Прикамская попытка – 1

— Пантелей Прокопьич, куда изволите проводить, — пел он, пытаясь разглядеть мельчайший намёк на команду в глазах своего хозяина, которого я нежно держал одной рукой под локоток.

Наша комедия была настолько явной, что я не выдержал,

— Веди в холодную и быстро! — повинуясь лёгкому нажатию моей руки, Коркин кивнул.

Видимо боль настолько сильно отразилась в его глазах, что пегий мужичок молнией пролетел вперёд, показывая дорогу. Мы быстро прошли до неприметного сарайчика, внутри которого оказался вход в яму. В лицо пахнуло вонью немытых тел, испражнениями и кровью. На глубине трёх метров в грязи сидели и лежали три десятка избитых оборванных мужчин.

— Вовка, ты жив? — не выдержал я, испугавшись ауры боли и ощущения безнадёжности.

— Жив, братка, жив, — поднялся мой друг, — спускай лесенку.

Пока все затворники поднимались, помогая друг другу, мы с Колей присмотрели три телеги, в них перебрались избитые обессиленные мастера и остальные незнакомые сидельцы.

— Я так и думал, что вы справитесь сами, — уверенный голос Палыча, появившегося за моей спиной, внёс спокойствие в мою душу.

Иван уже распоряжался во дворе, организовал нескольких рабочих, случайно выглянувших из цехов. Они выводили коней из заводской конюшни, впрягая их в выбранные телеги.

— Православные, кто с нами? — это Хомяков занялся пролетарской агитацией, обещая свободу всем должникам и рассказывая, как хорошо работать в других заводах, не у Коркина.

— Пошли с нами, мужики, — своим внешним видом и уверенным поведением он буквально очаровал рабочих, подтягивавшихся полюбоваться на безмолвного хозяина, — я за месяц получил денег больше, чем вы тут за полгода видели.

Мы спешили покинуть негостеприимный завод, не обращая на его рассказы внимания, к счастью, городок недалеко ушёл от своих окраин. Через полчаса три телеги с бывшими пленниками уже достигли опушки леса, где нас ожидали коноводы. Слуги Пантелея остались у завода, не рискуя нарушить молчаливый приказ хозяина, кивком подтверждавшего каждое моё слово. Я велел им сидеть и ждать, пока Пантелей Прокопьич проводит нас до пристани, свернули мы, естественно, в другую сторону. Однако, расставаться с рыжебородым я не торопился, он будет нашей защитой от преследователей. Хомяков сагитировал уйти с нами нескольких освобождённых из ямы рабочих, как он выразился, самых добрых мастеров ружейного завода. Убедившись в отсутствии серьёзных ранений бывших пленников, мы резво рванули домой, торопясь отъехать от Оханска как можно дальше. Погода не мешала нам, даже лужи на дороге успели просохнуть, дав нашему каравану возможность гнать изо всех сил. Отправив Чебака с Николаем Шадриным в арьергард, прикрывать отступление, мы гнали до темноты, пока не остановились в отдалении от тракта, на удобной полянке.

Наступила релаксация, раненые, избитые пленники отмывались в ручье, перевязывая раны. Мои ребята охраняли, помогая устраивать шалаши и разводя костры. Вовка, сполоснувшись, уселся рядом, рассказывая свои приключения.

Нижний Тагил. Две недели спустя.

— Тебе, сучий выкормыш, что было велено? — невысокий сухощавый мужчина презрительно взглянул на вытянувшегося в струнку Епифана, приказчика заводчиков Коркиных.

— Пожечь новый ружейный завод у Прикамска и немецких мастеров выкрасть, — преданно глядя в глаза, докладывал Пишка, — дак, мы всё и сделали, Федор Фомич. Видит бог, как велено, так и сделали.

— Не богохульствуй, ублюдок, — Фёдор Фомич прошёлся по комнате своего дома, где принимал доверенных лиц, и со злостью пнул попавшую под ноги табуретку, — ничего поручить нельзя, идиоты. Всё надо делать самому, да, не успеваю, чёрт возьми.

Пишка продолжал стоять навытяжку, надеясь, что свежий кровоподтёк под левым глазом окажется последним, полученным от приказчика всех уральских заводов Никиты Демидова. Епифан третий год работал на Фёдора Аксёнова, докладывал все новости Прикамья, перекупал выгодные контракты, похищал мастеров, не брезгуя откровенным разбоем и убийствами. Самое смешное, что платил Аксёнов за свои поручения не так и много, чтобы потерять голову. Главной причиной преданности Пишки своему главном хозяину было ощущение причастности к политике богатейшего заводчика на Урале — Никиты Демидова. Эта причастность давала иллюзию, да что там иллюзию, она давала настоящую вседозволенность на Урале. Почти век Демидовы властвовали на Урале, как в своей вотчине распоряжается столбовой боярин. Они давно переплюнули Строгановых в Прикамье, образовали настоящий клан умных, жестоких и богатейших людей России.

Демидовы за последние полвека превратились не только в крупнейших заводчиков России, да и всей Европы, пожалуй. Они стали основой экономической опоры трона, дважды именно Демидовы проплачивали дворцовые перевороты, поднимая на трон удобных императриц. Сначала Елизавету, расплатившуюся за поддержку новыми землями и крепостными. Затем именно Демидовы, Никита и его племянник Павел, поддержали заговор против Петра Третьего, спонсировали братьев Орловых и их сподвижников. Екатерина высоко оценила помощь заводчиков, пожаловав их чинами, землями и новыми крепостными. Она понимала необходимость развития промышленности в России, пытаясь очень своеобразно помочь в этом деле. Один за другим императрица подписала два указа, о продаже крепостных крестьян простым купцам и заводчикам, не дворянского происхождения. Затем последовал указ, разрешающий отправлять крепостных на каторгу без суда и следствия, простым волеизъявлением хозяина.

Следующим шагом в цепи унижения русских рабов будет разрешение продавать крепостных штучно, без семей и детей. Закабаление свободных мастеров и мещан, особенно на Урале, становилось не преступлением, а рядовым случаем. В таких условиях близость и преданность Аксёнову, главному приказчику всех Демидовских заводов, давала практически безграничную власть и возможности, даже для крепостного. Она ставила Епифана Липина выше своего официального хозяина — Пантелея Коркина, она давала человеку с мстительной испорченной душой ощущение власти и вседозволенности. Ради этого Пишка, не моргнув глазом, зарезал бы родного брата, не то, что чужих мастеров. Он бы город Оханск сжёг, коли Фёдор Фомич велел бы.

— Так, говоришь, они всех мастеров с завода у Пантелея увели? — мысли Аксёнова перешли в практическую плоскость.

— Нет, примерно половину, двенадцать мужиков, дрянь людишки, в холодной сидели.

— И где теперь эти беглые холопы обретаются? — Аксёнов подошёл к своему шпиону, оценивая, не поставить ли второй синяк под глаз, для симметрии, — не знаешь?

— Не успел, ваше благородие, виноват, спешил донести о нападении, — Епифан почувствовал, что хозяин отошёл, радостно заухмылялся, предчувствуя переход наказания в конструктивную часть разговора.

— Значит, узнай, где беглых немцы прячут, и напиши донос, пусть посидят немцы в холодной, завод пока не жги. И вот ещё, — последовал получасовой инструктаж шпиона, закончившийся, как обычно, увесистым кошельком с серебряными рублями.

— Благодарствуй, Фёдор Федотович, — низко кланяясь, покинул Епифан нижнетагильский дом Аксёнова, направляясь прямиком в кружало. Как бы ни красовался он перед другими, перед собой приказчик был честен и циничен. Он понимал, что лишь чудо спасло его от неминуемой смерти и не сделало калекой. В тот день, когда прикамцы освобождали своих мастеров, Пишка с утра был пьян и валялся у своей зазнобы. В этом суеверный шпион Демидовых усмотрел руку божью, дав зарок каждую встречу с начальством и окончание любого дела впредь отмечать крепкой гулянкой. Да и душа хотела снять напряжение последнего месяца, едва не закончившегося бесславной участью. Для такого дела никаких денег Епифан не жалел.

Глава шестая

Первую партию наших ружей мы полностью раздарили, все двадцать пять штук. По собственному ружью получили все постоянные гости управляющего Прикамским заводом Алимова, начиная с самого Сергея Николаевича, заканчивая доктором и отцом Никодимом. Точно так же мы поднесли в подарок новейшие «Луши», так мы назвали наши изделия в честь Лушникова, городской верхушке Сарапула, начиная от главы уезда. На том и закончился весь первый выпуск ружей, дальше производство шло постоянно, поточным методом, или, как будут говорить, конвейерным. Ежедневно на контроль выдавали не меньше двух «Луш», где парни их обстреливали и поправляли целики. Ход с подарками первых ружей был не столько рекламным трюком и проявлением «верноподданнических настроений», сколько необходимостью, вызванной острой нехваткой наличных средств. Деньги, выжатые из заводчика Коркина в качестве компенсации за «обиду», практически полностью ушли на строительство сгоревшего завода и закупку материалов. Лушников выздоравливал очень медленно, второй месяц не вставал с постели. Мы с Володей без него восстановили сожженные корпуса и запустили производство.

Обращаться к компаньону, находящемуся в таком состоянии, за средствами не захотели, чтобы не показывать нашу зависимость от него. Решили проявить самостоятельность в бизнесе, выбрав нетривиальный ход. Все первые ружья мы подарили с десятком патронов, не сомневаясь, что владельцы в ближайшие дни побегут за боеприпасами в наши лавки, заранее открытые в Прикамске и Сарапуле. На продаже патронов мы и собирались получать основную прибыль, тем более, наступал сезон охоты, осень пришла в Прикамье. Цены на боеприпасы установили спекулятивные, от трёх до пяти копеек за снаряжённый патрон, при их себестоимости в десять раз меньше. Стреляные гильзы мы сразу принимали по копейке за десяток, не слишком прибыльно, но, сам принцип возврата стреляных гильз за неплохие деньги приучал собирать их. Не поднимет богатенький стрелок, подберут вездесущие мальчишки или грибники. Что характерно, наши надежды оправдались, деньги за патроны потекли полноводными ручейками. Немного, но вполне достаточно, чтобы хватало на оплату рабочим.

Материала у нас было закуплено изначально на тысячу ружей, речка вращала водяные колёса бесплатно, счета за электричество не приходили по причине его отсутствия. Рабочие, убедившись, что заработок пошёл постоянный и обязательный, начали обустраиваться возле завода, перебираться из бараков в спешно отстроенные избы. Выставив два десятка ружей на продажу в Сарапуле и Прикамске, мы, снова вполне ожидаемо, убедились в отсутствии какого-либо спроса. Несмотря на минимальную цену, едва превышавшую себестоимость оружия, желающих его приобрести, практически не было. Народ в провинции довольно консервативен, чтобы оценить новинку, люди должны не только увидеть её, но и услышать хорошие отзывы. Затем наш человек ещё подумает, посчитает денежки, полгода будет копить, и сомневаться в необходимости покупки. Так, что на относительно постоянный доход от продажи ружей мы рассчитывали не раньше середины зимы.

До той поры предстояло жить с максимальной экономией, напрягая извилины, где взять средства. Катерина сидела у постели отца, Акинфия Кузьмича, в Прикамске, лишив моего друга привычных уроков музыки. Вовка от скуки принялся разрабатывать технологию производства револьверов, с одновременной оптимизацией ружейного конвейера. По общему согласию, невостребованными пока ружьями решили вооружать наших учеников. Сначала тех, с кем освобождали пленников, определяя их в охрану завода, опасения перед набегом башкир оставались. К концу сентября, все «старички» и Николай Шадрин были вооружены. На этом вооружение наших учеников тормознули, пока новички не пройдут школу «молодого бойца» у Палыча. С момента получения ружей, наши парни беспрекословно перешли в охранники, пока не задумываясь о зарплате. Чего нельзя сказать об их родителях, две недели ушли у меня на тяжёлые разговоры с отцами ребят.

— Я обещал, что парни будут непобедимыми бойцами, и вы будете ими гордиться? Что, разве не так? — повторял я в каждой семье своих учеников.

— Так оно, да уговора, что заберёшь работника насовсем, не было, — мрачно бурчали в бороду папаши, — мы за них, однако, все подати выплачиваем. Нечего парням на тебя даром работать.

— Дайте срок, два-три месяца, и всем парням положу жалованье. С другой стороны, отпущу сейчас парней, а башкиры снова пожгут ружейный завод, тогда опять убытки мне получатся, и люди православные погибнут. Что характерно, погибнут простые крестьяне из Таракановки, к примеру или рабочие с завода. Не смогу я один защитить завод, не смогу. Поручик своих инвалидов не даёт, одна надежда на ребят. Послужат они в охране до весны, ружья им в собственность оставлю, соглашайся. Оружие исправное, лучшее в мире, вон, как начальство бойко стреляет каждый выходной.

Возможно, мои уговоры оказались достаточно красноречивыми, никого из наших учеников родители не вернули в Прикамск, разрешив им остаться жить в Таракановке, охранять завод. Я не склонен к самообману и более, чем уверен, что самым весомым аргументом стали десять рублей на брата, выплаченные мною из отобранных у башкир ста рублей, всем участникам освобождения пленников. Кроме нас с Палычем, разумеется. Деньги весомые, в два-три раза выше месячного заработка рабочих на Прикамском заводе. Особенно всех удивило, что Валентина получила равную с парнями сумму. На волне такой щедрости ребята работали второй месяц, довольствуясь одним питанием. Палыч всё же уволился из охраны Прикамского завода и вплотную занялся обучением наших охранников. Не прошло и месяца, как все они, включая Валю, свободно поражали из всех положений ростовую мишень на расстоянии двухсот метров. Учитывая калибр пули, достаточно было попадания в любую часть «тела» мишени, чтобы противник гарантированно вышел из строя. В этом мы убедились в стычке с башкирами.

Итак, Вовка командовал производством, Палыч охранял наш заводик, Лушников понемногу начал вставать. Я увлёкся строительством, начав с восстановления сожжённых корпусов завода, перешёл к возведению рядом с заводскими корпусами настоящей крепости. Мысль о возможном нападении целой башкирской орды не давала покоя. Скорее всего, несколько сот всадников смогут напасть на нас после ледостава, когда лёд на Каме выдержит коня и повозку. Иван Палыч, по зрелому размышлению, склонялся к такой же версии. До ледостава оставалось около двух месяцев, и, осматривая то, что успели сделать, я не сомневался в нашем успехе. Нанятые артели плотников заканчивали постройку жилых домов для нас троих, семейства Лушниковых и нечто вроде общежития для охранников. Окружали жилые постройки двухэтажные склады, с бойницами на втором этаже, построенные по всему периметру. В десятке метров от складов выздоравливающие пленные башкиры копали ров, не противотанковый, а противоконный. Жили башкиры в «холодной», нашей собственной, выстроенной с запасом на полсотни пленников.

Последние события наводили на мысль, что дальнейшее наше пребывание в восемнадцатом веке будет нескучным. Особенно, в свете нашего «послезнания» о предстоящем восстании Пугачёва. Слухи о волнениях среди яицких казаков добрались и до нас, заставляя нервничать. Из школьного курса мы все запомнили, что Пугачёв начал боевые действия в 1773 году, в 1774 его уже казнили. Здесь шёл пока 1772 год, неужели мы попали не в нашу историю? Несколько успокаивало отсутствие известий о Пугачёве и воскрешении покойного императора Петра Третьего. В любом случае, не будет восстания, прискачут башкиры, не будет башкир, нападут разбойники, нанятые конкурентами. При допросах Пантелея Коркина мы были поражены простотой конкуренции по-русски. Чтобы убрать конкурента, купцы и заводчики не брезговали ничем, от доносов и подкупа чиновников, до открытого нападения и поджогов имущества. Коркина мы отпустили домой на второй день по возвращению, когда убедились, что он проникся возможной перспективой, ожидающей его после разглашения сведений о продаже башкирам огнестрельного оружия. Отлично помню, как он побледнел, и упал на колени, узнав о нашем желании разгласить его договор с башкирами.

— Не губите, православные, — полз он к нам на коленях, — не губите, у меня детки и сёстры на выданье. Пермяки окаянные зарежут сразу и красного петуха пустят, сам сгину, и родные по миру пойдут.

В результате расстались мы с Коркиным не дружественно, конечно, однако, нейтралитет соблюдать рыжебородый прохиндей пообещал. Судя по его рассказам, идея нападения на наш завод полностью принадлежала заводчику. Однако, остались у нас с Палычем сомнения на этот счёт, особенно, когда Пантелей перечислил больше десятка наших конкурентов лишь на Урале. Практически все заводы принадлежали Демидовым, для них мы были на один зубок. Спасало отсутствие самих владельцев заводов, они якобы путешествуют за границей. Как обезопасить себя от Демидовых, мы не придумали, уповая на продвижение нашего оружия. Возможно, когда наши ружья станут известны в столице, властители Урала не станут поднимать шум открытыми нападениями. Обычной же конкуренции мы не боялись, продукция наша неметаллоёмкая и поставок казённого Прикамского завода хватит вполне на любое разумное количество оружия.

Время, свободное от контроля строительства, я полностью посвятил разработке взрывателей для миномётных и пушечных снарядов. Производство пироксилина постоянно росло, Валентина крепко взяла организационные вопросы в свои руки. Она перебралась в отдельную комнату общежития охранников, успевая на стрельбы, тренировки и производство. От патрульной службы мы её освободили, парней вполне хватало.

Наступила пора уборки урожая, который мы едва не погубили за своими производственными хлопотами. К счастью, соседки наши в Прикамске, присмотрели за посадками, не дали погибнуть помидорам. В этот раз картошки мы собрали полсотни вёдер каждый, помидоры тоже радовали обильным урожаем. О подсолнухах нечего говорить, семян с нескольких сотен растений набралось восемь мешков, на каждого! Вполне достаточно, чтобы угостить соседей и знакомых семечками, моментально ставших популярными. Тут и случилось несчастье, едва были сделаны все припасы, как в понедельник, аккурат, после Успенского поста, два полицейских чина арестовали меня, свели в холодную, пустовавшую больше месяца. Взволнованный Владимир, в обед того же дня, прибежал к городовому с вопросами.

— Фрол Аггеич, дорогой Вы наш, — буквально влетел в его кабинет заводской мастер, — что случилось, в чём вина Андрея?

— Ну, — неторопливо вынул графин наливки из комода городовой, — согрейся немного, сыро нынче на дворе. Вот так, — он поддержал выпившего посетителя своей серебряной стопкой, наслаждаясь теплом, струившимся по пищеводу в желудок, — плохи дела твоего Андрея, плохи. Да и твои, батенька, тоже не ахти.

— ?

— Донос, батенька, на твоего друга поступил, — городовой прошёлся по кабинету, — обвиняется он его в укрывательстве беглых. Мастера, что из Оханска Андрей Быстров привёз, беглыми оказались. Дело это государственное, придётся везти твоего друга в Казань, к губернатору на правёж.

— Побойтесь бога, Фрол Аггеич, нешто мы беглецов укрывать будем? — Вовка облегчённо вздохнул, такую возможность мы предвидели и заставили Коркина оформить купчую на всех его мастеров, оставшихся в Таракановке, — нет у нас беглых, купчую на рабочих из Оханска я завтра утром привезу. Позвольте полюбопытствовать, кому мы обязаны таким доносом?

— Епифан, приказчик Пантелея Коркина, от имени своего хозяина написал, — глянул на бумагу городовой, — так и пишет, мол, по причине сломанных пальцев сам писать не могу, поручаю своему приказчику.

— Как это по причине сломанных пальцев? — едва не рассмеялся Кожевников, — пальцы у него на левой руке сломаны, купчую месяц назад он очень аккуратно подписывал. Доносчик у Вас, Ваше благородие, липовый. Его надо на правёж ставить, а не Андрея. А друга моего, уважаемого человека, совладельца ружейного завода, государственного человека, выпускать надо, срочно.

В кабинете наступила напряжённая тишина, которую боялись нарушить оба, судорожно перебирая в уме возможные варианты событий. Городовой прикидывал, как изменится его карьера после этапирования Андрея в Казань, где уголовным делом займутся другие, они могут и не упомянуть начальству о заслуге Фрола Аггеича, первым обнаружившего преступника. Опять же, немец вполне может оказаться невиновным. Получалось не очень надёжно, особенно, принимая во внимание расстояние до Казани. Кожевников же, приятель арестанта, напротив, под боком, обманывать не станет, купчая, видимо есть. Мысли городового быстро перескочили от радения за государство к собственным интересам. Пока Андрей арестован, можно попытаться выжать за его освобождение денег у этого выскочки-заводчика. Пожалуй, стоит напомнить ему, как долго придётся ждать, пока Епифана и заводчика Коркина доставят из Оханска, а в холодной сидеть не сахар. Если упомянуть про возможное освобождение Быстрова до окончания следствия, под честное слово, пару сотен рублей не пожалеет. А донос Епифана этого, можно придержать до ледостава, под предлогом бездорожья, там видно будет, через два месяца. Обещать, всё прикрыть не буду, решился городовой, возьму деньги только за то, чтобы освободить Андрея, да потянуть время, скажем, на месяц. За то и другое, по сту рублёв, пока не принесёт серебро, не отпущу арестанта. Ай, да Фролка, ай, да молодец, развеселился от удачно продуманной комбинации городовой.

— Да, запутанное дело с доносом выходит. Придётся вызывать Коркина из Оханска, ждать, пока он сам не подтвердит твои слова, Владимир.

— Так купчая же есть!

— Ну, — многозначительно потянул паузу Фрол Аггеич, — вдруг купчая поддельная. Без следствия не обойтись. Я могу придержать, по старой дружбе, донос на месяц, например, но…

— Сколько? — понятливо кивнул немец.

— Сто рублёв за месячную заминку, столько же за освобождение от ареста, — не стал тянуть кота за хвост полицейский.

— С Вашего ведома, я завтра же поеду за деньгами, привезу их как можно быстрее, — снова кивнул Владимир, — дозволите ли с другом повидаться, хоть еды ему оставить на пару дней?

— Отчего же, вечером приходите, на полчасика пущу поговорить, — добродушно кивнул довольный городовой.

Немного успокоившись, Владимир вышел от главы полиции посёлка на улицу, где его уже ожидал Иван Палыч. Выслушав рассказ мастера, охранник покачал головой,

— Епифан, говоришь, сволочь недобитая. Жаль, в Оханске мы до него не добрались, придётся его навестить, и как можно скорее. Думаю, Анатольевич, такую гадость спускать нельзя, иначе лицо потеряем, любая гнусь сможет нас доносами завалить.

— Ну и что ты предлагаешь, морду ему начистить? — простая душа мастера ничего не могла измыслить более сурового.

— Надо подумать, ты прав, не бить же его, поганца, — Палыч поправил картуз и направился к своему дому, — вечером зайду в гости, поговорим.

Не успел Володя отойти от полицейской управы, как к нему подбежала Валя, с заплаканными глазами буквально бросилась на грудь,

— Что случилось, дядя Володя?

— Всё нормально, скоро Андрея выпустят, ты пока иди, собери ему еды, питья на два дня, да сменку белья, что ли, одежды тёплой. Вечером, сходим к нему, Фрол Аггеич дозволил, не плачь. А через два дня, думаю, выйдет твой Андрей на волю, не позже. Всё, беги, — он оттолкнул девушку в сторону жилья Андрея, дом которого запоров не имел, как и большая часть домов в посёлке. Несмотря на разнородный состав жителей посёлка, первых мастеровых привозили из Тулы, Екатеринбурга, Перми и соседних с Прикамьем деревень, на все противоречия, выражавшиеся в жестоких драках среди молодёжи, краж среди рабочих не бывало. Дома запирались на засов или просто дверь прижималась палкой, от честного человека, чтобы показать, что хозяев нет на месте, другого назначения запоры не имели. Даже вещи, потерянные детьми или подвыпившими мужиками, лежали на дороге, либо вывешивались на ветки деревьев или соседние заборы, несмотря на их стоимость.

Направившись к знакомому дому, где совсем недавно он давал уроки музыки Катерине, Владимир не представлял, где и на каких условиях он найдёт деньги на освобождение Андрея. Вернее, деньги он собирался выбивать у Лушникова, единственного знакомого ему человека, способного за день в принципе достать такую огромную сумму. Общаясь в доме Алимова с местной элитой, он отлично разобрался в денежных отношениях Прикамского посёлка. Тот же управляющий получал своё жалование раз в год, к самому Рождеству. Даже при его огромном для нынешнего времени жаловании в семьсот рублей, у Сергея Николаевича может не набраться нужных двухсот рублей наличностью. Оклады других — доктора, поручика, главного инженера, все вместе не тянули на такую сумму, с ними о деньгах можно было не говорить. Чтобы выпустить Андрея как можно скорее, на правосудие Владимир не надеялся, нужна взятка городовому, а Лушников оказался единственным человеком в этом мире, кто способен, хотя бы, теоретически, быстро найти такие деньги.

Спускаясь быстрым шагом с пригорка на Господскую улицу, где выстроил свой дом Лушников, Владимир мысленно оценивал возможности предстоящего торга со своим компаньоном. Силовой вариант освобождения Андрея ставил их обоих вне закона, а уезжать из России оба друга не хотели, не для этого они полтора года изучали технологию этого мира и готовились к прорыву в ружейном деле. Вне России помогать её развитию невозможно, а, после нападения на конвоиров Андрея, они не смогут появиться на российской земле даже в роли иностранцев. Потому выкуп друга из лап правосудия представлялся единственным разумным вариантом, оставалось составить план торговли с Акинфием Кузьмичом. Рассмотрев по пути несколько вариантов, Владимир ничего не смог решить определённо, однако, основные пути отступления прикинул.

Вечером Владимир с Валентиной отправились в «холодную» ко мне, прихватив съестного и теплую одежду. Особых откровений в присутствии надзирателя посетители не высказали, но, Володя чётко дал понять, что через пару дней Андрей будет освобождён.

— Андрей, продержись пару дней, — Володя посмотрел мне в глаза, — потом ты будешь освобождён при любых обстоятельствах. Понял, при любых. Даже, если придётся ломать наши с тобой планы. Калифорния пока русская земля.

— Будь осторожнее, — видимо, моё лицо дрогнуло при понимании, что крайним случаем, станет силовой вариант освобождения, — я продержусь и неделю, если понадобится, не спеши напрасно.

Напуганная Валя, едва сдерживала слёзы, глядя красными глазами на своего учителя и мастера, заикнулась к концу свидания, чем ей заниматься на работе.

— Так, — задумался я, припоминая начатые работы своей химической лаборатории при оружейном заводе, — так, нитроклетчатку не трогай, добавь туда спирта и поставь в темное место. Займись наработкой азотной кислоты, только, будь с ней осторожна. На пару недель этого хватит, там, надеюсь, будем продолжать вместе, — улыбнулся девушке, пытаясь успокоить.

Рано утром, ещё затемно, на соседском мерине Владимир отправился в Сарапул, шестьдесят вёрст до которого предстояло покрыть за день. С собой он вёз записку Лушникова доверенному приказчику на выдачу целых трёхсот рублей. Опасаясь лихих людей, а больше для выполнения моих настойчивых указаний, Володя взял с собой несколько динамитных шашек, с короткими фитилями. Для быстрого зажигания фитилей я полгода назад приспособил на них запаянные стеклянные ампулы, при раздавливании, воспламенявшие фитиль. Таких шашек изготовил всего два десятка, слишком тонкая требовалась работа при запаивании ампул. Буквально за два дня до ареста я рассказал о своих выдумках Владимиру и передал ему десяток шашек.

— С ружьём не будешь постоянно ходить, а динамит поможет защититься, — я, словно предчувствовал свой арест, — не всегда буду рядом. Сам знаешь, места тут дикие, рукопашник из тебя никудышный. Скоро даже Валентина тебя охранять сможет. И, главное, береги себя, не рискуй напрасно, я с любой каторги убегу, не бойся за меня. Только сбереги себя, кроме того, что ты мой друг, без тебя мы с Никитой ничего толком не добьёмся. Сам знаешь, механики из нас плохие. А «зеркало» на нас рассчитывает, если помнишь.

Что произошло по пути в Сарапул, полностью подтвердило мои предчувствия, мне об этом позднее рассказал Вовка, передаю его слова.

Володя со студенческих лет поражался предчувствиям Андрея, умевшим заранее ожидать неприятности и готовиться к ним, либо избегать. Ещё в разгул девяностых, друг трижды уводил его из пустых спокойных кафе, через считанные минуты превращавшихся в места разборок бандитов, с многочисленными ранеными и искалеченными посторонними людьми. Не придавая значения, по молодости, таким «совпадениям», Владимир впервые серьёзно задумался о предчувствиях своего друга, когда тот без всяких причин, буквально вытащил его из междугороднего автобуса, не доезжая до автовокзала, ещё на посту ГАИ. А через сто метров, на глазах изумлённых гаишников в автобус врезался пьяный водитель на КАМАЗе, в результате аварии именно те два кресла, что освободили вышедшие друзья, были смяты в лепёшку. Володя тогда имел личную возможность убедиться в этом, присутствуя понятым при осмотре. И слова гаишников о везунчиках, освободивших кресла за несколько минут до аварии, врезались в память навечно. С тех пор, он не спорил ни с одним жизненным советом Андрея, не забывая его намёков и просьб. Именно потому, собираясь в Сарапул, погрузил все динамитные шашки в сумку, а две из них сунул в карманы своей старой, ещё из двадцать первого века, куртки.

Дорога по просёлку до реки Камы осенним солнечным днём развеяла тяжёлые раздумья мастера, с удовольствием, любовавшимся нетронутой природой. Особенно поражали дубравы, порой с огромными дубами в десять обхватов, не менее, росшие вдоль берега реки. По дороге Владимир не проезжал ранее никогда, но заблудиться было невозможно. Весь оставшийся путь предстояло проехать по правому берегу реки Камы до самого Сарапула. А названия придорожных деревень накрепко впечатались в память, оставалось, лишь, спрашивать их у деревенских мальчишек, отпинываясь от лающих собак. Едва миновав выселок Позоры, уже после полудня, Владимир решил остановиться и немного перекусить, судя по всему, он успевал засветло добраться в Сарапул. Немного подал мерина вперёд, направился на полянку на крутом берегу Камы, спрыгивая и поворачиваясь к лошади, чтобы снять свои сумки.

— Дядя, подай прохожим копеечку, — неожиданно раздался густой бас за спиной.

Нервно вздрогнув, мастер обернулся, руки сами вынули из седельной сумки две динамитные шашки, нервно покручивая их стеклянные ампулы-воспламенители. К поляне из ближайшей дубравы подходили трое крепких парней, у двоих в руках были полутораметровые дубинки, третий помахивал топором, их поведение не оставляло сомнений в серьёзности намерений. Заметив нервные движения своей жертвы, разбойники привычно загоготали, уже не сомневаясь в бескровной победе. Володя судорожно вспоминал советы Андрея, сотни раз повторявшего, что в разговор с бандитами ему вступать не надо ни при каких обстоятельствах. Разговоры служат средством усыпить внимание перед нападением, говорил друг, напирая на необходимость действовать быстро и сразу. В память пришла мысль, что в случае гибели Владимира, Андрей непременно сгниёт на каторге, необходимость защитить друга подстегнула мастера, придав ему решимости.

Резкими движениями сильных пальцев он легко раздавил стеклянные ампулы, убедившись в воспламенении бикфордова шнура динамитных шашек. Затем одну за другой точными движениями механика отбросил шашки прямо под ноги подходивших разбойников, перехватывая узду мерина из всех сил. Удивлённые действиями жертвы, все трое татей посмотрели себе под ноги, надеясь увидеть брошенные кошельки с серебром. Один даже успел нагнуться, чтобы поднять непонятные свёртки, этих пары секунд хватило для взрыва обеих шашек. Мерин взвился на дыбы, буквально подбрасывая Владимира вверх, затем протащил на узде десяток метров, изорвав в кровь конские губы. Только у прибрежных кустов мастеру удалось остановить коня и осмотреться.

У одного из разбойников была оторвана рука, и кровь толчками выливалась из обрубка. Двое других лежали ничком, широко раскинув руки, всё ещё сжимавшие дубины. Проверять их самочувствие Володя не собирался, быстро вывел мерина на просёлок и поспешил в Сарапул, решив больше не рисковать с обедами. В город он добрался без приключений, сразу направился к дому Лушникова, где радушно был встречен знакомыми приказчиками. По записке хозяина ему не только выдали деньги, но и дали в сопровождение двух надёжных мужичков с дубинами. Потому обратный путь оказался быстрее и спокойнее. Трупов и каких-либо следов схватки на том самом месте не оказалось, как и слухов о том, что кого-то убили на берегу Камы. В любом случае, преодолев за день сто двадцать вёрст верхом, Вовка вечером пришёл домой к городовому и отдал ему двести рублей, потребовав моего немедленного освобождения.

За таких друзей, как Вова с Никитой, я на смерть пойду, не сомневаясь, что они поступят также, не приведи господь. Освобождали меня из «холодной» поздно вечером, в темноте, под холодным моросящим дождём. Встречали почти два десятка человек, кроме Володи, Палыча и Валентины, пришли мои ученики и ближайший сосед, Фрол Быков. Все быстрым шагом отправились к моему дому, накинув кожаные капюшоны на шапки, ни о каких зонтиках простым работягам речи пока не было. Возле дома ученики распрощались, а сосед предложил поужинать у них, у меня дома ничего же не было из готовой пищи.

— Поешь, батюшка, горяченького у нас, небось, измёрзся весь, — от такого приглашения я не смог отказаться.

Быстро поужинав горячим супом и поблагодарив соседей, мы втроём с друзьями уселись в моём домике. Затопив камин, я решил отметить своё освобождение, вытащив из чулана заначку — последнюю родную бутылку водки, полтора года ожидавшую своей участи. А в качестве закуски пошли покрасневшие за время моего отсутствия помидоры, теперь не было нужды их экономить. Осенний урожай позволял нам начать популяризацию картофеля и помидор, а также жареных семечек. С подсолнечным маслом мы решили не спешить, до увеличения урожая семечек раз в десять. Пока мелкими стопками уговорили бутылку, Вовка выложил свою комбинацию по моему выкупу. А последние его слова о получении денег от Лушникова заставили меня поперхнуться стопкой водки.

— Как, в качестве части приданого? Ты решил жениться на дочери Акинфия? Ради меня пошёл на это? Ты в курсе, что разводов в этом веке не предусмотрено?

— Ну, не век же мне бобылём жить, да и для наших целей личные средства нам не помешают, — начал оправдываться Вовка, — знаешь, сколько он приданого мне обещал? Пять тысяч ассигнациями, дом в Сарапуле, два парохода. И это всё, не считая нашего партнёрства в оружейном производстве. А дочь, у него, между прочим, вполне симпатичная девушка, мужик я или нет?

— Ладно, прости меня, — мне стало стыдно перед другом, отдавшим за моё освобождение свою холостяцкую свободу, — от Никиты о разрешении на ружейное производство ничего не слышно?

— Пока нет, — грустно ответил новоявленный жених, — но, Акинфий обещает к ледоставу встать на ноги и вплотную заняться делами нашего завода. Тогда мне можно будет отправиться в Петербург, с нашими мастерами, налаживать производство ружей там. Не получит Никита разрешения, будем считать поездку свадебным путешествием.

— Парни, возьмите меня в столицу, — неожиданно спросил Палыч, спокойно молчавший до сих пор, — чем чёрт не шутит, вдруг ваш Никита уже в постели Екатерины Великой ночует. В любом случае, за два года парень чего-то наверняка добился. Возьмите и меня, к примеру, навестить больного дядю в Санкт-Петербурге, единственного родственника. И, кстати, через неделю я венчаюсь с Марфой, вот так.

— Поздравляю, — расцвёл Володя, с радостью убедившийся, что он не одинок в своей женитьбе.

— Поздравляю, — я тоже улыбнулся, догадываясь, что решение о свадьбе Палыч принял только сейчас, чтобы поддержать Вовку. О том, что наш бывший егерь живёт со своей хозяйкой, он не говорил, да, для многих это особой тайной не являлось. В нашем мизерном посёлке трудно незаметно даже в бане помыться, все будут знать, кто и с кем мылся, как долго и что пили после бани.

— А если серьёзно, — продолжал Палыч, — а дивлюсь на ваше легкомыслие. Два месяца назад сожгли завод, украли мастеров и тебя, Володя, три дня назад по доносу посадили Андрюху. Вы, что думаете, это последние наши неприятности? Не о столицах надо думать, а о своей безопасности, с этим Епифаном надо решать, и меры против других конкурентов принимать.

— Что нам делать, в Оханск, что ли, ехать? — погрустнел Вовка, — что мы можем предъявить этому гаду?

— Дайте мне рублей сорок, я туда отправлюсь, — Палыч криво усмехнулся, — да не один, с парой приятелей. Пригляжусь к этому Пишке, осведомителей вокруг него заведу и своих ребят оставлю для пригляда. Коли зашёл об этом разговор, есть задумка наших людей по всем направлениям рассадить, от Сарапула до Перми. Ещё лучше, своих людей в Нижний Тагил и Ёбург отправить.

— Так в чём дело? — удивились мы с Вовой.

— В деньгах, ребята, в деньгах и людях. Чтобы нашего человека не перекупили, ему не меньше десяти рублей в месяц надо положить, да расходы на вербовку, на транспорт, на прочие мелочи. Дорого выйдет нам разведка, — Палыч выразительно посмотрел на Володю, — прибыли от ружейного производства нет, и ближайшие полгода не предвидится.

— Вова, — вмешался я в разговор, — он на твоё приданое намекает, когда его Акинфий Кузьмич обещает выдать?

— Половину после помолвки, остальную часть на свадьбе.

— Значит, назначай свадьбу как можно скорее, а Палыча спонсируй на первую шпионскую операцию, — я хлопнул ладошкой по коленке друга, — ты не против?

— Я, нет, конечно, только, — начал мямлить Вовка, он всегда так мнётся, когда что-либо придумает, с детства знаю, — только я хотел револьвер показать.