Помоги проекту - поделись книгой:
— Хорошо, — сказал Фальке. — Ещё девяносто семь поцелуев получишь позже. Расскажи мне всё, как было.
— Я работал на шихтовом дворе, возле копра. Машинист подал команду всем выйти. Я вышел. Потом из цеха выехал паровоз и вагон. За ними вышли вы и мастер Шварцбах. Вы приказали нам влезть в вагон. Я влез и увидел бомбу.
Фальке прищурил глаза. Сильные стёкла очков делали его взгляд сосредоточенным и цепким. Потом вдруг безразлично спросил:
— Когда ты вышел за ворота, краны в цехе ещё работали?
— Не знаю, я был за воротами.
— А если лучше подумать? — опять как бы нехотя спросил Фальке.
— Не знаю, я не видел.
Это кажущееся безразличие эсэсовца насторожило Шамрая. Интересно, в чём дело?
— Так, пойдём дальше. Расскажи мне точно, что ты увидел на платформе?
— Бомбу.
— Как она лежала?
— Поперёк и чуть наискось. Прикрыта обрезками листового железа, с одного бока, и обгорелой танковой гусеницей — с другого.
— Верно. У тебя хорошая память. А теперь скажи мне, что ты ещё увидел на платформе?
Вот, оказывается, где собака зарыта! Фальке недаром задавал свои глупые вопросы. Ему нужно было подойти к этому, самому главному.
— Обыкновенный железный лом.
— У тебя хорошая память, перечисли какой.
— После того как я увидел бомбу, трудно было заметить что-нибудь другое. Кажется, там лежал обгорелый корпус танкетки, остатки чугунной решётки, штампованные обрезки железа, разрезанные автогеном бочки,
— А ещё?
— Больше ничего.
— А если подумать?
Если подумать, то перед глазами сразу появляется круглая голова памятника с выпуклым огромным лбом. Ошибиться было невозможно. Только у одного человека на свете был такой лоб.
Отлитый из чугуна, он казался ещё выразительней. Ошибиться Шамрай не мог! Гитлеровцы где-то на Украине, или, может, в Белоруссии, или даже под Сталинградом сняли с постамента памятник Ленину и привезли сюда на переплавку.
Кто-то, видно, донёс об этом Фальке. Ясно, почему так беспокоится гестаповец!
Вот для чего весь этот допрос. Конечно, бомба, подкинутая в лом, не пугала Фальке. Бомба — мелочь, загадка с памятником страшит его куда больше.
Ну что ж, от Шамрая он не услышит ни одного слова.
Стёкла очков Фальке впились в лицо пленного, как острые когти хищной птицы. Что почувствовал гестаповец — волнение, смятение, страх?
— Там не было ничего достойного внимания. Я смотрел на бомбу.
— Ещё два поцелуя!
Снова свистнула плётка, но Шамрай уже не чувствовал боли.
— Ещё два! Скажи! Что ты видел в вагоне?
— Бомбу.
— Ещё два!
— Убейте меня, — сказал Шамрай, — но я не знаю, что ещё говорить.
Голос его прозвучал спокойно. Голос смертельно измученного, равнодушного ко всему человека. Он привык к мысли о смерти, страха она не вызывала.
— Можешь надеть пиджак.
Шамрай оделся, дрожащими пальцами поправил потемневший воротник старой гимнастёрки. Прикосновение к эмалевым кубикам всегда успокаивало его, но на этот раз не принесло облегчения.
— Я помогу тебе вспомнить, — проговорил Фальке. — Среди лома был кусок чугуна странной формы. Возможно, это обломок какой-то скульптуры, а мажет, другая бомба. Если вспомнишь, получишь дополнительный паёк — хлеб, сахар, мармелад. А не вспомнишь…
— Я спрошу у ребят…
— Не смей! Вспоминай сам. Если расскажешь кому-нибудь о нашей беседе — виселица. Ясно?
— Ясно.
— Пошёл прочь отсюда.
Шамрай ещё долго стоял в коридоре, будто приходил в себя после порки, — ждал, пока Фальке допросит второго пленного. Ударов хлыста не было слышно, лишь один раз донёсся сквозь дубовые, плотно прикрытые двери приглушённый дикий вопль.
Наконец пленный вышел. К бараку они вернулись без конвоя. В очереди за ужином Шамрай спросил:
— Чего от тебя хотели?
— Непонятно. Вроде кто-то прятался среди лома. Кто там может прятаться? А тебя о чём спрашивали?
— О том же самом, ты правда ничего не видел?
— Глупость мелешь! Кто там может спрятаться? Им уже чёрт знает что мерещится…
Значит, Ленина видел только он, Шамрай.
А может, ещё кто-нибудь? Немцы, наверное, тоже видели. Почему же они молчат?..
Четыре барака, где жили пленные, стояли на окраине Айсдорфа, возле металлургического завода. Совсем недалеко, под горой, — каменноугольные шахты. Пленных гоняют работать и на завод, и в шахты. Им разрешают даже иногда выходить в город. Правда, не всем, а только тем, кто проявляет рвение в работе и заслуживает похвалу коменданта. Убежать из лагеря не трудно. Охрана слабая, немногочисленная, и поэтому мысль Шамрая всё время возвращалась к мечте о побеге, о воле.
Но куда бежать?
Двое уже попробовали. В лесу их увидели дети и сразу сообщили в полицию. Ничего не скажешь, дисциплинированное растёт поколение. Спрятаться негде, леса причёсаны, вылизаны, как парки, всё видно из конца в конец.
Комендант отдал приказ повесить беглецов на плацу между бараками, другим для острастки, дабы не повадно было соблазняться свободой. Но страх смерти не может всё же пересилить стремление к воле.
Шамрай лежал на втором этаже деревянных нар. Под головой брезентовая подушка — мешочек, набитый опилками и старыми газетами. Когда повернёшь голову, они шуршат, как змеи. Свет горит в бараке скупо, немцы экономят электричество. С нар доносится усталое, частое, тяжёлое дыхание. Иногда кто-то испуганно вскрикивает во сне и тут же затихает. Все давно уснули, а от Шамрая сон отступился. Глаза сверлят и сверлят низкий, побелённый известью потолок барака. Рубцы от хлыста на плечах огнём горят, но этому уж ничем не поможешь. Надо терпеть.
Что же всё-таки случилось сегодня на заводе? Давай-ка разберёмся, проверим. Началось с того, что ты пошёл к копру, стал собирать куски разбитой танковой брони и увидел странное движение кранов. Что заметили машинисты, бомбу или Ленина? Когда всем было приказано выйти из цеха, крапы не остановились. Они двигались по своим рельсам, правда, без звонков, но Шамрай хорошо помнит — краны работали.
Что они делали — неизвестно. Может, один из них подложил на платформу бомбу?
Для чего? Чтобы отвлечь внимание от скульптуры? Навряд ли. Это же немцы. Потом кто-то вызвал Фальке.
Ну, хорошо, вспомним, что было дальше. Из цеха выехал паровозик с одним вагоном. Фальке приказал тебе встать у платформы. И ты совсем близёхонько от бомбы увидел знакомые очертания высокого лба и головы.
Вспомни, вспомни, точно всё вспомни.
Твой напарник взял бомбу, передал тебе. Холодное прикосновение ржавого металла твои руки чувствуют до сих пор. Потом ты пошёл, неся бомбу, как ребёнка, на руках, подальше от паровоза, а когда сил не стало и руки ослабли, ты чуть было не упал вместе с бомбой. Приехали сапёры. Дальше всё ясно, как на картине. Но одна деталь исчезла из памяти Шамрая: когда уехал паровоз с платформой? Почему машинист не дал свистка, трогая с места? Может, он свистел, а ты, неся бомбу, просто не услышал этого? Не до свистка было! Так может быть, а возможно, и не так.
Машиниста легко понять — ему хотелось очутиться подальше от взрыва, но почему он, отъехав на безопасную сотню метров, не остановился, а спрятался за воротами?
После того как вернулись в цех, гестаповец не отходил, пока разгружали платформу. И его можно было понять: там, где лежала одна бомба, могла притаиться и другая.
А куда делась скульптура Ленина?
Ты, Шамрай, не пропустил ни одного движения крановщиков, когда они вернулись на завод. Скульптуры Ленина тогда уже не было на платформе.
Где же она? Может, немцы-крановщики положили её на стальную наковальню, одного удара тяжёлой бабы достаточно, чтобы хрупкий чугун разлетелся в мелкие куски.
Нет, возле копра царила тишина. Когда падает баба, далеко слышно.
Где же Ленин?
Невозможно допустить, чтобы спрятали его немцы.
Не такие они люди! Ты помнишь площадь Айсдорфа, белые, похожие на большие грибы-шампиньоны головы наголо остриженных женщин, раскачивающиеся тела повешенных поляков и тут же весёлый смех и шутки толпы, лес рук, поднятых вверх, и резкие выкрики: «Хайль Гитлер!»
Может, тебе всё это показалось. Не было статуи Ленина. Могла же так- причудливо упасть тень…
Нет, это не игра воображения. И Фальке спрашивал о куске чугуна странной формы. Кто-то из негласных помощников гестаповца увидел статую Ленина, не узнал его, но на всякий случай сообщил.
А может, и узнал, только Фальке не хочет произносить имени Ленина, чтобы не разнёсся о нём слух по заводу, не дозналось в городе начальство… Тем более что памятник исчез.
Если немного домыслить и выдать желаемое за действительное, то события могли развиваться так: в минуту, когда ты, обливаясь холодным потом, нёс свою смертельную ношу, машинист потихоньку двинулся с места, заехал в цех, крановщики взяли скульптуру Ленина, спрятали, а паровозик снова вернулся к воротам.
Где спрятали?
Ну, в цехе немало закоулков. Не только статую Ленина, а целый вагон можно спрятать.
Всё это красиво и хорошо придумано, слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Не способны эти пузатые боши с вильгельмовскими усиками сделать что-нибудь подобное. Пойти на риск? Где уж им рисковать! Тот из них, кто увидел Ленина, конечно, тут же доложил бы:
«Я нашёл, герр Фальке, статую, которую наши доблестные войска сняли на Восточном фронте. Её нужно разбить и бросить в мартен в первую очередь. Вот она. Моя фамилия Майер, прошу отметить мою старательность и преданность фюреру! Хайль Гитлер!»
Вот оно как было бы! И нечего фантазировать и придумывать, что немцы способны на такие подвига.
А может, кто-нибудь из них коммунист? Ведь в цехе только пожилые рабочие. Молодёжь на фронте. Может…
Нет, ничего не может быть. Не видели мы что-то этих коммунистов ни на фронте, ни в лагерях, ни здесь, в Айсдорфе. А вот рубцы на спине от немецкой плётки, как растравленные ожоги, горят огнём. Боль утихнет только дня через два. Шамрай уже имеет горький опыт, научился…
А всё-таки, куда же делась статуя?
Громко, глубоко, словно одна могучая грудь, дышит, стонет во сне барак. Маленькие окошки, похожие на подозрительные глаза охранников, слабо обозначаются на тёмном фоне стен.
Светает. Солнце уже взошло над Сибирью, над тайгой и казахскими степями, перешло линию фронта под Сталинградом, прокатилось над залитой кровью Украиной и скоро освети проклятую Германию. Когда оно всходит, свежее, ласковое, всегда хочется спросить — что ты видело, солнце?
Молчит солнце, только улыбается Шамраю. Или, может, это только кажется ему? Но так хочется, чтобы тебе кто-то улыбался. Просто улыбался, и больше ничего не нужно…
Нет, неправда, ещё нужно знать, что делается там, на фронте.
Об этом пленные знают. На фронте тревожно.
Немцы под Сталинградом, наступают.
Пожалуй, ему нужно было бы просто бросить бомбу под ноги Фальке? Сам погиб бы, но на свете одним фашистом стало бы меньше. Может, так и требовалось бы поступить? Нет, именно теперь почему-то страшно не хотелось умирать. Появилась в жизни какая-то надежда, светлая звёздочка, а где она прячется, не угадаешь.
На ратуше часы ударили пять раз. Подъём! Внимательно, стараясь заметить малейшую перемену в словах, движениях, выражении лица, всматривался Шамрай в своих товарищей.
Нет, никто из них не знает о вчерашнем случае.
На заводе, несмотря на ранний час, Шамрай увидел Бертольда Фальке. Он стоял возле мартена, всех будто насквозь просвечивая сильными стёклами очков, следил за Якобом Шильдом, тот готовился загружать печь, из которой ночная смена успела выпустить сталь.
Пустая печь дышала белым огнём, как живое существо.
Фальке взял у сталевара синее стекло, загораживаясь от печного жара локтем, подошёл возможно ближе, заглянул в нутро печи. Стоял долго, так что пошёл пар от чёрного рукава.
Что он хотел там увидеть? Памятник?
Хищно сверкнув стёклами очков, гестаповец отошёл от мартена. А у Якоба Шильда почему-то вздрогнул, шевельнулся закрученный вверх вильгельмовский усик?
— Сегодня на шихтовый двор не пойдёшь, — сказал вдруг Шильд. — Ты у меня нынче за третьего подручного…
Шамрай с радостью взял в руки лопату.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
В цехе внешне ничего не изменилось, но от внимательного глаза Шамрая не скрылось ощущение какой-то тревоги. Появились незнакомые посторонние люди, которые неизвестно зачем прохаживались по цеху, бегло, но в то же время пристально оглядывая рабочих. Потом начальник цеха — главный сталевар приказал разобрать старые, десятилетней давности, завалы хлама около кирпичной стены. Бертольд Фальке часто наведывался к мартену и обязательно каждый раз заглядывал через заслонку в печь; посмотрит на ревущую пучину белого пламени и отойдёт.
Поделиться книгой: