного наследия Кропоткина — задача очень обширная; когда-нибудь она будет выполнена. Здесь мы хотим указать на самые общие черты его и считаем такой, хотя бы и очень сжатый, очерк необходимым, потому что, говоря о Кропоткине, нужно всегда иметь в виду, что наряду с его большой любовью к людям в основе его миросозерцания лежит стройная научно-философская мысль.
Духовный сын эпохи напряжённой умственной борьбы, связанной с только что народившимся дарвинизмом, Кропоткин указывает на необходимость полного пересмотра, в соответствии с методами естествознания, всех методов исследования, принятых в общественных науках. И он не только предлагает это, а — как всегда — и сам сейчас же подаёт пример, строя свои собственные взгляды на биологической основе.
Эта основа, во-первых, — то важное значение, которое он придаёт так наз.[ываемым. —
Когда понятие об эволюции проникло в ум и заполнило пропасть между человеком и остальным органическим миром, возник ряд новых наук (этнография, антропология, изучение доисторического быта и т. д.), составляющих в своей совокупности настоящую историю человека. Из них-то и черпал Кропоткин материал для своей «Взаимопомощи». Его проницательный ум сейчас же уловил значение, которое имеют для истории человечества бесчисленные новые факты, открытые в этой области, как и факты другого рода, относящиеся к жизни животных. И среди этих фактов его поразил один, самый крупный, самый выдающийся: это — громадная, всеобъемлющая роль взаимопомощи. Унаследованная от животного мира, где она является могучим средством, обеспечивающим сохранение вида в борьбе за существование, она сыграла, на заре жизни человека, роль решающего фактора: если б наш полуобезьяний предок не сделался животным общественным, он никогда не выработался бы в настоящего человека. Позднее, когда человечеству пришлось вырабатывать новые общественные формы, оно черпало из того же источника; прогресс заключался именно в том, что принципы взаимопомощи распространялись на всё более и более широкие человеческие группировки; в будущем они охватят всё человечество.
Во все исторические эпохи, говорит Кропоткин, две силы боролись в человеческих обществах: с одной стороны, народные движения, стремившиеся к большей свободе, к более широкой общественной солидарности; с другой — противоположная сила государства, которому выгодно было, наоборот, порвать между подданными все непосредственные связи, отдалить их друг от друга, превратить их в человеческую пыль, над которой государство безраздельно господствовало бы. Кропоткин показывает нам, как в действительности, в истории противоположны эти два явления, обычно смешиваемые в одно: общество и государство, они не только не выражают одно другое, но неминуемо должны вступить в борьбу. Анархист, борющийся против государства, вовсе не является, поэтому, тем антиобщественным существом, каким его обычно изображают: он, напротив, работает над укреплением настоящего общества, настоящей общественной связи. Природа общественной связи — это спорный вопрос, вокруг которого идёт борьба социологических школ — получает, таким образом, совершенно естественное объяснение: это наследие, завещанное человечеству всем его прошлым, это — естественная, биологическая потребность во взаимопомощи. Эта связь, которую государство всегда только ослабляло, этот общественный инстинкт сможет вполне развиться и проявить себя только в обществе, из которого будет изгнано всякое принуждение. Таким образом, на вопрос, который нам ставят: «уничтожая государство и юридические формы, чем заменяете вы их и как вы обеспечиваете жизнь общества?» — у нас есть теперь готовый ответ: «общительностью, потребностью во взаимопомощи, т. е. научно-установленным биологическим фактором всякой общественной жизни, единственно реальным и противопоставляющимся всем метафизическим сущностям, которые нам хотят навязать как необходимые».
Распространяя на общественные науки другую основную черту современного мышления: исходить в изучении вещества из его мельчайших, неделимых частиц, Кропоткин приходит к мысли, что, изучая жизнь человечества, нужно начинать с основания, с личности. Она одна имеет реальное существование, тогда как общество, государство, право, закон — не больше, как отвлечённые понятия, созданные нашим умом для обозначения тех или иных отношений между личностями. Как таковые, они не могут иметь ни независимого существования, ни интересов, ни судеб, помимо интересов и судеб людей; в особенности же они не могут иметь никаких прав, которые превышали бы права личности, потому что никакое право не может принадлежать тому, что не существует. Общественные формы существуют благодаря существованию личностей и для них; история не проходит через головы людей, унося их в своём течении: она осуществляется только посредством их и прогресс идёт только благодаря им и создаваемым ими общественным формам.
Таким образом, в основе изучения общества лежит изучение личности, а это последнее относится к области психологии. Мысль, что психология — необходимая основа всякого социологического исследования, сравнительно нова. Основатель социологии Огюст Конт[15] совершенно не считался с нею: в его классификации наук переход от биологии к социологии, от анатомического и физиологического изучения животного организма к изучению общества совершается непосредственно. Да иначе в эпоху Конта и не могла складываться научная мысль: психология была ещё слишком во власти умозрительной метафизики. Но с того времени наука пошла вперёд: родилась психология физиологическая, затем психология сравнительная. Промежуточное звено между социологией и биологией было найдено. Ум Кропоткина сейчас же уловил всё значение этого факта и сейчас же поставил вопрос о происхождении высших стремлений человека — общественных чувств, чувства солидарности.
Построение новой этики занимало Кропоткина издавна, начиная с первой его брошюры о «Нравственных началах анархизма»[16] и до последних лет жизни. Это был его основной труд, который он надеялся закончить, но который всё разрастался и усложнялся, по мере того как новые научные работы приносили с собой новые данные. Кроме того, пропагандистская работа, требования минуты, сотрудничество в анархической печати всех стран часто отрывали Кропоткина от этой работы. Уже после его смерти был издан в России первый том «Этики» (критический обзор систем нравственности у различных философов); второй — в котором должна была заключаться оригинальная часть работы, изложение новой этики — остался, к величайшему сожалению, незаконченным. Но и того, что мы знаем из этого первого тома и из частичных работ, напечатанных раньше, достаточно, чтобы составить себе представление о философском и социологическом характере этого труда.
Первый вопрос в этой области: чего мы вправе ждать от научно-построенной этики, какова бы она ни была? Можем ли мы требовать от неё правил поведения, которым мы обязаны были бы повиноваться во имя принципа, стоящего выше наших собственных стремлений? Можем ли мы, другими словами, ожидать от науки кодекса нравственности? Очевидно, нет. Всё, что она может дать нам, это знание происхождения нравственного чувства, его роли в человеческой эволюции, условий, наиболее благоприятствовавших для удовлетворения человеческих потребностей. Затем уже наше дело — сообразовываться с этими указаниями; от этого будет зависеть только наше собственное счастье. Никакая другая обязательность не может вытекать из научного изучения нравственного чувства. У нас нет возможности подробно излагать здесь всю теорию нравственности Кропоткина, но мы приведём всё-таки одну небольшую выдержку, из его брошюры «Нравственные начала анархизма», хорошо показывающую, каким образом эта теория вытекает из биологических и социологических предпосылок: «Таким образом, каков бы ни был поступок человека, какой бы образ действия он ни избрал, он всегда поступает так, а не иначе, повинуясь потребностям своей природы. Самый отвратительный поступок, как и самый прекрасный, или же самый безразличный поступок, одинаково являются следствием потребности в данную минуту… Не следует ли из этого, что поступки человека безразличны? Нисколько. Подобно тому что существует ли у нас хороший или дурной запах, хороший или дурной вкус, существуют для нас поступки возмутительные и поступки, вызывающие восхищение. Понятия о добре и зле существуют, таким образом, в человечестве. На какой бы низкой ступени умственного развития ни стоял человек, как бы ни были затуманены его мысли всякими предрассудками или соображениями о личной выгоде, он всё-таки считает добром то, что полезно обществу, в котором он живёт, и злом — то, что вредно этому обществу».
Но это ещё далеко не вся нравственность: это только минимум её, неразрывно связанный с понятием о справедливости, лежащим в основе нравственных понятий всех времён. Но люди способны на нечто большее, чем строгая справедливость: они способны давать другим больше, чем получают от них. Об этом свидетельствуют все акты самопожертвования. Здесь мы имеем дело с тем, что является истинной нравственностью, нравственностью будущего. Какова её психологическая природа, её естественный источник? В основе её лежит богатство психической жизни человека, его бьющая через край энергия, сознание своей собственной силы. Эта сила должна проявиться. Быть в состоянии действовать, это — быть обязанным действовать. И всё это нравственное «обязательство», о котором так много писали и говорили, очищенное от всякого мистицизма, сводится к этому простому и истинному понятию: жизнь может поддерживаться, лишь расточаясь. И чем больше человек расточает свои силы, тем энергичнее он «сеет жизнь вокруг себя», тем выше и шире его счастье: «Будь силён, будь велик, будь энергичен во всём, что бы ты ни делал… Борись, чтобы дать всем возможность жить этой жизнью, богатою, бьющею через край; и будь уверен, что ты найдёшь в этой борьбе такие великие радости, что равных ты им не встретишь ни в какой другой деятельности».
Эта нравственность будущего как нельзя более подходила Кропоткину, гармонировала с его личностью. Он был представителем, слишком рано пришедшим на землю, этого будущего, в котором получат возможность развиться лучшие, благороднейшие стороны человеческой природы. И своей жизнью он показал нам, как может человек расточать, не считая, для блага человечества, дары своего сердца и ума и свою энергию, ничего не прося себе взамен…
Предисловие
(к изданию 1922 г.)
Мои исследования о взаимной помощи среди животных и людей печаталась сперва в английском журнале «Nineteenth Century». Первые две статьи, об общительности у животных и о силе, приобретаемой общительными видами в борьбе за существование, были ответом на статью известного физиолога и дарвиниста Гёксли, появившуюся в «Nineteenth Century», в феврале 1888 г., — «Борьба за существование: программа», где он изображал жизнь животных, как отчаянную борьбу каждого против всех. После появления моих двух статей, где я опровергал это воззрение, издатель журнала, Джемс Ноульз, очень симпатично относившийся к моей работе, и прося продолжать ее, заметил мне: «Насчет животных вы, несомненно, доказали свое положение, но как теперь насчет первобытного человека?»
Это замечание очень меня порадовало, так как оно, несомненно, отражало мнение не только Ноульза, но и Герберта Спенсера, с которым Ноульз часто видался в Брайтоне, где они жили рядом. Признание Спенсером взаимопомощи и ее значения в борьбе за существование было очень важно. Что же касалось до его взглядов на первобытного человека, то известно было, что они сложились на основании ложных заключений о дикарях, делавшихся миссионерами и случайными путешественниками в восемнадцатом веке и начале девятнадцатого. Эти данные были собраны для Спенсера тремя его сотрудниками и изданы им самим, под заглавием «Данные Социологии», в восьми больших томах; и на основании их он писал свои «Основы Социологии».
На вопрос о человеке я ответил тоже в двух статьях, где после тщательного изучения богатой
Издавая эти статьи отдельной книгой, я внес в них некоторые существенные дополнения, особенно в вопросе об отношении моих воззрений к дарвиновской борьбе за существование; а в Приложении я дал несколько новых фактов и разобрал некоторые вопросы, которые, для краткости, приходилось выпускать в журнальных статьях.
Все западноевропейские, а также скандинавские и польский переводы делались, конечно, не со статей, а с книги, и потому содержали все добавления в тексте и Приложения. Из русских же переводов только один, вышедший в 1907 году в издательстве «Знание», был полный, и я, кроме того, внес в него, на основании новых работ, несколько новых Приложений, — частью о взаимной помощи среди животных и частью об общинном землевладении в Англии и Швейцарии. Прочие русские издания либо были сделаны со статей в английском журнале, а не с книги, и потому в них нет добавлений, сделанных мною в тексте, или же в них выпущены были Приложения. Предлагаемое теперь издание содержит полностью все добавления и Приложения, и я вновь пересмотрел весь текст и перевод.
Предисловие к первому русскому изданию
Готовя к печати это русское издание моей книги, — первое, переведенное с книги «Mutual Aid: a Factor of Evolution», а не со статей, помещавшихся в английском журнале, — я тщательно пересмотрел весь текст, исправил мелкие погрешности и дополнил его, в Приложениях, на основании некоторых новых работ, — частью по отношению к взаимной помощи среди животных (Приложения III, V, VI и VIII), и частью относительно общинного землевладения в Швейцарии и в Англии (Приложения XVI и XVII).
Введение
Две отличительные черты в животной жизни Восточной Сибири и Северной Манчжурии особенно поразили меня во время путешествий, совершенных мною в молодости в этих частях Восточной Азии. Меня поразила, с одной стороны, необыкновенная суровость борьбы за существование, которую большинству животных видов приходится вести здесь против безжалостной природы, а также вымирание громаднейшего количества их особей, случающееся периодически в силу естественных причин, — вследствие чего получается необыкновенная скудость жизни и малонаселенность на площади обширных территорий, где я производил свои исследования.
Другой особенностью было то, что даже в тех немногих отдельных пунктах, где животная жизнь являлась в изобилии, я не находил, — хотя и тщательно искал ее следов, — той ожесточенной борьбы за средства существования
Ужасные метели, проносящиеся над северной частью Азии в конце зимы, и гололедица, часто следующая за метелью; морозы и бураны, которые каждый год возвращаются в первой половине мая, когда деревья уже в полном цвету, а жизнь насекомых уже в разгаре; ранние заморозки и, по временам, глубокие снега, выпадающие уже в июле и августе, даже в луговых степях Западной Сибири, и внезапно уничтожающие мириады насекомых, а также и вторые выводки птиц; проливные дожди — результат муссонов, выпадающие в августе в более умеренных областях Амура и Уссури, и продолжающиеся целые недели, вследствие чего в низменностях Амура и Сунгари происходят наводнения в таких размерах, какие известны только в Америке и в Восточной Азии, а на высоком плоскогорье обращаются в болота громаднейшие пространства, равные по размерам целым европейским государствам; и, наконец, глубокие снега, выпадающие иногда в начале октября, вследствие чего обширная территория, равная пространством Франции или Германии, делается совершенно необитаемой для жвачных животных, которые и гибнут тогда тысячами, — таковы условия, при которых идет борьба за жизнь среди животного мира в Северной Азии.
Эти тяжелые условия животной жизни тогда же обратили мое внимание на чрезвычайную важность в природе того разряда явлений, которые Дарвин называет «естественными ограничениями размножения», — по сравнению с борьбою за средства существования. Эта последняя, конечно, происходит, не только между различными видами, но и между особями одного и того же вида; но она никогда не достигает значения
Вследствие этого уже с тех пор я начал питать серьезные сомнения, которые позднее лишь подтвердились, относительно той ужасной будто бы борьбы за пищу и жизнь,
С другой стороны, где бы мне ни приходилось видеть изобильную кипучую животную жизнь, — как например, на озерах, весною, где десятки видов птиц и миллионы особей соединяются для вывода потомства, или же в многочисленных колониях грызунов, или во время перелета птиц, который совершался тогда в чисто американских размерах вдоль долины Уссури, или же во время одного громадного переселения косуль, которое мне пришлось наблюдать на Амуре, причем десятки тысяч этих умных животных убегали с огромной территории, спасаясь от выпавших глубоких снегов, и собирались большими стадами с целью пересечь Амур в наиболее узком месте, в Малом Хингане, — во всех этих сценах животной жизни, проходивших перед моими глазами, я видел взаимную помощь и взаимную поддержку, доведенные до таких размеров, что невольно приходилось задуматься над громадным значением, которое они должны иметь в экономии природы для поддержания существования каждого вида, его сохранения и его будущего развития.
Наконец, мне пришлось наблюдать среди полудикого рогатого скота и лошадей в Забайкалье, и повсеместно среди белок и диких животных вообще, что когда животным приходилось бороться с недостатком пищи, вследствие одной из вышеуказанных причин, то
Вследствие вышеуказанных причин, когда, позднее, внимание мое было привлечено к отношениям между Дарвинизмом и Социологией, я не мог согласиться ни с одной из многочисленных работ, так или иначе обсуждавших этот, чрезвычайно важный, вопрос. Все они пытались доказать, что человек, благодаря своему высшему разуму и познаниям,
С другой стороны, познакомившись с лекцией «О законе Взаимопомощи», прочитанной, на съезде русских естествоиспытателей в январе 1880 года профессором Кесслером, бывшим деканом С.-Петербургского университета, я увидал, что она проливает новый свет на весь этот вопрос. По мнению Кесслера, помимо закона
Лишь в одном пункте я не мог вполне согласиться со взглядами Кесслера. Он упоминал о «родительских чувствах» и заботах о потомстве (см. ниже главу I), как об источнике взаимного расположения животных друг к другу. Но я думаю, что определение того, насколько эти два чувства действительно содействовали развитию общительных инстинктов среди животных и насколько другие инстинкты действовали в том же направлении, — составляет особливый, очень сложный вопрос, на который мы теперь едва ли в состоянии ответить. Лишь после того, когда мы хорошо установим самые факты взаимопомощи среди различных классов животных и их важность для эволюции, сможем мы отделить, что принадлежит в эволюции общительных инстинктов родительским чувствам, и что — самой общительности; причем происхождения последней, очевидно, придется искать в самых ранних стадиях эволюции животного мира, — быть может, даже в «колониальных стадиях»[17]. Вследствие этого, я обратил главное внимание на установку, прежде всего, важности Взаимной Помощи
Важность фактора Взаимной Помощи, — «если только его общность может быть доказана», не ускользнула от внимания Гёте, в котором так ярко проявился гений естествоиспытателя. Когда Эккерман рассказал однажды Гёте — это было в 1827 году, — что два маленьких птенчика-королька, убежавшие от него, после того, как он подстрелил их мать, были найдены им на следующий день в гнезде реполовов, которые кормили птенчиков-корольков наравне со своими собственными, Гёте был очень взволнован этим сообщением. Он видел в нем подтверждение своих пантеистических взглядов на природу и сказал: «Если бы оказалось справедливым, что подобное кормление чужаков присуще всей природе, как нечто, имеющее характер общего закона, — тогда многие загадки были бы разрешены». Он возвратился к этому вопросу на следующий день и упрашивал Эккермана (он, как известно, был зоолог) заняться специальным изучением этого вопроса, прибавляя, что Эккерман, несомненно, сможет таким образом приобрести «драгоценные, неоцененные результаты» (Gespräche, издание 1848 года, Т. III, стр.219, 221). К несчастью, подобное изучение никогда не было предпринято, хотя весьма вероятно, что Брэм, собравший в своих работах такие богатые материалы относительно взаимопомощи среди животных, мог быть наведен на эту мысль вышеприведенным замечанием Гёте.
В течение 1872–1886 годов было напечатано несколько крупных работ относительно смышлености и умственной жизни животных (об этих работах упоминается в примечании к I главе настоящей книги), причем три из них имеют более близкое отношение к интересующему нас вопросу, а именно: «Les Sociétés animales» Эспинаса (Париж, 1877); «La lutte pour l'existence et l'asociation pour la lutte», лекция Ланессана (апрель 1881); и книга Луи Бюхнера, «Liebe und Liebes-Leben in der Thierwelt», первое издание которой появилось в 1881 или 1882 году, а второе, значительно расширенное, в 1885. Но, несмотря на превосходные качества каждой из этих работ, они, тем не менее, оставляют широкое место для работы, в которой Взаимная Помощь рассматривалась бы не только в качестве аргумента в пользу до-человеческого происхождения нравственных инстинктов, но также, как закон природы и фактор эволюции.
Эспинас обратил внимание на такие общества животных (муравьев, пчел), которые основаны на физиологическом различии строения в различных членах того же вида и физиологическом разделении между ними труда; и хотя его работа дает превосходные указания во всевозможных направлениях, она все-таки была написана в такое время, когда развитие человеческих обществ не могло быть рассматриваемо так, как мы можем сделать это теперь, благодаря накопившемуся с тех пор запасу знаний. Лекция Ланессана скорее имеет характер блестяще изложенного общего плана работы, в которой взаимная поддержка рассматривалась бы, начиная со скал на море, а затем в мире растений животных и людей.
Что же касается до названной сейчас работы Бюхнера, то хотя она наводит на размышления о роли взаимопомощи в природе и богата фактами, я не могу согласиться с ее руководящей идеей. Книга начинается гимном Любви, и почти все ее примеры являются попыткой доказать существование любви и симпатии между животными. Но — свести общительность животных к
Во всех этих случаях главную роль играет чувство несравненно более широкое, чем любовь или личная симпатия. Здесь выступает
Важность этого различия будет легко оценена всяким, кто изучает психологию животных, а тем более — людскую этику. Любовь, симпатия и самопожертвование, конечно, играют громадную роль в прогрессивном развитии наших нравственных чувств. Но общество, в человечестве, зиждется вовсе не на любви и даже не на симпатии. Оно зиждется на сознании — хотя бы инстинктивном, — человеческой солидарности, взаимной зависимости людей. Оно зиждется на бессознательном или полуосознанном признании силы, заимствуемой каждым человеком из общей практики взаимопомощи; на тесной зависимости счастья каждой личности от счастья всех, и на чувстве справедливости, или равноправия, которое вынуждает личность рассматривать права каждого другого, как равные его собственным правам. Но этот вопрос выходит за пределы настоящего труда, и я ограничусь лишь указанием на мою лекцию «Справедливость и Нравственность», которая была ответом на «Этику» Гёксли и в которой я коснулся этого вопроса с большей подробностью[18].
Вследствие всего сказанного, я думал, что книга о «Взаимной Помощи, как законе природы и факторе эволюции» могла бы заполнить очень важный пробел. Когда Гексли выпустил в 1888 году свой «манифест» о борьбе за существование («Struggle for Existence and its Bearing upon Man»), — который, с моей точки зрения, был совершенно неверным изображением явлений природы, как мы их видим в тайге и в степях, — я обратился к редактору «Nineteenth Century», прося его дать место на страницах редактируемого им журнала для обработанной критики взглядов одного из наиболее выдающихся дарвинистов; и м-р Джемс Ноульз (Knowles) отнесся к моему предложению с полной симпатией. Я также говорил по этому поводу с В. Бэтсом (Bates), — великим «Натуралистом на Амазонке», который собирал, как известно, материалы для Уоллэса и Дарвина, и которого Дарвин совершенно верно охарактеризовал в своей автобиографии как одного из умнейших [из] встреченных им людей. «Да, конечно, это истинный Дарвинизм! — воскликнул Бэтс, — Просто возмутительно, во что они обратили Дарвина. Пишите ваши статьи, и когда они будут напечатаны, я напишу вам письмо, которое вы сможете опубликовать». К несчастью, составление этих статей, заняло у меня почти семь лет, и когда последняя из них была напечатана, Бэтса уже не было в живых.
Рассмотрев важность Взаимной Помощи для преуспеяния и развития различных классов животных, я, очевидно, обязан был обсудить важность того же фактора в развитии человека. Это было тем более необходимо, что имеются эволюционисты, готовые допустить важность Взаимной Помощи среди животных но, вместе с тем, подобно Герберту Спенсеру, отрицающие ее по отношению к человеку. Для первобытного дикаря, утверждают они, война каждого против всех была преобладающим законом жизни. Насколько это утверждение, которое чересчур охотно повторяют без надлежащей проверки со времен Гоббса, совпадает с тем, что нам известно относительно ранних ступеней человеческого развития, я постарался разобрать в настоящей книге, в главах, посвященных жизни дикарей и варваров.
Число и важность различных учреждений Взаимной Помощи, которые развились в человечестве, благодаря созидательному гению диких и полудиких масс, уже во время самого раннего периода родового быта, и еще более того впоследствии, в течение следующего периода деревенской общины, — а также громадное влияние, которое эти ранние учреждения оказали на дальнейшее развитие человечества, вплоть до настоящего времени, побудили меня распространить область моих изысканий и на более поздние, исторические времена. В особенности я остановился на наиболее интересном периоде — средневековых свободных городов-республик, которых повсеместность и влияние на современную нашу цивилизацию до сих пор еще недостаточно оценены. Наконец, я попытался также указать вкратце на громадную важность, которую привычки взаимной поддержки, унаследованные человечеством за чрезвычайно долгий период его развития, играют даже теперь, в нашем современном обществе, хотя об нем думают и говорят, что оно покоится на принципе: «Каждый для себя, и Государство для всех», — принцип, которому человеческие общества никогда не следовали вполне, и который, полностью, никогда не будет приведен в осуществление.
Мне возразят, может быть, что в настоящей книге как люди, так и животные изображены с чересчур благоприятной точки зрения: что их общежительные качества чересчур выдвинуты вперед, в то время как их противообщественные наклонности и инстинкты самоутверждения едва отмечены. Но это, однако, было неизбежно. За последнее время мы столько наслышались о «суровой, безжалостной борьбе за жизнь», которая якобы ведется каждым животным против всех остальных, каждым «дикарем»; против всех остальных «дикарей», и каждым цивилизованным человеком против всех его сограждан, — причем подобные утверждения сделались своего рода догматом, религией образованного общества, — что было необходимо прежде всего противопоставить им обширный ряд фактов, рисующих жизнь животных и людей с совершенно другой стороны. Необходимо было показать сперва преобладающую роль, которую играют общительные привычки в жизни природы и в прогрессивной эволюции, как животных видов, так равно и человеческих существ.
Надо было доказать, что привычки взаимной поддержки дают животным лучшую охрану против их врагов, что они облегчают им добывание пищи (зимние запасы, переселения, кормление под охраной сторожей и т. п.), увеличивают продолжительность жизни, и, вследствие этого, — облегчают развитие умственных способностей; что они дали людям, помимо вышеуказанных, общих с животными, выгод, возможность выработать те учреждения, которые помогли человечеству выжить в суровой борьбе с природой и совершенствоваться, невзирая на все превратности истории. Я это и сделал. А потому, настоящая книга есть книга о законе Взаимопомощи, рассматриваемом, как одна из главных деятельных причин
Я, конечно, менее всего склонен недооценивать роль, которую самоутверждение личности играло в развитии человечества. Но этот вопрос, по моему мнению, требует рассмотрения гораздо более глубокого, чем какое он встречал до сих пор. В истории человечества самоутверждение личности часто представляло, и продолжает представлять, нечто совершенно отличное и нечто более обширное и глубокое, чем та мелочная, неразумная умственная узость, которую большинство писателей выдает за «индивидуализм» и «самоутверждение». Равным образом, двигавшие историю личности вовсе не сводились на одних тех, кого историки изображают нам в качестве героев. Вследствие этого я имею в виду, если удастся, подробно разобрать в последствии роль, которую сыграло самоутверждение личности в прогрессивном развитии человечества. Теперь же я ограничусь лишь следующим общим замечанием.
Когда учреждение Взаимопомощи — т. е. родовой строй, деревенская община, гильдия, средневековый город — начинали, в течение исторического процесса, терять свой первоначальный характер, когда в них начинали появляться паразитные, чуждые им, наросты, вследствие чего сами эти учреждения становились помехой прогрессу, тогда возмущение личностей против этих учреждений всегда принимало двоякий характер. Часть восстававших стремилась к очищению старых учреждений от чуждых им элементов, или к выработке высших форм свободного общежития, основанных, опять-таки, на началах Взаимной Помощи; они пытались, например, ввести в уголовное право начало «возмещения» (виры) на место закона кровавого возмездия, а позднее провозглашали «прощение обид», то есть, еще более высокий идеал равенства пред человеческою совестью, взамен «возмещения», которое платилось сообразно классовой ценности пострадавшего. Но, в то же самое время, другая часть тех же личностей, восстававших против закрепившегося строя, пыталась просто разрушить охранительные учреждения взаимной поддержки, с тем, чтобы на место их поставить свой собственный произвол, и таким образом увеличить свои собственные богатства и усилить свою собственную власть. В этой тройственной борьбе, — между двумя разрядами возмутившихся личностей и защитниками существующего, — и состоит вся истинная трагедия истории. Но для того чтобы изобразить эту борьбу и честно изучить роль, сыгранную в развитии человечества каждою из вышеуказанных трех сил, потребовалось бы, по меньшей мере столько же лет труда, сколько мне пришлось отдать на то, чтобы написать эту книгу.
Из работ, рассматривающих приблизительно тот же вопрос, но появившихся уже после появления моих статей о Взаимной Помощи среди животных, я должен упомянуть «The Lowell Lectures on the Ascent of Man», Генри Дрэммонда (Henri Drummond), Лондон, 1894 г. и «The Origin and Growth of the Moral Instinct», А. Сэдерланда (A. Suderland), Лондон, 1898 г. Обе книги построены в значительной степени по тому же плану, как вышеупомянутая книга Бюхнера; причем в книге Сэдерланда довольно подробно рассматриваются родительские и семейные чувства, в качестве единственного фактора в деле развития нравственных чувств. Третьей работой этого рода, относящейся к человеку и написанной по тому же плану, является книга американского профессора Ф. А. Гиддингса (Giddings), первое издание которой появилось в 1896 году, в Нью-Йорке и Лондоне, под заглавием: «The Principles of Sociology», и руководящие идеи которой были изложены автором в брошюре в 1894 году. Я должен, однако, предоставить вполне литературной критике разбор совпадений, сходства и расхождения между вышеуказанными работами и моей.
Все главы настоящей книги были напечатаны сначала в Nineteenth Century («Взаимопомощь среди животных», в сентябре и ноябре 1890 года; «Взаимопомощь среди дикарей», в апреле 1891 г.; «Взаимопомощь среди варваров», в январе 1892 г.; «Взаимопомощь в средневековом городе», в августе и сентябре 1894 г.; и «Взаимопомощь в настоящее время», в январе и июне 1896 г.). Выпуская их в форме книги, я сначала думал включить, в виде приложения, массу собранных мною материалов, которыми я не мог воспользоваться для статей, появившихся в журнале, а также обсуждение различных второстепенных пунктов, которые пришлось опустить. Оказалось, однако, что подобные приложения удвоили бы размер книги, и я был принужден отказаться от издания их, или, по крайней мере, отложить его. В приложениях к настоящей книге включено обсуждение лишь немногих вопросов, составивших предмет научного спора в течение последних нескольких лет; равным образом в текст первоначальных статей мной введено было лишь немного прибавочного материала, который можно было ввести, не нарушая общего построения этой работы.
Пользуюсь настоящим случаем, чтобы выразить издателю «Nineteenth Century», James Knowles'y, мою благодарность за любезное гостеприимство, оказанное им настоящей работе, лишь только он ознакомился с ее общей идеей, а также и за его любезное разрешение перепечатать настоящий труд.
Глава I
Взаимная помощь у животных
«Борьба за существование» Взаимная помощь — закон природы и главное условие прогрессивного развития • Беспозвоночные животные • Муравьи и пчелы • Птицы: их союзы для охоты и рыбной ловли • Их общительность • Взаимная охрана у мелких птиц • Журавли; попугаи
Понятие о борьбе за существование, как об условии прогрессивного развития, внесенное в науку Дарвином и Уоллесом, позволило нам охватить в одном обобщении громаднейшую массу явлений; и это обобщение легло, с тех пор, в основу всех наших философских, биологических и общественных теорий. Несметное количество самых разнообразных фактов, которые мы прежде объясняли каждый своею причиною, было охвачено Дарвином в одно широкое обобщение. Приспособление живых существ к обитаемой ими среде, их прогрессивное развитие, анатомическое и физиологическое, умственный прогресс и даже нравственное совершенствование, — все эти явления стали представляться нам, как части одного общего процесса. Мы начали понимать их, как ряд непрерывных усилий, — как
Весьма возможно, что, в начале своих работ, Дарвин сам не сознавал всего значения и общности того явления — борьбы за существование, — к которому он обратился за объяснением одной группы фактов, а именно — накопление отклонений от первоначального типа и образования новых видов. Но он понимал, что выражение, которое он вводил в науку, утратило бы свой философский, точный смысл, если бы оно было понято исключительно в его узком смысле, как борьба между индивидуумами из-за средств существования. А потому, уже в самом начале своего великого исследования о происхождении видов, он настаивал на том, что «борьбу за существование» следует понимать «в ее широком и переносном (метафорическом) смысле, т. е. включая сюда зависимость одного живого существа от других, а также, — что гораздо важнее, — не только жизнь самого индивидуума, но и возможность для него оставить по себе потомство»[19].
Таким образом, хотя сам Дарвин, для своей специальной цели и употреблял слова «борьба за существование» преимущественно в их узком смысле, он предупреждал, однако, своих последователей от ошибки (в которую, по-видимому, он сам, было, впал одно время) — от слишком узкого понимания этих слов. В своем последующем сочинении, «Происхождение Человека», он написал даже несколько прекрасных сильных страниц, чтобы выяснить истинный, широкий смысл этой борьбы. Он показал здесь, как в бесчисленных животных сообществах борьба за существование между отдельными членами этих сообществ
Выражение, заимствованное Дарвином из Мальтусовского представления о борьбе всех против каждого, потеряло, таким образом, свою узость, когда оно переработалось в уме человека, глубоко понимавшего природу.
К несчастью, эти замечания Дарвина, которые могли бы стать основою самых плодотворных исследований, прошли незамеченными — из-за массы фактов, в которых выступала, или предполагалась, действительная борьба между индивидуумами из-за средств существования. При том же, Дарвин не подверг более строгому исследованию сравнительную важность и относительную распространенность двух форм «борьбы за жизнь» в животном мире: непосредственной борьбы отдельных особей между собою и общественной борьбы многих особей — сообща, и он не написал также сочинения, которое собирался написать, о
Между тем, именно такое исследование и было необходимо, чтобы определить истинные размеры и значение в природе
Затем с теорией Дарвина случилось то же, что случается со всеми теориями, имеющими отношение к человеческой жизни. Его последователи не только не расширили ее, согласно с его указаниями, а напротив того, сузили ее еще более. И в то время, как Спенсер, работая независимо, но в сходном направлении, постарался до некоторой степени расширить исследование вопроса: «кто же оказывается лучше приспособленным?» (в особенности в приложении к третьему изданию «Data of Ethics»), многочисленные последователи Дарвина сузили понятие о борьбе за существование до самых тесных пределов. Они стали изображать мир животных, как мир непрерывной борьбы между вечно голодающими существами, жаждущими каждое крови своих собратьев. Они наполнили современную литературу возгласами: «Горе побежденным!» и стали выдавать этот клич за последнее слово науки о жизни.
«Беспощадную» борьбу из-за личных выгод они возвели на высоту принципа, закона всей биологии, которому человек обязан подчиняться, — иначе он погибнет в этом мире, основанном на взаимном уничтожении. Оставляя в стороне экономистов, которые изо всей области естествознания обыкновенно знают лишь несколько ходячих фраз, и то заимствованных у второстепенных популяризаторов, мы должны признать, что даже наиболее авторитетные представители взглядов Дарвина употребляют все усилия для поддержания этих ложных идей. Если взять, например, Гёксли который, несомненно, считается одним из лучших представителей теории развития (эволюции), то мы видим, что в статье, озаглавленной «Борьба за существование и его отношение к человеку», он учит нас, что «с точки зрения моралиста животный мир находится на том же уровне, что борьба гладиаторов. Животных хорошо кормят и выпускают их на борьбу: в результате — лишь наиболее сильные, наиболее ловкие и наиболее хитрые выживают для того только, чтобы на следующий день тоже вступить в борьбу. Зрителю нет нужды даже, повернувши палец книзу, требовать, чтобы слабые были убиты: здесь и без того никому не бывает пощады».
В той же статье Гёксли дальше говорит, что среди животных, как и среди первобытных людей, «наиболее слабые и наиболее глупые обречены на гибель, в то время как выживают наиболее хитрые и те, кого труднее пронять, те, которые лучше сумели приспособиться к обстоятельствам, но вовсе не лучшие в других отношениях. Жизнь, говорит он, была постоянной всеобщей борьбой, и за исключением ограниченных и временных отношений в пределах семьи, Гоббсовская война каждого против всех была нормальным состоянием существования»[20].
Насколько подобный взгляд на природу оправдывается действительно, видно будет из тех фактов, которые приведены в этой книге, как из мира животных, так и из жизни первобытного человека. Но мы теперь уже можем сказать, что взгляд Гёксли на природу имеет так же мало прав на признание его научным выводом, как и противоположный взгляд Руссо, который видел в природе лишь любовь, мир и гармонию, нарушенные появлением человека. Действительно, первая же прогулка в лесу, первое наблюдение над любым животным обществом, или даже ознакомление с любым серьезным трудом, где говорится о жизни животных
Едва только мы начинаем изучать животных — не в одних лишь лабораториях и музеях, но также и в лесу, в лугах, в степях и в горных странах, — как тотчас же мы замечаем, что хотя между различными видами, и в особенности между различными классами животных, ведется в чрезвычайно обширных размерах борьба и истребление, — в то же самое время, в таких же, или даже в еще больших размерах, наблюдается взаимная поддержка, взаимная помощь и взаимная защита среди животных, принадлежащих к одному и тому же виду, или, по крайней мере, к тому же сообществу. Общественность является таким же законом природы, как и взаимная борьба. Конечно, чрезвычайно затруднительно было бы определить, хотя бы приблизительно, относительное числовое значение обоих этих разрядов явлений. Но если прибегнуть к косвенной проверке, и спросить природу: «Кто же оказывается более приспособленными: те ли, кто постоянно ведет войну друг с другом, или же, напротив, те кто поддерживает друг друга?» — то мы тотчас увидим, что те животные, которые приобрели привычки взаимной помощи, оказываются, без всякого сомнения, наиболее приспособленными. У них больше шансов выжить, и единично, и как виду, они достигают в своих соответствующих классах (насекомых, птиц, млекопитающих), наивысшего развития ума и телесной организации. Если же принять во внимание бесчисленные факты, которые все говорят в поддержку этого взгляда, то с уверенностью можно сказать, что взаимная помощь представляет такой же закон животной жизни, как и взаимная борьба. Более того. Как фактор эволюции, т. е., как условие развития вообще — она, по всей вероятности, имеет гораздо большее значение, чем взаимная борьба, потому что способствует развитию таких привычек и свойств, которые обеспечивают поддержание и дальнейшее развитие вида, при наибольшем благосостоянии и наслаждении жизнью для каждой отдельной особи, и в то же время, при наименьшей бесполезной растрате ею энергии, сил.
Насколько мне известно, из ученых последователей Дарвина первым, признавшим за взаимной помощью значение закона
Правильность вышеприведенных взглядов обратила на себя внимание большинства присутствовавших на съезде русских зоологов, и Н. А. Северцов, работы которого хорошо известны орнитологам и географам, поддержал их и пояснил на нескольких добавочных примерах. Он упомянул о некоторых видах соколов, которые одарены «почти идеальною организациею в целях нападения», но тем не менее вымирают, в то время как другие виды соколов, практикующие взаимопомощь, процветают. «С другой стороны, возьмите такую общительную птицу, как утка, — говорил он; — в общем она плохо организована, но она практикует взаимную поддержку, и, судя по ее бесчисленным видам и разновидностям, она положительно стремится распространиться по всему земному шару».
Готовность русских зоологов воспринять воззрения Кесслера объясняется весьма естественно тем, что почти все они имели случай изучать животный мир в обширных незаселенных областях Северной Азии или Восточной России, а изучение подобных областей неизбежно приводит к тем же выводам. Я помню впечатление, произведенное на меня животным миром Сибири, когда я исследовал Олекминско-Витимское нагорье, в сообществе с таким выдающимся зоологом, каким был мой друг Иван Семенович Поляков. Мы оба были под свежим впечатлением «Происхождения Видов» Дарвина, но тщетно искали того обостренного соперничества между животными одного и того же вида, к которому приготовило нас чтение работы Дарвина, — даже принявши во внимание замечания в III главе этой работы (стр. 54).
— Где же эта борьба? — спрашивал я его. Мы видели множество приспособлений для борьбы, очень часто борьбы общей, против неблагоприятных климатических условий, или против различных врагов, и И. С. Поляков написал несколько прекрасных страниц о взаимной зависимости хищных, жвачных и грызунов в их географическом распределении. С другой стороны, мы видели значительное количество фактов взаимной поддержки, в особенности во время переселений птиц и жвачных; но даже в Амурской и Уссурийской областях, где животная жизнь отличается очень большим изобилием, факты действительного соперничества и борьбы между особями одного и того же вида среди высших животных мне пришлось наблюдать очень редко, хотя я и искал их. То же впечатление выносишь и из трудов большинства русских зоологов, и это обстоятельство, может быть, объясняет, почему идеи Кесслера были так хорошо встречены русскими дарвинистами, тогда как подобные взгляды не в ходу среди последователей Дарвина в Западной Европе, знакомящихся с животным миром преимущественно в самой Западной Европе, где истребление животных человеком совершилось уже в таких размерах, что многие виды, некогда общественные, теперь живут уже в одиночку.
Первое, что поражает нас, как только мы начинаем изучать борьбу за существование, как в прямом, так и в переносном значении этого выражения, это — изобилие фактов взаимной помощи, практикуемой не только в целях воспитания потомства, как это признается большинством эволюционистов, но также и в целях безопасности особи и добывания ею необходимой пищи. Во многих обширных подразделениях животного царства взаимная помощь является общим правилом. Взаимная помощь встречается даже среди самых низших животных, и мы, вероятно, узнаем когда-нибудь от лиц, изучающих микроскопическую жизнь стоячих вод, о фактах бессознательной взаимной поддержки, даже среди мельчайших микроорганизмов.
Конечно, наши познания о жизни беспозвоночных, — за исключением термитов, муравьев и пчел, — чрезвычайно ограничены; но, несмотря на это, даже из жизни низших животных мы можем привести несколько фактов вполне удостоверенной взаимопомощи. Бесчисленные сообщества саранчи, бабочек — особенно ванесс — сверчков, жучков (цициндел) и т. д., в сущности, совершенно еще не исследованы; но уже самый факт их существования указывает на то, что они должны составляться приблизительно на таких же началах, как и временные сообщества муравьев и пчел для целей переселения (см. Приложение І в конце этой книги). Что же касается жуков, то известны вполне точно наблюденные факты взаимной помощи среди могильщиков
Но даже среди животных, стоящих на несколько низшей ступени организации, мы можем найти подобные же примеры. Некоторые земноводные крабы Вест-Индии и Северной Америки соединяются громадными полчищами, когда направляются к морю для метания икры, причем каждое такое переселение непременно предполагает некоторое взаимное соглашение для совместного действия и взаимную поддержку. Что же касается больших Молуккских крабов
Факты взаимопомощи у термитов, муравьев и пчел настолько хорошо известны, почти всякому читателю, в особенности благодаря популярным книгам Романеса, Бюхнера и Джона Лэббока, что я могу ограничиться весьма немногими указаниями[25]. Если мы возьмем муравейник, то мы не только увидим, что всякого рода работа — воспитание потомства, фуражировка, постройка, воспитание куколок, выкармливание тлей и т. п. — выполняется согласно принципам добровольной взаимной помощи; но, вместе с Форелем, мы должны будем также признать, что главною, основною чертою жизни многих видов муравьев является тот факт, что каждый муравей делится и обязан делиться своей пищей, уже проглоченной и отчасти переваренной, с каждым членом общины, предъявляющим на нее требование. Два муравья, принадлежащие к двум различным видам или к двум враждебным муравейникам, будут, при случайной встрече, избегать друг друга. Но два муравья, принадлежащие к одному и тому же муравейнику или к одной и той же колонии муравейников, всегда подходят друг к другу, обмениваются несколькими движениями щупалец, и «если один из них голоден или чувствует жажду, и в особенности, если у другого в это время зобик полон, то первый немедленно просит пищи». Муравей, к которому таким образом обратились с просьбой, никогда не отказывает; он раздвигает свои челюсти и, придав телу надлежащее положение, отрыгивает каплю прозрачной жидкости, которая слизывается голодным муравьем.
Отрыгивание пищи для кормления других является такой важной чертой в жизни муравьев (на воле) и так постоянно применяется, как для кормления голодных товарищей, так и для выкармливания личинок, что, по мнению Фореля, пищеварительные органы муравьев состоят из двух различных частей: одна из них, задняя, предназначается для специального пользования самого индивидуума, а другая, передняя — главным образом на пользу общины. Если бы какой-нибудь муравей с полным зобиком оказался настолько себялюбивым, что отказал бы в пище товарищу, с ним поступили бы как с врагом, или даже хуже. Если бы отказ был сделан в такое время, когда его сородичи сражаются с каким-либо иным видом муравьев, или с чужим муравейником, они напали бы на своего жадного товарища с большим ожесточением, чем на самих врагов. Но если бы муравей не отказался накормить другого муравья, принадлежащего к вражескому муравейнику, то сородичи последнего стали бы обращаться с ним, как с другом. Все это подтверждено чрезвычайно точными наблюдениями и опытами, не оставляющими никакого сомнения ни в действительности самих фактов, ни в правильности их истолкования[26].
Таким образом, в этом огромном отделе животного мира, который охватывает более тысячи видов и настолько многочислен, что Бразилия, по уверению бразильцев, принадлежит не людям, а муравьям, — совершенно отсутствует борьба и состязание из-за пищи между членами одного и того же муравейника, или колонии муравейников. Как бы ни были ужасны войны между различными видами муравьев и различными муравейниками, какие бы жестокости не совершались во время войны, взаимная помощь внутри общины и самоотречение на пользу общую обратились в привычку, а самопожертвование индивидуума для общего блага является общим правилом. Муравьи и термиты отреклись, таким образом, от «Гоббсовой войны» и только выиграли от этого. Их поразительные муравейники, их постройки, превосходящие по относительной высоте людские постройки; их мощеные дороги и крытые галереи — между муравейниками; их обширные залы и зернохранилища; их хлебные поля, их жатвы и «соложение» ими зерна[27]; удивительные «огороды» «зонтичного муравья», который объедает листья и удобряет кусочки земли катышками из пережеванных кусочков листа, причем в этих огородах растет только одна порода грибков, а все остальные уничтожаются; их рациональные методы выняньчивания яичек и личинок, общие всем муравьям, и построение специальных гнезд и загородей для выращивания тлей, которых Линней так живописно назвал «муравьиными коровами», и наконец, их храбрость, отважность и высокое умственное развитие — все это естественные результаты взаимной помощи, практикуемой ими на каждом шагу их деятельной и трудолюбивой жизни. Общительность муравьев привела также к развитию другой существенной черты их жизни, а именно, к огромному развитию личного почина, который, в свою очередь, содействовал развитию у муравьев таких высоких и разнообразных умственных способностей, что они вызывают восторг и удивление каждого наблюдателя[28].
Если бы мы не знали никаких других фактов из жизни животных, кроме тех, которые известны о муравьях и термитах, мы могли бы уже с уверенностью заключить, что взаимная помощь (ведущая к взаимному доверию — первому условию мужества), и индивидуальный почин (первое условие умственного прогресса) являются двумя условиями, несравненно более важными в эволюции мира животных, чем взаимная борьба. Действительно, муравьи процветают, хотя и не обладают ни одной из тех «защитительных» черт, без которых не может обойтись ни одно из животных, ведущих одинокую жизнь. Их окраска делает их очень заметными для их врагов, а высокие муравейники многих видов сразу обращают на себя внимание в лесах и на лугах. У муравья нет твердого панциря; а его жало, как бы ни было оно опасно, когда сотни жал вонзаются в тело животного, не имеет большой цены для целей индивидуальной защиты. В то же время личинки и куколки муравьев (так наз. муравьиные яйца) составляют лакомство для многих обитателей лесов.
Тем не менее плохо защищенные муравьи не подвергаются сильному истреблению птицами и даже муравьедами; и они внушают ужас насекомым, гораздо более сильным, чем они сами. Когда Форель опоражнивал мешок с муравьями на лугу, он видел, как «сверчки разбегались, оставляя свои норы на разграбление муравьям; пауки и жуки бросали свои жертвы, из боязни самим очутиться в положении жертвы», муравьи захватывали даже гнезда ос, после битвы, во время которой многие из них гибли для блага общины. Даже самые быстрые насекомые не успевали спастись, и Форелю часто приходилось видеть, как муравьи внезапно нападали и убивали бабочек, комаров, мух и т. д. Сила их заключается во взаимной поддержке и взаимном доверии. И если муравей, — не говоря о еще более развитых термитах, — стоит на самой вершине целого класса насекомых по своим умственным способностям; если по храбрости его можно приравнять к наиболее мужественным позвоночным, и его мозг, говоря словами Дарвина, «представляет один из самых чудесных атомов материи в мире — может быть, даже более удивительный, чем мозг человека» — то не обязан ли муравей всем этим тому, что взаимная помощь совершенно заменила взаимную борьбу в его общинах?
То же самое справедливо и относительно пчел. Эти маленькие насекомые, которым так легко было бы стать добычей многочисленных птиц, и мед которых привлекает все классы животных, начиная с жука и кончая медведем, также не имеют ни одной из защитительных особенностей в строении, или в области мимикрии[29], без которых насекомые, живущие в одиночку, едва ли могли бы избежать полного истребления; но несмотря на это, вследствие практикуемой пчелами взаимной помощи, они, как известно, успели широко распространиться по земному шару, обладают поразительною смышленостью и выработали поразительные формы общежития.
Работая сообща, пчелы умножают в невероятных размерах свои личные силы; а прибегая ко временному разделению труда, — причем за каждой пчелой сохраняется способность исполнять, когда это понадобится, любого рода работу, — они достигают такой степени благосостояния и безопасности, какой нельзя ожидать ни у одного изолированного животного, как бы оно ни было сильно или хорошо вооружено. В своих сообществах пчелы часто превосходят человека, когда он пренебрегает выгодами обдуманной взаимной помощи. Так например, когда рой пчел готовится покинуть улей, чтобы основать новое сообщество, некоторое количество пчел предварительно исследует соседнюю местность, и, если им удается открыть удобное место для жилья — например, старую корзину, или что-нибудь в этом роде — они завладевают им, чистят его и охраняют, иногда в продолжение целой недели, пока рой не выроится и не осядет здесь, на выбранном месте. Между тем как людям сплошь да рядом приходилось погибать при переселениях в новые страны, потому только, что переселенцы не понимали необходимости объединения усилий! При помощи коллективного, сборного ума пчелы с успехом борются даже против неблагоприятных обстоятельств, иногда совершенно непредвиденных и необычных, как, напр., это случилось с пчелами на Парижской выставке, где они залепили пчелиным клеем (узой) ставню, закрывавшую окно, устроенное в стене их улья[30]. Кроме того, они вовсе не отличаются кровопролитными наклонностями и любовью к бесполезным битвам, которыми многие писатели так охотно наделяют всех животных. Часовые, охраняющие вход в улей, безжалостно убивают всех пчел-грабительниц, стремящихся проникнуть к ним; но пчелы-чужаки, попадающие по ошибке, остаются нетронутыми, в особенности, если они прилетают обремененные запасом собранной цветочной пыли, или если это — молодые пчелы, которые могут легко сбиться с пути. Таким образом, военные действия сводятся к строго необходимым.
Общественность пчел тем более поучительна, что хищнические инстинкты и леность продолжают существовать среди них и вновь проявляются каждый раз, когда тому благоприятствуют обстоятельства. Известно, что всегда имеется некоторое количество пчел, которые предпочитают жизнь грабителей трудолюбивой жизни рабочего; причем в периоды скудости, как и в периоды необычайного изобилия пищи, число грабителей быстро возрастает. Когда жатва кончена и на наших полях и лугах остается мало материала для выводки меда, пчелы-грабительницы появляются в большом числе; с другой стороны, на сахарных плантациях Вест-Индии и на рафинадных заводах Европы грабеж, леность и очень часто пьянство становятся обычным явлением среди пчел. Мы видим, таким образом, что противообщественные инстинкты продолжают существовать среди пчел, но естественный подбор беспрерывно должен уничтожать их, так как в конце концов практика взаимности оказывается более выгодной для вида, чем развитие особей, одаренных хищническими наклонностями. «Наиболее хитрые и наиболее бесцеремонные», о которых говорил Гёксли, уничтожаются, чтобы дать место особям, понимающим выгоды общительной жизни и взаимной поддержки.
Конечно, ни муравьи, ни пчелы, ни даже термиты не поднялись до понимания высшей солидарности, которая охватывала бы весь их вид. В этом отношении они, очевидно, не достигли той ступени развития, которой мы не находим даже среди политических, научных и религиозных руководителей человечества. Их общественные инстинкты почти не переходят за пределы муравейника или улья. Тем не менее, Форель описал колонии муравьев на Мон-Тандре и на горе Салеве, заключавшие в себе не менее двух сот муравейников, причем обитатели таких колоний принадлежали к двум различным видам (
Переходя теперь к высшим животным, мы находим еще больше случаев несомненно сознательной взаимной помощи, практикуемой для всевозможных целей, — хотя, впрочем, мы должны заметить, что наши познания о жизни даже высших животных все еще отличаются большой недостаточностью. Множество фактов этого рода было описано самыми первоклассными зоологами, но тем не менее имеются целые отделы животного царства, о которых нам почти ничего не известно.
Особенно мало у нас достоверных сведений относительно рыб, отчасти вследствие затруднительности наблюдений, а отчасти вследствие того, что на этот предмет до сих пор не было обращено должного внимания. Что же касается до млекопитающих, то уже Кесслер заметил, как мало мы знакомы с их жизнью. Многие из них только по ночам выходят из своих логовищ; другие скрываются под землей; те же жвачные, которых общественная жизнь и переселение представляют глубочайший интерес, не дают человеку близко подойти к их стадам. Больше всего мы знаем о птицах; но все же общественная жизнь очень многих видов остается нам очень мало известной. Впрочем, в общем нечего жаловаться на недостаток хорошо установленных фактов, как это видно будет из нижеследующего. Отмечу только, что большая часть этих фактов собрана безусловно первоклассными зоологами, — основателями описательной зоологии, — на основании их собственных наблюдений, особенно в Америке, в ту пору, когда она была еще очень густо заселена млекопитающими и птицами. Замеченное ими громадное развитие взаимопомощи недавно наблюдалось также в Центральной Африке, еще слабо заселенной человеком.
Мне нет надобности останавливаться здесь на сообществах между самцом и самкою для воспитания их потомства для обеспечения его пищей на первых ступенях жизни и для совместной охоты. Следует только упомянуть, что подобные семейные ассоциации широко распространены даже у наименее общительных плотоядных животных и хищных птиц: причем их главный интерес состоит в том, что семейное общество представляет среду, в которой развиваются более нежные чувства, даже среди животных, чрезвычайно свирепых в других отношениях. Можно также прибавить, что редкость сообществ, выходящих за пределы семьи, у плотоядных животных и хищных птиц, — хотя в большинстве случаев она есть результат образа их питания, но, несомненно, представляет также, до известной степени, следствие тех перемен в животном мире, которые были вызваны быстрым размножением человечества. На это обстоятельство до сих пор еще мало обращали внимания, но мы знаем, что есть виды, которых особи живут совершенно одинокою жизнью в густонаселенных областях, в то время как те же самые виды, или их ближайшие сородичи, живут стадами в местностях, не обитаемых человеком. Для примера в этом отношении можно указать на волков, лисиц, медведей и некоторых хищных птиц.
Впрочем, сообщества, не переходящие за пределы семьи, представляют для нас сравнительно малый интерес; тем более, что известно много других сообществ, гораздо более общего характера, как, например, ассоциации, составляемые многими животными для охоты, для взаимной защиты, или же просто для наслаждения жизнью. Одюбон уже указывал, что орлы иногда слетаются вместе, по несколько особей, и его рассказ о двух лысых орлах, самце и самке, охотившихся на Миссисипи, хорошо известен, как образец художественного описания[32]. Но одно из наиболее убедительных наблюдений в этом направлении принадлежит Северцову.
Поделиться книгой: