Помоги проекту - поделись книгой:
— Ле-нин! — проговорил Шамрай. Это слово должно было прозвучать как раскат грома, столько усилий вложил Шамрай, чтобы вымолвить его, а на самом деле е запёкшихся губ сорвался лишь тихий шёпот.
Но и этого оказалось достаточно. Видно, до предела были напряжены нервы у тех, кто шёл с фонариком. Они остановились как вкопанные, свет сразу погас.
— Кто? — послышалось снизу.
«Это я, это я, спасите меня!» — хотел крикнуть Шамрай, но вч горле только клокотало хриплое дыхание.
— Кто там? — прозвучало угрожающе.
Снова вспыхнул фонарик и осветил беспомощно распростёртое тело Шамрая.
— Я его знаю, — послышался голос Якоба Шильда, — он переносил бомбу, это мой подручный.
— Его надо убить, он выдаст нас, — сказал чей-то молодой звучный голос.
— Убивать не надо, — чуть хрипловато проговорил кто-то третий. — Просто оставим здесь. Сам помрёт.
Шамрай хотел крикнуть: «Вы же люди, возьмите меня, спасите!» И не смог выговорить ни одного слова.
— Нет, мы его тут не оставим, — сказал Шильд.
— Он донесёт на нас!
— У него была возможность это сделать значительно раньше. Фальке допрашивал его сразу после меня.
— Ленин, — ещё раз прошептал Шамрай и потерял сознание.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Опомнился он на нарах в своём бараке. Через маленькое окно в дощатой стене светило солнце. Значит, он жив…
Все нары пустые, в бараке — ни души, только он один лежит на своей убогой, твёрдой, как камень, постели, и в сознании бьётся, ликует лишь одна мысль: он — живой и жизнь продолжается.
«Ленин», — Шамрай вздрогнул, произнеся мысленно это имя.
Ленин там, в шахте, хорошо спрятанный. Он в полной безопасности. Отлично.
Но кто принёс сюда Шамрая?
Якоб Шильд? Не может быть. Тогда кто же ещё? Почему траурная музыка звучит над бараком? Громкоговоритель висит на столбе около входа. Раньше из его раструба целыми днями напролёт летели бодрые военные марши. Почему же сегодня трагический Вагнер заменил бравого Хорста Весселя? Что же изменилось в мире?
И почему его, Романа Шамрая, просто не пристрелили, как делали раньше с десятками больных или обессиленных пленных?
В изголовье нар, возле брезентовой подушки, кружка воды и кусок клёклого и тяжёлого, как комок глины, хлеба. Нужно поесть, чтобы собраться с силами, нужно есть. Огромным усилием воли принудил себя разжевать и проглотить весь хлеб, запивая его водой. А из громкоговорителя всё летят и летят торжественно-скорбные аккорды. Под тоскливые, рвущие сердце рыдания оркестра Шамрай снова забылся или заснул и пришёл в себя только под вечер, когда в бараке уже было полно народу.
— Ну, будешь жить? — дёргая за плечо, спросил сосед.
— Буду, — ответил Шамрай. — Как я сюда попал?
— Один бог святой знает. Нашли возле ворот лагеря, десяти шагов не дошёл.
Да, значит, немцы принесли Шамрая и положили возле барака. Они могли оставить его в шахте. Никто никогда об этом и не узнал бы.
— Сколько дней меня не было?
— Двое суток. Немцы думали, что ты в шахте. Номерок остался.
— Почему такая печальная музыка? — спросил Шамрай, приподнявшись на локте.
— Эх, браток! — пленный улыбнулся не глазами, не губами, улыбка послышалась в голосе. — Объявлен трёхдневный траур. Прихлопнули их шестую армию под Сталинградом. Окружили наши и уничтожили.
— Правда? Не врут?
— Музыку слышишь? Какие тебе ещё доказательства?
Верно, лучших доказательств, пожалуй, не придумаешь. И может, то, что его не пристрелили, как собаку, а осторожно положили на нары, тоже зависит от Сталинграда?
— Есть хочу! — сказал Шамрай, спускаясь с нар на пол.
— До кухни дойдёшь? Или помочь?
— На первый раз помоги.
Жить хотелось исступлённо, страшно. Вспыхнула надежда, отчётливая, ясно видимая. Жить! Во что бы то ни стало.
Теперь обычно тихий барак гудел, как растревоженный улей. Слово «Сталинград» слышалось уже не потаённо, не глухо, слово звучало смело, гордо. Оно украшало каждый разговор, каждую фразу, как упругий звонкий мяч, перепрыгивало с нар на нары. Иногда тихо катилось по земле, чтобы потом вдруг взмыть ввысь, к потолку, победно прозвучать на весь барак.
Шамрай заснул с мыслями о Сталинграде, с ними и проснулся.
— Сегодня снова на завод пойдёшь, — сказал ему немец-надзиратель, когда Шамрай, пошатываясь, приблизился к его конторке. — В шахте не выдержишь.
С какого это времени немцы стали думать, выдержит или не выдержит пленный?
Пожалуй, со вчерашнего дня.
Отходя от конторки, Шамрай покачнулся и чуть было не упал.
— Можешь денёк отлежаться, — милостиво разрешил надзиратель.
Чудо из чудес! Виданное ли это дело — подарить пленному целый день покоя?! Роман валялся на нарах, а над лагерем всё так же скорбно пели скрипки и виолончели, вздыхал, рыдая, орган.
Шёл третий день государственного траура. Видно, немало полегло немцев под Сталинградом. А в ушах Шамрая траурная музыка звучала весело, победно. Какой бы страшной ни была жизнь, она прекрасна, а победа близка.
На другой день лейтенант пришёл на завод, надеясь, что Шильд заговорит с ним. Но сталевар ничего не сказал, только кивнул головой — становись, мол, на своё место.
В бурном потоке сталинградских новостей легенда о Ленине несколько отодвинулась, потеснилась, но не исчезла. Это было уже весной, в апреле, когда тёплый ветер с Атлантики бесился и прыгал между бараками, как щенок. Солнце вставало из-за дальних, ещё заснеженных, тихих после боёв Сталинградских степей. Они лежали невыразимо далеко, за три тысячи километров, а ощущались, так, будто были совсем близко, рядом. Шамраю казалось, что даже весенний воздух напоен радостью победы на Волге.
В Айсдорфе наливались почки на каштанах, апрель в этих местах очень тёплый. И именно в такой чудесный день, когда солнце, уже по-весеннему горячее, легко пробивается даже сквозь закопчённые, почерневшие от дыма стёкла в крыше мартеновского цеха, Шильд не пришёл на работу.
— Где он? — спросил начальник цеха.
Фальке что-то тихо ответил ему на ухо — главный сталевар побледнел.
— Не может быть, — потерянно пролепетал он.
— В наше время всё может быть, — наставительно ответил Фальке.
— Что же делать?
— Ищите замену.
— Пленного можно поставить за сталевара? — Немец смотрел на Шамрая..
— Нет, — категорически запретил Фальке.
Вместо Шильда прислали подручного с другого мартена. Теперь работа пошла медленнее. Неопытный не-мец, совсем недавно мобилизованный на завод, боялся сделать лишнее движение. И само собой получилось, что сталь начал варить Шамрай. Так часто случается в жизни: более опытный помимо его воли становится старшим.
Фальке долго смотрел на работу возле печи, недовольно блеснул очками и пошёл в лабораторию.
— Анализы со второго мартена проверяйте особенно внимательно, — приказал он круглолицым, голубоглазым, чистокровным арийским лаборанткам, которые смотрели на него с нескрываемым немым обожанием. — Там работает неопытный сталевар, — проговорил он и тотчас рядом с молодым немцем представил себе Шамрая, его ловкие умелые движения, уверенную осанку настоящего мастера.
«Эти чёртовы сталевары всегда могут снюхаться, — думал Фальке. — Опасное племя». Мысли его возвратились к Шильду. В городе появились листовки: лаконичное сообщение об отступлении на Восточном фронте и числе погибших под Сталинградом. Триста тысяч. У Фальке даже в глазах потемнело, когда он увидел эту цифру. Нужно было немедленно действовать.
Шильд давно вызывал подозрение у Фальке. До тридцать третьего года был активным профсоюзником, теперь присмирел. Не имея никаких других доказательств, но надеясь их найти, потянув за какую-нибудь ниточку, гестаповец арестовал сталевара.
А вечером того же дня, после смены, Шамрай вышел из цеха. Солнце уже село, и тени невысоких, дубовыми лесами покрытых гор распростёрлись над Айсдорфом. До ворот завода пленные шли свободно, конвой — двое ландштурмистов, ветеранов ещё первой войны, которые недавно заменили солдат с автоматами, встречал их на шоссе. Тогда пленные выстраивались, делали перекличку и медленно шагали на окраину города в свои бараки. Когда на «Штальверке» заканчивалась смена, поток рабочих двигался к воротам, и узнать человека в этой тесной толпе молчаливых, уставших и очень похожих друг на друга этой своей усталостью людей было почти невозможно. Рядом с Шамраем, плечо в плечо шёл человек, в тёмной рабочей куртке. Осторожно дёрнул Шамрая за рукав.
— Не спеши, — тихо сказал он.
Немец. Что ему надо?
Роман медленно брёл к воротам. Немец отстал на пол-шага и теперь шёл следом, за спиной Шамрая.
— Тебе нужно немедленно бежать, — проговорил он. Где слышал Шамрай этот голос? Ещё молодой и сильный, только на этот раз чуть-чуть хрипловатый. Ну, конечно, в шахте! Тогда этот голос предлагал просто-напросто убить Шамрая. Чего же хочет теперь этот человек? Может, обыкновенная провокация? А если и здесь действует рука гестаповца Фальке?
— Чего ради я должен бежать?
— Шильд арестован. Возможно, завтра Фальке арестует и тебя.
— За что?
— Ты сам знаешь за что.
Да, Шамрай знал. Фальке много бы дал, чтобы узнать, где спрятана скульптура Ленина.
И всё-таки как поверить этому немцу? Не обман ли?
— Всем, кто знает, где он, — немец не назвал имени, но Шамрай догадался, о ком шла речь, — нужно исчезнуть. Понимаешь? Если тебя арестуют в другом месте, никому не придёт в голову спрашивать о Ленине. — Немец произнёс это имя так тихо, что Шамрай скорее угадал, чем расслышал его.
— Куда же ты предлагаешь мне бежать? — всё ещё не решаясь поверить, спросил Шамрай. — Я и пяти километров не пройду, поймают и доставят в комендатуру.
— Мы об этом подумали, — проговорил человек. — Сейчас ты выйдешь за ворота, станешь в свою колонну, отбудешь перекличку. Пройдёшь метров пятьсот и отстанешь. Это наверняка удастся.
— Допустим, — согласился Шамрай.
— Конечно, — немец говорил тихо и медленно, давая Шамраю возможность понять и хорошо запомнить смысл его слов. — В первом переулке, справа от завода, будет стоять машина, газогенераторный «оппель-блитц». Задняя стенка кузова будет открыта. С правой стороны лесенка — три ступеньки, залезешь в кузов, спрячешься за мешками и постучишь в кабину дважды по три удара.
«Пунктуальный народ немцы», — недоверчиво подумал Шамрай. И спросил:
— Куда же меня повезут?
— Как можно дальше от Айсдорфа… И от Ленина, понимаешь?
— А за Шильда ты не боишься? Он не выдаст?
— Нет, за Шильда я не боюсь, — глухо ответил рабочий. — А вот за тебя не поручусь… Когда развалится этот гитлеровский зверинец, мы поставим памятник на площади нашего города.
— Ты надеешься дожить до того дня?
— Да, мне бы хотелось. Может, и ты доживёшь, но для этого нужно исчезнуть. Ты всё понял?
— Всё. Передай товарищам — не подведу.
— Пожалуй, хорошо, что мы не оставили тебя в шахте. Глюк ауф! — по-шахтерски попрощался парень.
— Глюк ауф! — в тон ему ответил Шамрай. И хотел ещё что-то спросить, снова почувствовать его надёжное плечо рядом со своим. Но человек отстал и сразу исчез в толпе.
Всё произошло так, как и сказал этот немецкий шахтёр. После переклички конвоиры не встали, как всегда: один — в голове, другой — в хвосте колонны, а оба пошли впереди, не очень заботясь о том, убежит кто-нибудь из пленных или нет.
«Неужели договорились и с ними? — подумал Шамрай. — Похоже…»
Еле-еле плетясь, он вскоре оказался в последних рядах колонны, наклонился завязать верёвку на разорванном ботинке и незаметно отстал, растворился в сумерках апрельского вечера, будто нырнул в глубокую воду. Затемнение Айсдорф соблюдал ревниво, и темнота, как чашу, до краёв наполнила межгорье, где притулился городок.
Шамрай нашёл первый переулок справа и в темноте чуть не ударился головой о кузов грузовика. Задняя спинка была открыта, с правого бока лесенка в три ступеньки.
Чтобы убедиться, что ошибки нет, стукнул косточкой согнутого указательного пальца по кузову дважды по три раза. Где-то в кабине стук отозвался. Тогда, уже не раздумывая, полез на мешки, спрятался за ними, стукнул в железо кабины.
Кто-то вышел, закрыл заднюю стенку, убрал лесенку. Машина двинулась.
Они ехали долго, может с час, сначала по хорошей, потом по неровной, с выбоинами, дороге. Наконец остановились.
— Выходи, — сказал кто-то. Мужчина, женщина — не понять. Голос низкий, старческий.
Шамрай медленно слез на землю, чистый полевой воздух целебным потоком хлынул в его лёгкие. Где-то забрехали собаки. «Село», — подумал Шамрай.
— Иди сюда, — проговорил тот же голос. Твёрдая от мозолей ладонь взяла его за руку и повела.
Поделиться книгой: