Сделай погромче

6. Никто не должен знать (Ты любишь это)

7. Под дулом пистолета (контраверза о самоубийстве)

8. Красота во взгляде смотрящего, и взгляд мой у тебя

9. Ни уйти ни убежать от моей любви

Девять

У меня было дурное предчувствие. Мы как раз высадили Ким у торгового центра. Я рылся в сумке Гретхен в поисках какой-нибудь жвачки или конфеты, когда наткнулся на эту ее чертову записку, вытащил и стал читать: …тони деган. тони деган. в следующий раз. в следующий раз, когда я останусь с тобой наедине, я позволю тебе это сделать, я позволю тебе сделать все, что ты захочешь, и Гретхен, мать ее, дернулась и стала орать. Радио в вонючем «эскорте» играло «Успокой меня», пока Гретхен тормозила у светофора, вырывала у меня записку из рук, колотила меня, продолжая при этом орать.

В этот момент у светофора остановилась машина с двумя гонщиками и стала дудеть «Дым над водой», песню самой чудовищной классической задротской группы всех времен Deep Purple, а затем, как обычно, они стали комментировать волосы Гретхен, что было заебись какой неудачной идеей.

— Отличная прическа, — засмеялся тот, что был за рулем, показывая Гретхен большие пальцы на обеих руках. У него были фантастические сросшиеся брови и куртка из вареной джинсы с обрезанными рукавами — типа крутой жилет, — только вот выглядела она не как крутой жилет, она была совершенно ублюдской.

— Ты это нарочно с собой сделала? — прокричал второй парень, разводя руки в притворном замешательстве. Он был повыше, в зеркальных очках от солнца и в бандане из американского флага. Комментарии этих двух уродов были типичными для юга Чикаго: совершенно очевидные и совершенно бессмысленные.

— Валите в свою хренову Калифорнию! — крикнул тот, что со сросшимися бровями, слегка поддавая газу.

— Парад уродов! — добавил второй, показывая на нас пальцем, как будто мы не понимали, над кем он издевается; как будто, показывая пальцем, он говорил: «Да-да, вы! Поясняю: я оскорбляю именно вас! И пусть я всего лишь сторож в музыкальной лавке, и пусть мне двадцать восемь и у меня незаконнорожденный ребенок и счета за белый «камаро», который я уже угробил, и пусть я бешеный придурок, спускающий все бабки на кокс, когда им удается разжиться, — опускать надо именно вас, потому что, по-моему, вы выглядите нелепо, и лучшее, что я могу сделать, чтобы вас оскорбить, — вот так наставить на вас палец, так что я его не уберу». И он так и держал свой палец, указывая на нас снова и снова, пока я не отвернулся и не посмотрел на Гретхен.

Издеваться над волосами Гретхен было заебись какой неудачной идеей, потому что у нее ушло четыре месяца на то, чтобы выкрасить их в розовый, так как купленная ею краска «маник-паник» не срабатывала, и она перепробовала все на свете — обесцвечивала, травила перекисью, мы даже были в торговом центре в часе езды от города, чтобы купить какой-то безумный промышленный осветлитель, но она его передержала, и несколько прядей выпало — и все-таки в конце концов, спустя несколько месяцев, у нее получилось, и теперь это был обалденный, яркий, космический розовый цвет.

Если вы хотите испытать это все на себе и если хотите знать, как правильно покрасить волосы, то вот вам, заморачивайтесь:

Во-первых, тут необходимы двое. Ни в коем случае не делайте этого в одиночку. Почему? Потому что это глупо и все вокруг будет загажено. Также вам понадобятся:

а. Тряпка или ненужное полотенце.

б. Полиэтиленовые пакеты.

в. Средство для снятия лака или очищающий гель для лица.

г. Вазелин или что-то типа — вот в чем секрет, блин!

д. Имеющаяся под рукой щетка или расческа.

Это довольно просто, если знаешь, как это делается:

1. Делайте это в местах, где пол кафельный, типа ванной или подвала, или гаража.

2. Снимите с себя всю приличную одежду, а лучше вообще всю.

3. Оберните шею полотенцем, чтобы это дерьмо не капало и не засирало все вокруг.

4. Намажьте вазелином участки кожи вокруг волосяного покрова, густо намажьте кончики ушей, шею сзади и особенно лоб, весь.

5. Если вы блондин, вам повезло. Если нет, вам придется сначала обесцветить волосы. Темные волосы никогда не приобретут тот самый ультра-цвет. Можете попробовать, конечно, и потратить время, но это не сработает. Гретхен все перепробовала — все на свете — «Кулэйд», пищевые красители — и ничего не получалось, потому что волосы были слишком темные. Как я сказал, мы купили этот промышленный осветлитель. Не оставляйте это дерьмо на волосах надолго, оно их убьет. Следуйте инструкциям, вымойте, высушите и так далее. Волосы должны быть почти белые. Теперь можете либо купить специальные перчатки, либо сделать их из полиэтиленовых пакетиков и резинок, все что угодно, только не глупите и не делайте этого голыми руками — Гретхен попробовала и ходила с розовыми руками недели три.

6. Выдавите шарик краски на волосы и расчешите. Вот где второй человек очень пригодится, иначе ваш затылок будет выглядеть дерьмово.

7. Когда вы распределили всю краску и волосы увлажнились, высушите их феном. Зачем? Хрен знает, так Ким сказала. Может, это доводит волосы до кондиции, что-нибудь такое. Подождите около часа.

8. Прополоскайте волосы, только делайте это под краном, а не душ блин принимайте. Если встанете под душ, краска стечет вам на лицо и изгадит вас пятнами, как последнего урода. На следующий день в школе или в торговом центре вы будете выглядеть как хренов позер. Прикройте лицо полотенцем и смойте это дерьмо. Не пользуйтесь шампунем, просто прополоскайте.

9. Используйте очищающий гель или средство для снятия лака, чтобы удалить пятна краски у корней волос. Скорей всего вам придется хорошенько потереть.

10. Теперь возьмите полароид, поскольку ваши волосы никогда не будут выглядеть так хорошо, как сразу после первого полоскания. Будьте готовы к тому, что подушкам и простыням пиздец, — у Гретхен они навсегда измазаны розовым.

11. И вообще, почему вы хотите покрасить волосы? Чтобы выглядеть панком? Вы что, не знаете, что все красят волосы, чтобы выглядеть панком? Да уж.

Ладно, возвращаемся к нашим уродам. Вот-вот должен был зажечься зеленый, и водитель «транс-эма» прокричал: «Придурки», и Гретхен прокричала в ответ: «Говнюки», и потом она это сделала: она выпрыгнула из машины и одним коротким движением переломила антенну «транс-эма» ровно пополам. Их громкий, тяжелый задротский рок мгновенно прекратился, исчезла Come Sail Away, радио смолкло. Оба придурка, один в черной футболке «Алабама», второй в своем жилете из вареной джинсы, выпрыгнули и стали натягивать такие черные кожаные перчатки для подъема штанги — с ума сойти, у них были эти черные кожаные перчатки без пальцев. Когда я увидел, как они натягивают перчатки, я подумал: Вот черт, и не знал, смеяться мне или начать уже блин беспокоиться. Но в этот момент зажегся зеленый, и коричневый фургон, мчащийся на приличной скорости, жестко впечатался «транс-эму» в зад. «Транс-эм», до этого стоявший, завертелся и завизжал, его красное пластиковое крыло смялось на хрен в гармошку, и машина отлетела в сторону.

Пока Гретхен запрыгивала обратно в худший на свете «форд-эскорт» и мы набирали скорость, в голове у меня вертелась только одна мысль — одна-единственная: В этом году. В этом году все на хрен изменится к худшему.

Десять

Мы жили тогда в южной части Чикаго. Обстановка там была не из приятных: кирпичные бунгало, выстроенные в ровную линию квартал за кварталом, с их маленькими опрятными лужайками скрывали то, что никогда не произносилось вслух. Но это сквозило всюду: в одинаковых почтовых ящиках и статуях девы Марии, в повторяющихся цветочных горшках, в белых детишках, играющих на своих лужайках, в их родителях, переговаривающихся через забор, в пенсионерах, сгребающих в кучу листья: те же лица и те же фамилии, улица за улицей, квартал за кварталом, дом за чертовым домом. Мне было ясно это безмолвное послание: Если ты не белый, то не смей, мать твою, пересекать Западную авеню. Не делай этого. Не появляйся в этом районе. Не нарушай границу, если не хочешь серьезно пострадать.

Мы жили в южной части, я — в Эвергрин-парк, а Гретхен в Гринвуде — два района, примыкающие друг к другу, но разделенные 103-й улицей, — в городе, всемирно известном своей расистской историей. Летом 1919 года здесь, на юге, вспыхнул мятеж, в результате которого тридцать восемь человек погибло, пятьсот пострадало и еще больше осталось без крова, и начался он из-за убийства черного подростка на 26-й улице. Может показаться, что это просто выбранный наугад исторический факт, только все не так, хотя я действительно готовил об этом доклад по истории. Потом была эта эксплуатация и дегуманизация грузчиков, несчастных черных юнцов, с которыми железнодорожный босс обошелся столь несправедливо, что перед смертью потребовал, чтобы его гроб залили бетоном, из страха, что его могила будет осквернена разъяренными рабочими из южных районов. Лет десять назад Гарольд Вашингтон, толковый черный политик, баллотировался и был избран в мэры, но лишь пройдя сквозь месяцы самых разнообразных проявлений расовой неприязни, включая тот эпизод, когда на фасаде католической церкви Святого Бена за день до его «тронной» речи появилась надпись «ниггер».

Районы, где жили мы с Гретхен, были вполне нормальными и довольно схожими. Дома здесь в основном маленькие, кирпичные бунгало в стиле, ставшем популярным на юге Чикаго в сороковые. Оба были населены в основном ирландскими католиками, в обоих проходил пресловутый парад Святого Патрика, на который собирались дебилы со всей округи, чтобы поглощать на улицах национальный напиток. Между 103-й и 111-й улицами в каждом квартале был свой ирландский паб. И в младшей школе, и в старшей я постоянно встречал ребят из обоих районов в футболках и куртках с надписями, гордо гласившими: «Ирландец из южного района».

Эвергрин-парк представлял собой пригород, с трех сторон граничащий с Чикаго, но не считающийся частью города, несмотря на то, что в обоих районах жили одни и те же люди, белый рабочий класс, ирландские католики — люди неплохие, но страдающие излишней терпимостью.

Дело в том, что в Эвергрин-парк не было черных и в Гринвуде не было, хотя он считался частью города. Видеть их там не хотели и к себе не пускали. Почему? Гринвуд населяли семьи белых чикагских пожарных и копов, у которых всю жизнь была репутация отъявленных расистов. Но не просто репутация; так оно и было на самом деле. И было это блин не в каком-нибудь 1919 году. И даже не в сороковых. Это был мать его 1990-ый. Я не знаю, как им это удавалось, честное слово, если не считать, конечно, запугивания и угроз применить силу. Может, этого было вполне достаточно.

Там жили эти копы-расисты и еще их дети, которые росли на расовых предрассудках и неудовлетворенности своих родителей — ниггеры то, ниггеры се — и бегали по округе, называя себя Белой Силой. Белая Сила? Да эти дети понятия не имели, что такое Белая Сила. По крайней мере, мне так кажется. По-моему, это были слова, которые эти идиоты ассоциировали с собственной злостью, с невежеством. Это как назвать себя панком — просто еще один ярлык, помогающий самоопределиться, придать всему иллюзию смысла. Но этих ребят терпели, и не просто терпели, а поощряли, смотрели на их поступки сквозь пальцы, полностью игнорировали, даже когда они укладывали в больницу какого-нибудь черного парня, пересекшего воображаемую расовую границу, пролегавшую вдоль Западной авеню. Среди них были крутые парни, парни, которым наскучило играть в футбол, или которые год или два занимались борьбой, до того как превратиться в наркотов и купить себе подержанный фургон или «нову», парни, отрастившие волосы на затылке, парни, одетые в куртки из вареной джинсы, борцовки «Найки» и все в таком роде.

Большинство из них слушало металл или хардкор — он вырывался из окон их тачек, когда они с ревом проносились мимо, «Убей себя!» — и все же они выглядели в точности так же, как остальные придурки. Парни из Белой Силы терпели других торчков и панков нашего района, если они были белыми, даже если те и выглядели как уроды, и никто из них ни разу не докопался до Гретхен или Ким и не высказался по поводу их одежды. Наверное, они считали панков вполне безобидными. Наши музыкальные вкусы кое-где пересекались, например, The Misfits и Samhain, а некоторые девчонки встречались и с панками, и с Белой Силой, в общем, у них не было проблем со мной, или Ким, или Гретхен. Но когда я видел Тони Дегана и его верзил-кроманьонцев, не знаю… Я сжимал в карманах кулаки с яростью персонажа какого-нибудь кунг-фуистского фильма, но ничего не говорил и в конце концов просто удалялся.

