Помоги проекту - поделись книгой:
«Привал. Поешь, энергия нужна. И еще таблетку зажуй».
Плюхаемся на акью.
«Давай сменю. Отдохнешь немного».
— Не… надо… Смогу…
«Рядом совсем».
— Знаю…
Тёмка заглатывает рацион и встает. С трудом, покряхтывая, как будто ему не шестнадцать, а семьдесят. Затекшие за время привала мышцы отзываются привычной ноющей болью. Мне привычной, не Тёмке. Болит каждая, даже самая маленькая, мышца. Застегивает пояс волокуши… Опять бесконечный счет… Триста… Еще триста… Сто девяносто… Сто двадцать… Сто десять… Восемьдесят…
Пятьдесят… тридцать два… и привалиться к боку антиграва. Пусть усыпленного, но такого родного…
— Я пришел… Я пришел, ребята… Я пришел!!!
А со стены падает конец веревки. Последней веревки, которую осталось пройти основной группе…
Тёмка отдыхивается, а я вдруг понимаю, что ухожу обратно в небытие. То ли пришло время, то ли выполнил свою задачу, то ли… мысль обжигает…
«Тёма, ты как?»
«Нормально».
«Без героизма. Ощущения?»
«Отдышался уже. Вы разве не чувствуете, дядя Сережа?»
Что ж, если за этот переход должна быть заплачена жизнь, то пусть она будет моей. Одной могилой меньше…
«Ухожу, Тёма».
«Как?»
«Совсем. Наверное, всё сделал. Меня не спрашивают. Прости…»
Последнее, что слышу — надрывный Тёмкин крик.
— Не-е-е-ет!!!
— Темыч, с тобой всё в порядке?
Спустившийся со стены Скворец подбежал к истошно кричащему мальчишке. Тёмка посмотрел мутным взором и хрипло выдавил:
— Всё нормально.
— Идти сможешь? До Базы?
— Да. И на акье работать смогу. Не бывает уважительных причин…
— Тёма… Извини, что спрашиваю…
— Он ушел… Совсем… Там, у вертушки…
— Это, действительно был он? Викторыч?
— Он… Четыре года вместе… Ушел… Почему?..
— Откуда ж… Жаль… Если б ты знал, какой это был человек… О чем я, кому же, как не тебе, знать…
— Анатолий Павлович, я смогу стать спасателем? Сам, без него?
— Как кончишь школу — жду. Через год?
— Через год…
На плацу Базы Службы, обнявшись, вытирали слезы два человека: начспас и практикант, старик и мальчишка, прошлое и будущее…
Мужчины не плачут? Кто вам сказал эту глупость?
Полчаса города-леса
Дмитрий Санин
Эта удивительная история произошла три года назад, в сентябре 2061. «Удивительная» — потому что никогда я больше не испытывал такого удивления.
Был обычный рабочий день. Часы показывали 13:45, пора было идти обедать. Я освободился первым, погасил тач-зону и подошёл к окну, в ожидании, пока остальные тоже выйдут из конвейера. Настроение было приподнятым: я очень качественно потрудился за утро, размотал целых три Q-противоречия (притом довольно элегантно размотал) и дал несколько хороших пасов ребятам. Отчего ощущал зверский аппетит и несравнимое ни с чем чувство не зря прожитого дня.
За окном светило неяркое осеннее солнце. Только солнце — Зеркало не работало, лишь чуть виднелось в небе, огромным белёсым четырёхугольником. А небо было синее-синее, с короткими росчерками реактивных следов, и лес внизу был как на ладони. Он тянулся до самого Финского залива — местами зелёный и рыхлый, местами ослепительно-жёлтый под солнцем, как флуокартина. Когда я был мальчишкой, лес только-только начал наступление на город, робко захватывая окраины. А теперь среди безбрежного леса виднелись лишь несколько каменных островков исторического центра. Остальное лес поглотил — оставил только крыши зданий, линии СКОРТ, да торчали из леса там и сям одинокие башни заводов. И тянулись по небу ровные вереницы вертолётов, на разных эшелонах.
Ребята задерживались: что-то ещё гоняли по цепочке. Паша подпер лоб левой рукой и небрежно крутил правой в тач-зоне. Калью погрузил в свою тач-зону обе руки и сосредоточенно моргал белёсыми ресницами, глядя в С-монитор. А практикантки Оля и Таня сидели ко мне идеально ровными спинками — то есть личиками к Калью — и, готов поручиться, постреливали в него глазками. Нравится им у нас; и дело тут не в радостях совместного творчества, а в нашем обстоятельном викинге. Шерше, так сказать, ль'ом.
Я немного размялся. Несколько раз присел с выпрыгом, потом слегка погонял тень, загнал её в угол и повышиб из неё все перья. В качестве тени я представил себе бессовестного Калью. Дело, разумеется, не в практикантках Оле и Тане — не в моём они стиле абсолютно — но в конце-то концов! Это из-за него я страдаю от голода. Он не торопится по причине неторопливости; девочки ни за что не выйдут раньше него; а Паша не торопится вместе со всеми.
Ожидая ребят, я подумал, что хорошо бы сегодня съесть ухи. Знакомые мои в большинстве при слове «уха» скучнеют и бормочут про «невкусную варёную рыбу». Не любят они супов. Не понимают, несчастные, что правильно приготовленный суп стоит хорошего шашлыка. А уж уха… Сытная, с наваристой юшкой, дух от которой поднимается к небесам из ложки… Золотая, жирная, с зелёным лучком сверху. Чтоб двумя тарелками — до состояния полного философского удовлетворения. И к ней хлебца белого, разогретого с чесночным маслом… У меня заныли жевательные мускулы. Пришлось ещё немного поколотить тень бессовестного Калью. Интересно, почему в столовой не готовят нормальную уху? Дома — пожалуйста, на рыбалке — пожалуйста, в «Золотой Рыбке» — пожалуйста, а в столовой — никак, только рыбный суп. Даже если этот рыбный суп и называется звучно «Уха ростовская» или даже «Уха по-царски с садковой стерлядью». Опять же: почему дома цыплёнок табака — приличное блюдо, достойное гостей, а в столовой это же, в сущности, блюдо под названием «кура жареная» — достойно только того, чтобы съесть и забыть? Машинная готовка? Но в «Золотой Рыбке» тоже машинная готовка. Специфика больших объёмов?
Я посмотрел вниз. С Феодального показался автобус, совсем крошечный с нашей высоты: он осторожно завернул на Капиталистов и скрылся среди деревьев.
Раздался звонкий щелчок: Калью погасил тач-зону. Ну наконец-то! Я был готов его съесть. Щёлкнули тач-зоны девочек. Последним вышел Паша.
— Не бей нас, Слава, — сказал он. — Не могли отложить. Зевсу-Громовержцу срочно потребовалось.
Ну, это святое. Громовержцев подводить нельзя. Кто Громовержца обманет — тот Гитлером станет.
Мы вывалились из цеха.
— Может, до «Золотой Рыбки» дойдём? — предложил я. — Погода отличная… Брат Митька помирает, ухи просит.
Калью подтвердил:
— Да, погода отличная. Можно дойти до «Золотой Рыбки».
Девочки переглянулись и романтически заблестели глазами. А Паше было всё равно.
Но увы, в «Золотую Рыбку» мне идти не пришлось. Позвонил Олег, по категории «экстра».
Он был бледен до прозрачности. Волосы его почему-то мокро слиплись.
— Старик, привет! — Олег вымученно улыбнулся. — Помоги, пожалуйста.
— Что случилось?
— Нижнюю конечность ухитрился сломать.
— Ух…
— Ничего, жить, говорят, буду. Но в два часа должна прийти группа школьников на профориентацию. Встреть их и поводи по заводу, вместо меня, а?
Я слегка растерялся. Дело было, разумеется, не в ускользающем обеде. Просто водить школьников по заводу — это я не умею, совершенно не готов. У меня же нет никакой педагогической подготовки! Что им говорить?! И вообще я не оратор — слушать больше люблю, а не говорить, не моя это стихия.
Но помощь — дело святое. Я показал ребятам жестами, что обедать уже не иду. Они почему-то сделали виноватые лица.
— Встречу. А что им говорить?
— Да ничего специального. Покажи им брейн-конвейер, расскажи, как работает, в общих чертах. Это же дети — говори с ними просто. Обязательно дай самим попробовать, что-нибудь из «лапши» дай. Главное — постарайся заинтересовать, в этом весь смысл мероприятия. А то эти оболтусы всё в Пространство рвутся, приключений ищут — объясни, что у нас интереснее.
— Хорошо, — пообещал я. — Выздоравливай.
Мы распрощались.
Чёрт. Легко говорить «говори с ними просто»! И ещё раз — чёрт! Что я им скажу?
Часы показывали уже 13:51. Я вспомнил автобус под окнами: это явно приехали они, и заторопился к северным лифтам.
Первый приступ нежелания перемен миновал, и я уже примерно представлял, как начать. Наверное, начать надо с «Интересной профессии-2060». Хотя нет — зачем этот формализм? Просто сказать: мол, раз цель жизни — прожить интересно, то у нас с этим порядок. Да, именно так. А дальше — по-свойски.
По пути я наткнулся на Громовержцев — они оккупировали вестибюль. Так и подмывало подойти, похвастаться перед Зевсом-Громовержцем моим утренним разворотом подгрупп — но я, разумеется, удержался и почтительно прокрался мимо, на цыпочках. Величественное это зрелище — Громовержцы дуэтом за работой. И дело даже не в их титанической внешности. Просто когда они работают, кажется, что само время вибрирует и сгущается вокруг их громадных лбов, и в воздухе слышен тяжёлый гул от напряжения их мыслей. Зевс-Громовержец, по обыкновению, восседал на подоконнике, держа голокарту на манер книги. А Индра-Громовержец, опять же по обыкновению, бесстрастно восседал в кресле, приопустив веки, пыхтел трубкой. Пахло ароматным табаком. Громовержцы не удостоили меня вниманием — гоняли какую-то задачу. Судя по разветвлённым диаграммам на голокартах, что-то Q-ёмкое. Надо бы осторожно показать их школьникам — пусть посмотрят, что такое дуэт титанов…
Школьников оказалось аж сорок человечков, с ними завуч — нестарая ещё дама, невысокая, в строгом костюме, с идеально уложенными волосами и профессионально-зычным контральто. При звуках этого контральто мне рефлекторно захотелось построиться парами и взять в руку флажок. А школьники оказались слегка постарше, чем я предполагал — восьмиклассники. Нежные пушки под носами у парней, наточенные глазки у девчонок. Ничего себе — «дети»!.. Самый зловредный возраст. Противное гоготание, малопонятные мне словечки… Отдельные экземпляры вызывающе отгородились от мира вирточками.
А одна оторва с ярко светящимися синими патлами принялась смущать меня взглядом. Глаза у оторвы были синие-синие, романтические и загадочные. А ноги — длинные и загорелые, торчащие из легкомысленных шортиков. А ещё на ней был синий свитерок с огромным свободным воротом. Вот уж не думал, что свитер может быть легкомысленным… И вообще оторва была довольно хорошенькая, только излишне яркая. А над губой её играла крошечная голотатушка-«шведка». Я мельком подумал, что уже начинаю брюзжать на молодёжь.
— Здравствуйте, ребята, — сказал я и поднял руку. Школьники оказались воспитанными, перестали гоготать, и даже вежливо поснимали вирточки. — Меня зовут Слава, я — рабочий конвейера, и покажу вам наш завод. У меня к вам есть просьба. На конвейере сейчас работают люди — пожалуйста, не отвлекайте их. Просто смотрите, слушайте, и если будут вопросы — тихонько спрашивайте. Хорошо?
— Хорошо-о-о… — пообещали они.
И я повёл их к лифту.
— Я знаю, многие из вас считают работу на конвейере чем-то скучным. То ли дело Пространство или океан, да?
Школьники оживились, снова раздались смешки. Один из нежноусых юнцов мрачно вопросил:
— А что не так с Пространством, по Вашему мнению?
С боков юнца подпирали два друга; у всех троих — вызов в глазах, руки воинственно скрещены на груди, спортивные стрижки, курточки фасона «мой старший брат учится в Можайке». Всё с ними было ясно. Остальные хихикали — явно над ними.
Завуч спокойно молчала.
— Конечно же, ничего не имею против космоса, — сказал я. — Но вот мой одноклассник Олег, проработав два года в Пространстве, в поясе астероидов, бросил космос, теперь работает у нас. Он ждал от космоса приключений и романтики — но оказалось, там ничего нет, кроме пустоты, скучных железяк, осторожных людей и рутинной работы.
— Ничего, нам там скучно не будет, — холодно пообещал юнец-космонавт.
— Всё же имейте в виду — не всё там радужно. По-настоящему интересно не там, где ждёшь романтики.
Белобрысый прыщавый дылда, подпиравший юнца-космонавта справа, вежливейше поинтересовался, ломающимся баском:
— А где, по-Вашему, интереснее?
Мы поднялись на наш этаж и вышли из лифта.
— Интересное — выход за границы обыденного, то есть познанного. Познание — пища разума. И вот у нас — непознанное в каждой задаче. Каждая задача, проходящая через брейн-конвейер, решается человечеством впервые.
— По Вашему, космос обыден и познан? Извините, не смешно.
— Космос, конечно, велик, — согласился я. — Но работа пилота — в том же поясе астероидов — боюсь, может оказаться настолько познанной и обыденной, что… — я развёл руками. — А вот у нас — каждый день непознанное. Собственно, об этом я и хочу с вами всеми поговорить.
Уф — кажется, завязалось. Я набрал побольше воздуха и начал.
— Итак, мы — рабочий класс, руки и мозг Планеты. Мы этим очень гордимся. Но всё равно ещё сплошь и рядом принято считать, что рабочие заняты чем-то неинтересным, непрестижным. Такова инерция мышления, пережиток времён, когда труд был ручным.
Мы вышли к распределительной площадке — оттуда открывается самый эффектный вид на наши цеха. Особенно впечатляет сборочный цех — там всегда интересно. Я поставил ребят у перил. Внизу, в анфиладах, вовсю кипела работа. Горели «голопопы», шла передача по цепочкам, кто-то слонялся среди пальм и кустов рекреаций, размышляя. В сборочном цехе лепили метановый супертанкер.
Мы посмотрели, как в супертанкер встраиваются ходовые машины, как шпангоуты обрастают обшивкой, как возникают надстройки. Пошли тесты — на повреждение корпуса, на опрокидывание. Какой-то из тестов не прошёл, модель остановилась, снова сняли обшивку.
— Вот так и выглядит наша работа. Наш брейн-конвейер — самый большой в Евразии. Второй конвейер такой мощности находится в Сан-Франциско. Сейчас вы видите процесс сборки проекта супертанкера — но обычно мы не занимаемся машинами. Такие сверхмощные конвейеры не используются для простых потребительских задач — мы работаем в основном по проблемам Академии наук, Союза писателей, Союза кинематографистов. Их проблемы структурируются и передаются нам для решения. И потому у каждого из нас всегда интересная творческая работа. Это ведь очень интересно — думать и находить решения. Нет ничего интереснее, чем творить.
А вот до революции здесь тоже был конвейер, но разбитый на небольшие подразделения. Нам рассказывали наши наставники, которые здесь тогда работали. Рабочие на этом заводе тогда занималась всякой ерундой — например, проектировали гэджеты для подростков. Бесконечные линейки гэджетов и прочих вещей. Причём делали их нарочно хуже, чем могли: не такими, чтобы сразу устроили обладателя — а наоборот, с недостатками, чтобы был стимул покупать новые и новые. Вот представьте себе: здесь стояли индивидуальные боксы, бесконечными рядами. В каждом из боксов находились голопроектор, тач-зона, пара С-мониторов — и измученный конвейером рабочий. Конвейер тогда использовался как средство выжимания всех умственных соков из рабочего. Это было крайне неприятно — думать по чужой воле. Шаг влево, шаг вправо — уже нельзя. А ещё никто никому не помогал — иначе не справишься со своими задачами. Все были разобщены. Рабочие уставали, им очень не нравилось, что заняты они в общем-то бесполезными вещами. А капитализм требовал всё новых и новых моделей бесполезных вещей. Человек не может съесть больше, чем может — но капиталисты внушали людям, что им для счастья нужно обладание новыми моделями вещей. Внушали суггестивной рекламой, внушали методами социальной инженерии, внушали квазирелигиозными технологиями потребления. Даже образование учило быть потребителем. И ещё держали цены так, чтобы все были вынуждены постоянно работать. Представляете себе — чтобы иметь свой дом, нужно было работать почти всю жизнь! Хотя домов легко можно было бы настроить всем. И вот рабочие трудились безо всякого интереса, только ради денег — а «начальники» контролировали конвейер, следили, чтобы все работали хорошо. Знаете, что такое «начальник»?
— Вы нас совсем за детей держите, — с ядовитой вежливостью заметил юнец-космонавт.
А оторва всё строила мне глазки — сквозь синюю чёлку. Я немного смутился — и опять мне попались на глаза её гладкие ноги. Тьфу ты, ну что она, в самом деле?! Может, её всё же заинтересовал не я, а мой рассказ о заводе?
— А сейчас, если нам повезёт, мы с вами увидим наших ведущих специалистов за работой. Это наши наставники, наши корифеи. Боги конвейерного мышления. Громовержцы, разящие идеями.
Мы заглянули в вестибюль. Громовержцы были по-прежнему там. Зевс-Громовержец покосился в нашу сторону — и убрал с подоконника исполинские ноги в синих носках.
Поделиться книгой: