– Когда кого-нибудь любишь, нельзя быть несчастным. Даже, если и без должного ответа.
– Должного! Нашёл слово.
– Вот и опять «на ты». Может, дождусь полноценного «ты»!
Дома они никуда не торопились. Спокойно легли в постель. Не бросались быстрей исполнить радостный урок. Они спокойно разговаривали, переживали вечернее приключение. Говорили мимоходом о личностях, о национализме, но главное было не это. Главное их ещё ждало. Всю эту мелочевку они вскоре отбросили, потому что ничего важнее и серьёзнее любви в мире живых нет.
* * *Дина, в отличие от Фимы, была спортивна и, может, более современна в смысле лыж, тенниса, кофе, острой пищи, турпоходов. Интеллектуальная сторона жизни была у них, как говорится, адекватна. По выходным дням Дина порой ездила с их общими друзьями то на лыжные прогулки зимой, то летом уходила в походы по Подмосковью. Слава Богу, походы на байдарках их семью миновали. Один из сыновей тоже пошёл по маминому пути, радуясь загородным потехам, второй же предпочитал утехи городские.
Однажды Дина поехала на очередную лыжную прогулку. Ефим же отдавался плотским радостям в городе. Вечером Дины не было, хотя по всем прошлым её прогулкам, она должна бы быть дома. Сначала он считал, что Дина где-то со всей компанией отогревается. Но вскоре его стало одолевать беспокойство. Исходя из правил своей жизни, он думал не больно праведно о сегодняшнем досуге своей жены. Беспокойство носило раздражительный, негативный характер. Потом… «Потом» не успело – позвонили её друзья из загородной больницы. Дина, летя с горки, сломала палку и поранила живот её обломком. Её сейчас оперируют. С ранением кишки справляются, а вот разорванную артерию они пережали инструментами и просят помощи. Ефим позвонил своему товарищу, Геннадию Петровичу, тоже сосудистому хирургу, к тому же с машиной, и они ринулись на помощь…
Кому!? Хирургам? Дине?
Там уже заканчивали работу с кишкой. Разорванную убрали. Они подъехали, как раз когда надо было что-то делать с нарушенной артерией. Ефим Борисович с Геннадием Петровичем заехали в институт и захватили нитки, инструменты, протезы – всё, что может понадобиться при сосудистых ранениях. Геннадия сразу же позвали в операционную, а Ефим не решился. Да его бы и не пустили. Эта картина, эти действия не для близкого человека. Он-то знал, с чем там можно встретиться.
Геннадий вышел приблизительно через два часа. Ефим сидел в ординаторской и только дымил своей трубкой. Местные врачи пытались отвлечь его разговорами, и он что-то им отвечал, по-видимому, не всегда впопад. Разумеется, даже курьёзные непопадания при ответе у врачей улыбок не вызывали. Все всё понимали, и их пустая болтовня была порой и не всегда удачна – просто вынужденная, немного назойливая, а то и неуместная деликатность. В такой ситуации трудно бывает найти правильную линию поведения, особенно людям, доселе незнакомым.
«Фима… Что я тебе могу сказать? Мы всё сделали. Они убрали немного, не более метра кишки. Я наложил протез на подвздошную артерию. Дефект был сантиметра три. Понимаешь, всё это-то получилось… Но… Она потеряла много крови. Они восполнили, но кровь не сворачивается». «Что, Ген? ДВС?» «Ну. Они всю свою кровь использовали. Уже из ближайших больниц кровь привезли. У ней же четвёртая группа. Редкая». «Ген, у меня тоже четвёртая. Ребята! – это он к местным докторам, – у меня тоже четвёртая. У меня берите». «Фим, у тебя же гепатит был. У тебя нельзя». «Ты с ума сошёл! ДВС! Она умирает. Заражу, что ли? Спасать надо. Ге-ена! Спасать давай».
Местные врачи почесали затылки – по закону нельзя. Но какие законы, когда умирает человек. Тогда считали, что «тёплая» кровь – прямо от донора непосредственно больному может помочь при несвёртываемости крови.
Дина лежала на операционном столе. Ефима тоже хотели уложить рядом на каталке, но он отказался и сидел рядом, в кресле. Кровь у него из вены брали шприцами и через систему капельницы вливали Дине. В какой-то момент казалось, что эффект от его крови был. Время свёртываемости несколько стало снижаться. Её перевели в отдельную палату в реанимационном отделении. Ефиму, как доктору, разрешили быть с ней.
Он до утра от неё не отходил. Сидел рядом, то проверял дренажи, то с капельницей возился. Всё это могли делать сёстры, но ему хотелось приложить максимум своих усилий. Он прекрасно понимал ситуацию, но никак не хотел примириться с нарастающей неизбежностью. В результате тяжёлой травмы, большой кровопотери, шока развились необратимые изменения различных органов. Полиорганная недостаточность.
«Господи! Сколько красивых звучаний придумали в медицине… Красивые слова – слабое утешение. Совсем не утешение. В начале было слово – слова и в конце. Слово было у Бога, к нему и возвращается». – Эта малоосмысленная словесная окрошка крутилась у Ефима в мозгу, временами он что-то выбалтывал вслух, но от Дины не уходил. На следующий день приехала подруга Дины и хотела сменить Ефима. Предложила ему поехать отдохнуть, или, хотя бы здесь у заведующего отделением, что и так предлагал ему хозяин кабинета. Не больно куртуазно он отверг добрые предложения подруги. Разумеется, она не обиделась, видя его состояние. Ефим сказал: «Идите! Идите все. Перебьюсь. Я останусь с Диной до конца. Не видите что ли!?»
Дина, по-видимому, была без сознания. Во всяком случае, она была безучастна, ни на что не реагировала. Вполне возможно, но не обязательно. Ефим считал, что она без сознания. Он бормотал нечто вроде каких-то заклинаний: «Диночка, родненькая! Помоги же! Помоги мне. Ты должна выздороветь. Кто за мной, стариком, будет ухаживать? Я же старше тебя. Я эгоист – выздоравливай. Диночка! Я покормлю тебя. Сейчас зонд поставлю…»
Ну, какой зонд, Ефим Борисович! Уже не нужно ее кормить. Уже всё бесполезно. Ты же должен понимать…
Он понимал, потому и нёс всё это, будучи и сам в полубессознательном состоянии. То он целовал ей руки, лежавшие поверх одеяла, то бормотал что-то невразумительное, обращаясь к застывшей Дине, то что-то делал с дренажами… И вдруг Дина сказала: «Прекрати говорить пошлости». Он обернулся. Нет, это сквозь сознание. Это не осмысленно. Очень даже осмысленно, хоть и не осознано. Он проверил рефлексы. Нет – кома. Какой-то мистический прорыв сознания.
Больше она уже ничего не говорила. Не дождались. Это были её последние слова.
Кого винить? Кого, кому?.. Да, прежде всего себя. Это ж всегда легче. Себя обвинять красиво и легко. А все при этом благородно объясняют и обеляют берущего на себя тяжести укоров и упреков. Долго ещё Ефим Борисович каялся и маялся, пока не оклемавшись, вновь подался к прежней жизни.
* * *Sic transit, как говорится. Жизнь продолжается и всё потекло по прежнему руслу. Только Дины нет. Осталось её бессмертие в виде двух сыновей. Только бессмертие это тоже ушло, уехало, улетело от него в другие страны и находится сейчас в другом мире. На Западе – не в смысле географии, а в смысле образа существования. И бессмертие Ефима Борисовича вместе с Дининым где-то там. Его образ существования, вполне…
* * *Ефим Борисович сел на диван. Спать то ли не хотел, то ли не мог. Раскрыл книгу. Минут пять он водил глазами по строчкам. «Господи! А что я читаю? Что, хоть за книга? Я ж читал… и не читал. Мозги набекрень». Он отложил книгу и решил попить чайку. Пока он возился с чайником, чашкой, делая всё это механически, как перед этим читал книжку, в голове строились невыполнимые мечтания. «Илана… Я… Наверное… Хорошо бы…» Он себе и в мечтах даже боялся договорить, домечтать до точки. И слава Б-гу, судьба не позволила довести несбыточное до осмысленных слов: Раздался телефонный звонок. И холодок, холодок… Это значит она. Брюхом чувствует. Ещё совсем недавно ночные телефонные звонки звали его в больницу. Ещё недавно в ответ на ночной телефонный звонок в нём поднималась тщеславная волна, доказывающая нужность, необходимость его миру. Это его в собственных глазах поднимало до уровня демиурга, казалось, что и со стороны на него смотрят, как на супермена. Это облегчало и его общение с женщинами. И они чувствовали эту его уверенность в своей необходимости. Они всегда чувствовали. Сейчас лишь Илана поддерживала в нём уверенность в себе. Он оперировал меньше. Звали его, когда нужно лишь посоветоваться или прикрыться его именем, спрятаться за его спину. В руках его уже не нуждались. Может, от того что окрепли руки и головы его младшеньких? Может, от того, что его ослабли? Услышав звонок, он бросил отвлекающую возню с чаем и кинулся к телефону.
Как сказать? Что он ждал и что получил. Радость или разочарование. На каких весах измерять сии понятии. Это всё равно, что измерять боль.
– Да! Слушаю.
– Это я. Вы как?
– Иланочка. Счастье моё! Спасибо, что позвонила. А я… Приедешь? А?
– Дочка уснула. Могла бы, конечно. Спать не хочется. Но подожду дочку включать в мои заботы.
– Так она же спит.
Илана смеется:
– Она не маленькая. А если проснётся?
– Скажешь, что в больницу вызвали.
– Меня не вызывают. Это ваша жизнь.
– Да. Была.
– Что была?
– Это я так. Приезжай. А?
– Скоро уже вставать. Скоро на работу. Отдыхайте. Я люблю вас. Очень.
– Познакомь меня с дочкой. А?
– Ещё рано. Не время.
Знакомый, привычный, и уже ставший любимым, холодок отошёл – не приедет.
А Илана:
Илана положила трубку.
– Мама. Ты чего?
– Что чего?
– С кем говорила? Что случилось?
– Ничего не случилось. Спи.
– А с кем? Ночью.
– Успокойся. Доченька. С Ефимом Борисовичем. Спи.
– Ты же у него была сегодня.
– Он плохо себя чувствует.
– А что ты по телефону можешь?
– Если что – отвезу его к себе в больницу. Не вникай, доченька. И без тебя…
– Ты что! Я не понимаю тебя…
– Полюбишь – поймёшь.
– Ты что, мам!? А я?…
– Всё. Закончим разговор. Я же не бросаю. Всё остаётся на месте.
– Мамочка… Мам, а расскажи мне про папу. Мне же надо знать. Я уже не маленькая.
– Всё, всё, родненькая. Ты права. Но не сейчас. Я ещё не готова говорить про это.
А Ефим Борисович, положив телефон, уставился в окно, продолжая воображать, что вот опять приедет девочка его, и они спокойно полежат. Или не спокойно. Это как получится. Лишь бы приехала. Лишь бы снова видеть её рядом. Можно даже молчать. Можно рядом сидеть. Можно напротив, чтобы смотреть на неё. А можно лежать рядом, ощущая тепло её тела. А можно… А вот и выясняется, что когда любишь, выходит, что не это главное.
Он сидел на диване, глядя то в окно, то на телефон.
Ну, что он ждал?! Не жди, дорогой. Живи минутой, если эта минута счастья. Мы же не знаем, чем повернётся к нам судьба завтра. Ведь сам знаешь, как в жизни бывает. Лучше и не вспоминать.
А сейчас любовь. Любовь – это когда никакой политики в отношениях. Когда не действует, не имеет никакого значения каноническая, но реалистическая шутка: «Чем меньше женщину мы больше, тем больше меньше она нас». Шутка, пошлость, а если подумать, то, вовсе и не шутка, а закон взаимоотношения полов. Глупость какая – не полов, а вообще людей. Политика? Дипломатия? А любовь … – да никогда. Пришла Илана да и сказала, что любит. И он так её превозносит, стелется… И никто из них не думал о необходимости соблюдать какие-то правила. Они любили. Любовь – это стихия, игра… жизнь без правил. Любовь – гибрид… нет, смесь эгоизма и жертвенности. Где-то там, в заоблачных высотах, Что-то регулирует любовь. Да нам какое дело! Мы любим и нам не до высот!
* * *«Ефим, шеф вызывает». Чего это? Всё вроде нормально. Последние операции без осложнений. Конфликтов, жалоб нет. Может, кто лечь должен? «Алексей Васильевич, звали?» «Да, Ефим. Какого рожна ты ни черта не делаешь? Бездельничаешь. Сколько ты получаешь?» «Почему бездельничаю? У меня последние дни по несколько операций ежедневно. А получаю ставку и за дежурства». «Это и есть безделье. Бедность и безделье. Сделаешь операцию и домой. А там что? Гульба? Хватай же момент. Разве можно жить только на зарплату твою?» «Алексей Васильевич. Я с больных денег не беру. Коньяки только носят». «Да я не об этом. Голова на плечах есть. Эрудиции достаточно. В консерваторию таскаешься. Нельзя только рукодействием заниматься. Я, вовсе не предлагаю тебе деньги брать. Возьмёшь и получишь по репе. Деньги надо брать законным путём». «Я, как и Остап Бендер, уголовный кодекс чту». «Мне ваш Бендер до лампочки. Вы, всё ваше поколение в нем по самые яйца. Причём тут уголовный кодекс? Если больной принёс деньги после, без договоренности и вымогательства, это больше не кодекс грызёт вас, а устав партии. Смеюсь. Не брал и не бери. Да ты садись. Чего переминаешься? В сортир что ли надо?» «Спешу, Алексей Васильевич. У меня ещё сегодня операция». «Милый, одними операциями у нас сыт не будешь. Мозги надо тренировать. О диссертации пора подумать. Ты хоть и городской врач, к кафедре отношения не имеешь, но бездельничать всё ж негоже». «Да на что мне диссертация? Работа длительная с очень низким КПД. Да и на десять рублей только больше. А то, что в диссертации надо размазывать не менее, чем на двухстах страницах, всё можно уложить в статье, не больше десяти страниц. Я уже сделал». «Да, ладно тебе. Ну, таковы правила игры. И работа приучает к аналитическому мышлению. А насчёт КПД, то если даешь согласие на диссертацию, я тебя завтра переведу в ассистенты кафедры. При твоих ста десяти эта сотня стоит КПД. Тем более, что статьи у тебя есть. Тему возьми по этим твоим работам». «Алексей Васильевич, я по-прежнему против диссертации. Но, как сказал Генрих Наварский: Париж стоит мессы. Забудем про КПД. А меня в ассистенты пропустят?» «Ну вот! Я ж говорил, эрудиция для соискателя достаточная. – Шеф засмеялся. – Я сегодня иду к ректору. Вроде лицензии на отстрел евреев отменили. Пропустят. Я же раньше молчал».
Игривость шефа, по-видимому, была связана именно с еврейскими проблемами. Ему самому, выходцу из дворянской среды, эта ситуация неудобна и неприятна. Так расценил Ефим слова и ужимки шефа, обычно более величаво разговаривавшего со своими помощниками по кафедре, да и со всеми врачами больницы.
Короче, надо, пожалуй, начинать работать над диссертацией. А вообще-то, без диссертаций, этих кропаний статей и прочего, жизнь, не в пример, вольготнее. Но ведь, действительно, стоит.
Клинический материал у него уже кое-какой накопился. Значит, прежде всего, надо заняться литературой. Всё это какой-то бред. Нужная литература для дела ему известна, статьи упомянуты, рефераты есть. Но для обзора надо капать всё, что к проблеме близко, а заодно и что дальше тоже. И это называлось умением работать с научным материалом.
Ефим уже заранее ненавидел эту работу, потому что делать ее надо исключительно из-за денег. А желание сбросить этот камень с тела и выбросить грязь сию из души заставило его выкинуть боевой вымпел, забить в тамтамы, выйти на тропу войны, то есть пойти в Ленинку и начать поиск всего, что давно найдено. По дороге он вспомнил шутку: основная задача молодого учёного убедить жену, что Ленинка работает круглосуточно.
Подбирать материал по журналам работа нудная, и потому, чтобы разогреть себя, почувствовать желание обратиться к научному печатному слову, он брал какую-нибудь интересную книгу и, лишь почитав, войдя в библиотечную ауру, переходил к журнальным поискам. И опять по косвенной аналогии вновь вспомнил ерунду: Эдуард П Английский, будучи гомосексуалистом, страдал от отсутствия наследника, поскольку от монарха требовалось продолжения династии. Для нужд престолонаследия он в постель укладывал с одной стороны любовника, с другой жену. Разогревшись на предмете страсти, он в последний момент успевал перекинуться и забросить свои хромосомы в лоно носительницы надежд державы.
Больше месяца длилась эта тягомотина с ненужной литературой. Набрав достаточно, он сел за стол и начал писать.
Статья им была уже написана и даже опубликована ещё до предложения шефа. Все карточки для «литобзора и клинические данные» он расклеил по большой чертежной доске и поставил её перед глазами на краю стола, прислонив к стене. Готовился. И время тянул. Хотел или не хотел, но всячески оттягивал начало – первые буквы, слова, фразы своего будущего фундаментального, бессмертного труда.
И вновь, чтобы разогнаться в библиотеке, он брал книги. Дома брать их боялся – это могло стать неостановимым процессом чтения. Время писать – время читать. Время камни собирать. Бумага, ручка… И… Стал вспоминать случаи, больных достойных его диссертации, но в голову приходили лишь какие-то сюжеты из жизни дома, улицы, больницы… Почему-то он стал записывать их в виде рассказов. Увлёкся. Но расписавшись, он хватался за голову и насильно заставлял себя переходить на сухой язык науки – почему то считали, что в науке (во всяком случае, в медицине, будто она наука, а не гибрид ремесла и искусства) должен быть особый сленг, который больше производил впечатление квазинаучного. Он приводил «литматериал», «клинические данные» и прочую дребедень, никак не прибавляющую ничего к его предложению по пониманию и лечению интересующей коллег болезни… Так и на следующий день. И на следующий… и ещё…
Так и писал, то псевдонаучным полуканцелярским языком но с медицинским флером. То переходил на рассказики, вспоминая свою хирургическую жизнь и быт.
Получался странный график дня, жизни. Приходил он в больницу в восьмом часу. Короткий оббег своих больных. Потом утренняя пятиминутка, эдак на полчаса. Затем до двенадцати занятия со студентами, после которых перевязки, операции, записи историй болезней. В шесть уходил и упражнялся писаниями. В десять – гульба. А это уж как придётся.
Иногда он уходил раньше. В консерватории у него был контакт с билетёрами. За пять рублей его пропускали и он всегда сидел во втором амфитеатре у прохода. Контакт с Борисовичами. Не Рюриковичи иль Гедиминовичи, – совсем не княжеского рода были Борисовичи. И, кажется, даже не родственники. И ему также, несмотря на некую именную общность. Так он называл административный клан Большого Зала. Директор был, как и он, Ефим Борисович, заместитель его Марк Борисович, администратор Павел Борисович, а у входа Клара Борисовна. Борисовичи! И, разумеется, все не кривичи, не вятичи.
Однажды он пошёл днем на репетицию приехавшего дирижёра из Германии. Абендрот – в период Гитлера он жил у нас, в нашей стране. А нынче приехал в гости. Гастроли с Запада были редкими. Он давал один только концерт. Студентам консерватории, иным музыкантам и так разным пройдохам типа Ефима разрешено было присутствовать на его репетиции. Девятая симфония Бетховена. Абендрот дирижировал, временами прерываясь на какие-то замечания. Лишь один раз Ефим понял, что речь идет о призыве к немецкому духу. И действительно, они повторили совсем по-иному. Как это получается, Ефиму было не понять. Размышляя на эту тему и досадуя на свой недостаточно культурный уровень, он в гардеробе повстречал некую Веру, свою давнюю знакомую ещё по студенческим временам. Она тогда училась на филфаке в университете, а сейчас считалась писательницей. Считалась, так про себя сказал Ефим, потому что сам он ничего не читал и не слыхал даже о каких-либо её публикациях. Что тоже попенял своему уровню эрудиции. Тем не менее, он заговорил с филологиней об озадачившей его поправке Абендрота. Шли они домой пешком, благо она жила недалеко. У подъезда дома она предложила зайти на чашечку кофе. Жила она одна. С мужем развелась. А дочка была у бабушки. Ефим зашёл сзади, чтобы снять с неё пальто, и их долгий музыкальный разговор закончился тем, что помогая ей в борьбе с одеждой, он обнял и притянул её спиной к себе. Автоматически – поза призывала. Она не стала возражать и, развернувшись нему лицом, подтянула его голову к себе и поцеловала. Ефим не стал отмахиваться. Нацеловавшись, они всё же решили и кофейку попить. Она поставила чашечки на маленький столик перед тахтой и двинулась в сторону кухни. Ефим взял ее за руку и подтянул к себе. «А кофе на потом. Не возражаешь?» Она засмеялась. «А что ты называешь «до потом»?» «Сейчас посмотрим. И в восторге беспредельном в светлый мы войдё-ё-ём чертог». «Бетховен тебя сильно одолел». Это она уже сказала лёжа поперек тахты рядом с ним. Он приподнял свитер. «Помнёшь, порвёшь всё». «Так сними». «Ты торопишься?» «Хочу кофе. Пусть быстрее будет потом». «Дай хоть постелю. Ковёр на тахте колется». Кофе они пили нагими, по-видимому, чувствуя себя таитянами. Но разговоры при этом были вполне цивилизованными и интеллектуальными. От музыки они перешли к науке, литературе. Ефим пожаловался на необходимость писать диссертацию и раскололся, сказал, что, скрашивая занудство научного творчества, пишет параллельно какие-то рассказики. Вера уговорила его почитать ей. Вроде бы, мэтр она для него. Писательница всё ж.
Работа над диссертацией несколько приостановилась, но потом он вошел в обычный график: приходил к Вере около десяти, что и шло по рубрике «гульба». Чтение рассказов перемежались более понятными занятиями. Понятными и, может быть, более приятными. Для кого и зачем? Жизнь покажет. Во всяком случае, Вера оценила его рассказы парочкой дежурных комплиментов.
Встречи продолжались, отвлекая от диссертации. Понятно – приятное дело предпочтительнее не больно любимой необходимости. Повышение зарплаты, то есть деньги, для Ефима никогда не были выше естественного природного удовольствия.
С Верой он встречался всё реже и реже. Так получилось. Ну уж не диссертация тому была причиной. Однажды вечером она ему позвонила. «Фима. Говорю из метро Арбатского, рядом с тобой, из медпункта. Мне стало плохо. По-моему внематочная. Вызывать скорую?» Ефим пошёл, побежал к ней. Досада и полное неверие в это. Не верил – и всё. Не верил, вспоминая её поведение. Но она даёт ему понять: причина он.
Пришёл. На внематочную непохоже. Живот мягкий. Когда щупаешь, говорит, что болит. Да не так, как при внематочной. Брать на себя ответственность побоялся и увёз к себе в больницу на такси. Там тоже отвергли её диагноз. Гинекологи нашли кисту и сказали, что лучше оперировать. Но не срочно.
Вера не хотела откладывать операцию в долгий ящик и осталась для плановой операции. Но категорически настаивала, чтоб оперировал Ефим. «Я так хочу. Имею же я право требовать в сложившейся ситуации». «Вера, но пойми, в конце концов, это не этично: мы стараемся не оперировать своих близких». «Был ты мне близкий. Сейчас можешь. Внематочной нет, а то был бы близкий. Я настаиваю. Всё-таки ты должен искупить и доказать, что ты…» «Ничего не понимаю. Что искупить? Что доказать?» «Доказать, что, по крайней мере, ты мне друг. В конце концов, если б не я, твои рассказы…» «Причём тут мои рассказы, домашние безделки». «Ты почувствовал себя человеком после моей оценки». «Бред… Причём…» Ефим не выдержал напора и сдался. Операция была назначена и внесена в график ближайшего времени. Пока Ефим обходил её палату стороной. Накануне операции она сама его нашла и вызвала на очередной разговор.
«Фима, мне уже достаточно лет. У меня есть дочь. Больше я ни при какой погоде рожать не хочу. Живу я одна. Прошу тебя во время операции перевязать мне трубы. Хватит с меня беременностей и абортов». «Ты сошла с ума. А если ты снова выйдешь замуж?» «И в этом счастливом случае о ребёнке и речи быть не может». «Но я такие вещи не имею права делать. Это, в конце концов, уголовщина». «А ты всегда делаешь только то, что имеешь право? А меня оставить ты имел право?» «Нет, нет, нет! Нельзя. Есть вещи, которые нельзя – и всё. Обратись к гинекологам. Приведи им какие-то доводы и пусть этим занимаются специалисты». «Нельзя! А то, что твоей неожиданной сексуальной агрессией ты сорвал мне весьма перспективный роман, это можно. Ты сломал сук, на котором я, казалось мне, прочно сидела. Извини, пожалуйста»! «Я не знаю, что тебе ответить. Вообще-то, я такой же агрессор, как и Израиль, начавший шестидневную войну». – У Ефима появилась реальная возможность сменить направление разговора. – Кстати, мы тоже с тобой встречались не больше шести раз. – И не воспользовался. Не сумел продолжить неожиданно возникшую тему. – «Вера! Уволь, Вера, уволь. Давай закончим этот разговор». «Неужели ты будешь такой неблагодарной скотиной. Такой же, как и все. Человеческий стандарт. По твоим рассказам я была о тебе иного мнения». «Причём тут рассказы?» «Притом, что всё в тебе на поверку, стало быть, фальшь. И твои объятия, и твои рассказы. Оказалось, что настоящие человеческие движения души для тебя недоступны. Я думала о тебе, как о близком мне по духу человеке. Гуманист херов». Вера повернулась и пошла. Ефим смотрел ей вслед и то ли увидел, то ли домыслил в её фигуре, в её походке столько горя и печали, что бросился вслед за ней. «Вера! Ладно. Я это сделаю. Но ты знай, что я иду на преступление и очень не хотелось бы, чтоб этом знал хоть кто-нибудь, кроме меня и тебя». «О чём ты говоришь?! Родной мой! Всё же ты человек».
Взяла парня на понт.
Операция прошла благополучно. Конечно, подтвердилось, что никакой внематочной там и не пахло. Кисту он удалил и, задурив голову помощнику, начинающему хирургу, сумел перевязать трубы, так, что он и не распознал это полупротивоправное действие. Вера через несколько дней выписалась… и исчезла. Сколько он ей не звонил, телефон молчал.
В конце концов, завершилась и диссертация. Спустя год после её окончания, Ефим обрёл степень кандидата наук, а с ней и долгожданное повышение зарплаты.
А через несколько лет… Телефонный звонок:
«Ефим, привет. Это Вера говорит». «Господи! Откуда ты? Куда ты пропала? Я тебе звонил после… И нет нигде». «Так уж я тебе нужна? У тебя же всё благополучно. И диссертацию защитил. Ты всё помнишь, Ефим?» «Ну. А что ты имеешь в виду?» «Фима, я вышла замуж». У Ефима в груди что-то ёкнуло. «Поздравляю. Рад за тебя. И кто ж твой избранник?» «Твой относительный коллега. Врач. Судебно-медицинский эксперт. Не в этом дело. Фима, я беременна». «Этого не может быть! А были ещё эпизоды без беременности?» «Мой муж хочет тебе задать пару вопросов». «Но мы ж…»«Передаю ему трубку».
Избранник Веры говорил чётко. Вопросы ставил по всем правилам судебно-медицинской экспертизы. Уточнял технику операции. Просил выслать ему выписку из истории болезни с протоколом операции. Ефим рассказал ему всю операцию, в том числе и то, что в протоколе не было.
А может, он записывал на магнитофон всё, что Ефим рассказывал, и это станет…
Беременности, правда, не оказалось и на этот раз. Как, в какую сторону всё это можно повернуть? И кому что в этой ситуации надо? Кто какую цель преследует? Что, главное ли желание Веры выйти замуж, желание ли мужа её иметь ребёнка, или, может, вообще, мстительные эмоции подруги юности суровой?
«Алексей Васильевич. У меня беда». – И Ефим рассказал шефу всю эту печальную уголовную историю.
«Как был дурак, так и остался, хоть и кандидат наук. Вот она твоя эрудиция. Не выше кандидата. Консервато-о-ория! Медициной надо заниматься, а не растрачиваться на… Вечно вы!.. Выписку не посылай. Сиди и не рыпайся. Если что-нибудь двинется, то и мы двинем тяжёлую артиллерию. Подумаем. Довела тебя твоя гульба, твоё блядство. Кандидат хренов».
Чего только не вспомнится, когда итоги подбиваешь. Забавная история в ряду одинаковых дней в работе и быте.
* * *Ефиму очень нравилось, как Илана водит машину. Обычно он всегда предпочитал сам рулить, командовать машиной, ощущая себя каким-то вершителем. Машина ему подчинялась безоговорочно, и это тоже приподнимало его в собственных глазах. И он очень не любил у кого-то ехать пассажиром, неправедно чувствуя почему-то себя подчинённым, подчиняющимся, не самостоятельным. И всегда отказывался с кем-то ехать, если не он водитель. «Нет, нет. Лучше на моей», – говорил он, когда порой ситуация создавала подобную дилемму. Или: «Да нет. Лучше поеду следом на своей».
А сейчас, вот уже почти два месяца, мало того, что с удовольствием, но даже предпочитал сидеть рядом с Иланой и наслаждаться её умением управлять машиной, что их везла… Куда? Да куда угодно. Лишь бы вместе.
Ему нравилось, как она водила. Спокойно, уверенно, не нервничая, не ругая соседей по дороге. Правда, эта спокойная уверенность в езде и говорила, вроде бы, о скрытой жёсткости её характера. Так ему думалось. И он временами, глядя со своего пассажирского места на бегущую на него дорогу, прикидывал – где же ещё эта жёсткость может вылезти наружу? Жёсткость может взять любовь за горло. Не любовь возьмёт её за горло, но она любовь может победить. Жесткость – это порой и есть здравый смысл.
А потом отвлекался и вновь понимал, осознавал, хотел, чтобы всё нравилось – так душе комфортнее. Хотел – и ему нравилось… Да, да – ему всё нравилось, что бы она ни делала. Как шла, как бежала, как говорила, ела, пила, слушала музыку, разговаривала с больными, друзьями его, коллегами. Как говорила о своей работе. Даже, как она разговаривала с гаишниками, от бесед с которыми не гарантирован ни один водитель, выехавший на дорожные просторы, а вернее, попадая в машинную толчею на дорогах родного города. Как возражала его скептическим репликам старого, много нахлебавшегося в медицине врача.
– …Нет, деточка, медицина, особенно хирургия, не наука, а в хорошем смысле ремесло и искусство. И в этом её главная прелесть для нас, энтузиастов процесса поисков диагноза и ликвидации недугов.
– Вы определите, что такое наука. Ведь наука – это определённые закономерности, прежде всего. Что же в нашем деле нет определённых закономерностей?
– Закономерности есть и в кровельном деле, и у кузнецов или стеклодувов. У ремесленника есть также искусство. Когда надо что-то делать руками и когда некие удачи подсказывает интуиция. А интуиция – это не всегда осознанная, когда-то полученная информация.
– Осознание всякой информации и есть цели и задачи науки.