Иногда, разъезжая по окрестностям в вонючем «эскорте», мы видели, как копы из Эвергрин-парк останавливали черных и докапывались до них, обыскивали их тачки и их самих лишь за то, что они пересекли границу. И я не вру про всю эту хрень. Однажды мы с моим старшим братом Тимом пошли играть в баскетбол в Хэмлин-парк — на баскетбол мне глубоко было насрать, но мой старший брат Тим заставлял меня играть, потому что, как он говорил, я должен был как-то доказать, что не превращаюсь в девчонку, я думаю, это папа ему велел. Ну и когда мы с братом играли, к нам подошли два копа и сказали: «Вы тут не утащите сетки с корзин, как какие-нибудь ниггеры», и один из них постучал своей дубинкой по ладони, а другой кивнул, и они ушли. И, клянусь, эта история — чистая блин правда!

Вся эта расовая фигня очень волновала Гретхен, из-за всего этого панк-рока, который она слушала.

— Мир — расистский и шовинистский по своей природе, — говорила она. — Как так интересно получается, что в «Макдоналдсе» или другой какой херне работают только черные или латиносы? Ты когда-нибудь видел, чтоб белый в «Макдоналдсе» работал? Ну может быть. Может быть, на кассе, но уж точно не картошку жарит.

Она говорила это, кивая сама себе, и в такие моменты мне особенно хотелось ее поцеловать, из-за того, что она верила во что-то такое, о чем я никогда даже и не задумывался.

Одиннадцать

Опять-таки в школе.

Охуенные названия для ужастиков, существующих только на видео, в которые можно было бы включить как минимум две неполные постельные сцены, как в тех жутких копиях Хэллоуина и Пятницы, 13, из проката «Эвергрин-видео», в которых я могу сниматься как главный потрошитель, по возможности.

1. Ночь агонии, ночь боли

2. Очарованные злом

3. Как воскресшие рыдают

4. Рука повешенного

5. Убей с восторгом

6. Ночные соблазны

7. Игра в смертельное

8. Берегись кровавого дома

9. Смертельная инъекция

10. Вечеринка в палаточном лагере

11. Склеп заговорил

12. Брат Муни со своим самым зловещим рассуждением о чудовищной грамматике, которая пожирает блин твою душу по меньшей мере в течение часа каждый гребаный день без остановки, и это длится и длится и длится, пока твои глазные яблоки, мать их, не вытекут из черепа и их надо будет вытирать этими гребаными красными опилками, но даже после ты вынужден будешь это слушать, так что придется заткнуть уши карандашами, но я уверен, что и тогда вы найдете способ, да ведь, брат Муни? Вы, обязьяна.

Двенадцать

А вот еще одна кассета с коллекцией песен, отобранных для меня Гретхен. Она посвящена прошлому лету и названа «Лучшие дни», когда все, казалось, было прекрасно, и слушать ее — как возвращаться в прошлое, хоть это и было всего год назад, когда Гретхен только купила «эскорт», а я встречался с этой девчонкой Колин, встречался не в смысле ходил на свидания, а в смысле встречал ее за стойкой кафе «Чайниз Вок» в торговом центре и выяснил, как ее зовут, и она знала, кто я, и, ну, как я сказал, казалось, на этой кассете были тайные послания о том времени, когда все было хорошо.

Полицейские и воры / The Clash

Эту мы пели в один из вечеров тем летом на стоянке боулинг-клуба «Арена-Лейнз», после того как сперли по паре мокасин для боулинга.

Паника / The Smiths

О, эта точно была о нашей жизни тем летом, потому что это было, когда Гретхен только купила свой «эскорт», и хотя он и был подержанный, магнитола все еще работала, но по радио ничего хорошего не крутили, все время какое-то дерьмо, и в этой песне была такая строчка, где вокалист поет: «Повесь диджея, музыка, которая звучит, не говорит мне ничего о моей жизни», и когда я впервые это услышал, я подумал: Вот уж точно.

Ненавистный / The Clash

Еще одна песенка — эта, правда, напоминала мне о том случае, когда Гретхен решила, что будет прикольно быстро ехать за учебной машиной, — знаете, такие ребята, разъезжающие с огромным знаком на крыше, — и в общем Гретхен типа села одному такому на хвост и вертела руль, и безостановочно дудела на светофоpax, пока наконец инструктор не вышел из машины, и это оказалась такая безумная женщина с химической завивкой, которая завопила как хренова сирена, и Гретхен попыталась сдать назад, и въехала в припаркованную машину, и ей пришлось заплатить двести баксов за разбитую фару. И какая песня звучала, когда она сдавала назад? Ненавистный!

Шар и цепь / Social D.

Social D. была одна из тех групп Гретхен, которые мне действительно нравились, поскольку играли незамороченный рок-н-ролл. Когда вокалист пел «Я даже завел себе маленькую жену», я всегда думал о Колин, девчонке, которую я встречал за стойкой в кафе в торговом центре, поскольку, как мне представлялось, она тем летом была моей девушкой, и ростом она была где то метр сорок, совсем крошечная.

Ratt Fink / The Misfits

Ладно, я понятия не имел, о чем эта песня, но она напоминала мне о случае, когда Гретхен арестовали за воровство в универмаге, и когда ее заставили вытащить все из карманов, там оказалось штук десять упаковок мармеладных мишек, и она рассказывала потом, что когда они попытались выяснить, как ее зовут, она только повторяла «R-A-T-T-F-I-N-К», и что какая-то старушка заметила, как она рассовывает мармелад по карманам, и та же старушка стояла там, у кабинета охраны, наблюдая за тем, как Гретхен допрашивали или что там полагается. Это тоже была хорошая песня.

Я перевернул кассету и прочитал список песен, и внезапно мне стало грустно.

Я знаю, все кончено / The Smiths

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, дай мне, что я хочу / The Smiths

Небо знает, как я теперь несчастен / The Smiths

Прямо в ад / The Clash

Во сне / The Smiths

Во-первых, почти все они были песнями The Smiths, а во-вторых, это были медленные песни о смерти. Может быть, Гретхен пыталась сказать мне что-то типа: «Моя мама умерла, и мне асе еще грустно», или что-нибудь в этом роде, потому что вторая сторона называлась просто Кэрол — так звали ее маму — просто Кэрол. Я не знал, что сказать, поэтому я просто позвонил и сказал: «Спасибо», и она сказала: «Да не проблема», и не знаю почему, но все закончилось тем, что всю ночь я слушал вторую сторону, думая о том, как Гретхен лежит в своей комнате. И мне стало как-то легче, может, оттого что она записала эту кассету, как бы говоря, что ей тоже очень плохо. И мне стало намного-намного легче.

Тринадцать

Кроме того, я обычно вслух, реально громко, пел в церкви и чувствовал себя при этом просто отлично. Честно. Каждое воскресенье, чтобы сбежать из дома, я шел на мессу, даже если один. Я ходил в церковь Королевы Мучеников на 103-й улице, где когда-то учился в младшей школе, она была такая славная, внутри вся кукольно-голубая, с сияющими витражными окнами, со скамьями из светлого дерева и со всем этим блестящим алтарным золотом и славными деревянными распятиями, развешанными повсюду на стенах. Все в нашем районе ходили в церковь, даже если были людишками так себе. Мама ходила одна рано утром. Я же обычно ходил к одиннадцатичасовой мессе и садился где-нибудь сзади, со стариками, чьи белые волосы были, как клочья сахарной ваты, а неряшливая одежда пахла нафталином и теми шмотками, которые Гретхен покупала на благотворительных распродажах, — со стариками, которые, как и я, были там в одиночестве. Наверное, если ходишь в церковь довольно часто, ты просто идешь туда и говоришь что-то, и становишься на колени, и молишься, даже не думая, потому что именно так я и делал. В смысле, я всю жизнь ходил в католическую школу и никогда даже не задумывался над тем, чему меня учили, я просто вроде как делал, что должен был. Хуже того, я даже вроде как женщин в церкви рассматривал — знаете, высокие школьницы, сексапильные мамочки, и все такое. Какие только фантазии не посещали меня — ничего сатанинского, поймите меня правильно, но довольно-таки подробные Чаще всего я представлял, как будут выглядеть сексуальные девчонки, идя по проходу в свадебном платье, с убранными наверх волосами, с кроткими лицами под белыми вуалями, с нервными улыбками. Не знаю, почему я об этом фантазировал. Иногда я задумывался о том, что происходило между мамой и папой, и порой мне становилось так грустно от этого, что приходилось, извинившись, идти в туалет, чтобы только черт возьми не заплакать.

Но, как я сказал, больше всего мне нравилось петь. Серьезно, я шел туда и горланил псалмы, как полный урод, знаете, потому что я там был совершенно один и не беспокоился о том, что выгляжу, как придурок, и так славно было петь со всеми вместе — ну знаете, чувство общности — и, ну, все старики вокруг меня за это любили, и они кивали и улыбались, и я выкрикивал: «Господи помилуй» или «Аллилуйя», думая о том, что когда-нибудь одна из этих старушек будет давать интервью обо мне для какого-то документального фильма о рок-н-ролле, и в этом фильме она кивнет и, протерев очки, скажет: «Голос у этого мальчика был, как у святого. Как у святого», и ей придется отвернуться от камеры, чтобы не разрыдаться от умиления при мысли обо мне.

Однако поймите меня: однажды Гретхен и я сидели в машине, и она улыбалась, глядя, как я подпеваю песне The Descendents Норе, беззвучно, одними губами, и сказала: «А папа видел, как ты поешь в церкви», и я ответил: «Да ты что, я только рот открываю», и она возразила: «Да нет, он сказал, что ты реально пел», так что с тех самых пор я перестал петь в церкви и вернулся к своим мыслям о маме и папе.

Четырнадцать

Самым лучшим были ужины у Гретхен. Когда я был «приглашенным» гостем, а не просто отирал стены на кухне, здорово было сидеть с ними за столом и есть, как член семьи. С тех пор, как ее мама умерла несколько лет назад, в доме стало очень грустно, но все равно, наверное, лучше, чем у меня. Я старался быть предельно вежливым, потому что папа Гретхен всегда выглядел очень, очень измученным и очень несчастным, как будто готов был заплакать в любую минуту. Он вообще был грустным дядькой, с глазами, как сырые яйца, с узким лицом и темными чистыми волосами, но он всегда был очень добр ко мне. Гретхен обычно молчала. Она просто сидела, уставившись в тарелку и, ну знаете, передвигала в ней еду с места на место. Ее старшая сестра Джессика, чертова секс-бомба, совершенно меня игнорировала. Я пытался поддерживать беседу, рассказывая всем о том, как прошел день, но поскольку они не были моей семьей, они не очень-то интересовались. В нашей семье мы даже никогда толком не ужинали вместе. Как я говорил, папа особо не появлялся в последнее время, мама все время работала, мой старший брат Тим постоянно где-то качался, а моя младшая сестра Элис обычно разглядывала себя в зеркало. Так что, наверное, я заходил к Гретхен по первому свистку, чтобы почувствовать ту общность, которой, казалось, мне так отчаянно не хватает. Было приятно притворяться, что у тебя есть что-то вроде нормальной семьи.

Сегодняшняя еда у Гретхен выглядела странновато. В смысле плохо выглядела. Как мясо. Но, может, и не мясо. Что-то коричнево-черное на белой тарелке с чем-то зеленым по краям. По мне, вообще кухня целиком была старовата и обшарпана, как будто из семидесятых. Тусклый желтый верхний свет делал все серым, грустным, мрачным, даже хуже. Что бы ни лежало на тарелке, оно выглядело пресно и неаппетитно, как выцветшие синие обои в клеточку и коричневый кафель.

— Это искусственный стейк, — сказал мистер Д. — Мы сейчас пытаемся его продвигать. Он называется «Имитейсти». Попробуй.

Мистер Д. работал в рекламе или маркетинге, или что-то в этом роде — белый воротничок, как говорил папа, — и ежедневно он ездил в центр и обратно, чтобы каждый вечер ужинать со своими девочками.

— Я не голодна, — вздохнула Гретхен, скрестив руки на груди.

— Что думаешь, Брайан?

— Я думаю, это сенсация, мистер Д. Вообще-то я думаю, что вы сами сенсация.

Он кивнул и подмигнул мне.

— Ну, тогда что там по поводу отстранения от занятий, девушка? — спросил он. — Ты сделала какие-то выводы?

— Да ерунда, — сказала Гретхен. Она низко опустила голову и воткнула вилку в таинственный черный холмик, а затем медленно ее вытащила.

— Ерунда? Они сказали, еще раз — и им придется тебя выгнать, — пробормотал мистер Д., нервно моргая за стеклами очков. На нем все еще был голубой фартук в цветочек с надписью «Поцелуй повара». Он был маленького роста и выглядел неврастеником, его веки подергивались. Недавно он решил сбрить усы, которые носил четырнадцать лет. Лицо его без них выглядело голым, даже если вы никогда не видели его в усах. Вот уже два года он был вдовцом и сбрил усы, чтобы выглядеть моложе, привлекательнее, поскольку его жена, мама Гретхен, умерла от рака легких. У Гретхен была лучшая на свете мама. В смысле, она была такая милая, и с ней всегда было весело, она курила и играла с нами в видеоигры; не знаю, я рос, мечтая, чтобы моя мама была такой. Кухня пахла мамой Гретхен. Старые желтые обои таили в себе напоминание о ее «Вирджиния слимс» с ментолом, и я надеялся, что их никогда не переклеят.

— Я же сказала, это больше не повторится, пап, обещаю, — сказала Гретхен, взяла его за руку и в подтверждение пожала ее.

— Это она говорила в прошлый раз и в позапрошлый, — вступила Джессика. Джессика была известная шлюха, но супер, межгалактически сексуальна. Про нее говорили, что она заигрывает с парнями своих подруг, понимаете, о чем я. Я видел пару раз, как она это делает на вечеринках, которые она устраивала, когда мистер Д. уезжал по делам из города. На одной из таких вечеринок я подслушал, как она говорила другой девчонке: «Блин, он такой урод, даже не знает, как трахаться».

То есть, как я понял, Джессика точно знала, как трахаться, и с тех пор меня посещали очень подробные фантазии о том, как она, ну понимаете, обучает меня. К тому же она целовалась со всеми без разбору, и ей было все равно с кем спать, что меня и пленило. Ходили слухи, что она наградила гонореей Марка Эстевеса, который от этого чуть не умер. На самом деле получилось так, что Марк Эстевес встречался с Кэти Кэмден, и Джессика решила, что ей нравится Марк, и пообжималась с ним на какой-то вечеринке, а через несколько недель Марк подхватил мононуклеоз от девчонки по имени Триша и потерял чуть ли не десять килограммов, и даже лежал в больнице, так что все обвинили Джессику и стали называть ее проституткой и проблядью. Но это не имело никакого значения, потому что, как я сказал, Джессика была секси. Она была на год старше, маленького роста, как Гретхен, но худенькая. Она была секси, потому что была миниатюрная, с огромными зелеными глазами, горящими, как у кошки, и острым подбородком, как у сексуальной принцессы эльфов. Парни считали ее очень сексуальной. Мужчины считали ее очень сексуальной. Я считал ее безумно сексуальной. Я много мастурбировал, думая о ней. Она была одной из тех немногих девчонок в округе, которые просто давали, ну или так она говорила, а не заставляли тебя умолять об этом, а потом вели себя, как будто вы на них женились, или плакали. Ну или так говорили. Или так она говорила Гретхен. Еще она говорила, что любит секс и не стыдится этого. В другой раз она сказала Гретхен, что стала бы проституткой, если бы могла. Ходили слухи, что она каждый день на всякий случай бреет ноги. А еще у нее была тайна — или то, что она считала тайной, — она продавала травку своему боссу. С ним она тоже переспала. Дважды. Его звали Кэффи, он был женат и имел троих детей, красивых белокурых мальчиков, которые, как сказала Джессика, однажды станут ее добычей. Все это она рассказывала Гретхен. До недавнего времени Джесс была членом французского общества и футбольной команды поддержки, и потом внезапно бросила все, во что вписалась, и стала покупать траву у наших приятелей и продавать ее всем взрослым, которых знала. Худшим из всего этого было то, что она не хотела иметь со мной дела, как бы я ни старался, даже когда я был сантиметрах в тридцати за тем же столом. Я делал все, чтобы она заметила меня, и в конце концов сдался и решил, что, может, просто буду обожать ее издалека.