Таможенный досмотр

— Подождите, — прежде чем санитары унесли Горбачева, Ант тщательно выполнил не очень приятную, но необходимую процедуру: еще раз обыскал карманы брюк и пиджака. Но, кроме того, что ожидалось — носового платка и двух ключей на брелоке, — там больше ничего не нашлось.

Естественно, мы должны были тут же сообщить обо всем происшедшем Сторожеву. Наверняка, впрочем, Валентиныч уже знал обо всем, что случилось на перекрестке в ста с небольшим метрах от входа в управление. Звонок дежурного в нашу комнату был только потому, что Горбачев вышел от Пааво. Сразу же после звонка к нам дежурный обязан был поставить в известность о случившемся начальника отдела. Поэтому, дав указание начальнику оперативной группы младшему лейтенанту Лёне Ковальчуку составить подробный и тщательный отчет, я посмотрел на Пааво. Ант, естественно, понял, что значит этот мой взгляд, и мы двинулись в управление.

Когда мы вошли в кабинет, Сторожев сидел за столом. По своей привычке — а вовсе не потому, что его, скажем, что-то волновало, — он постукивал по накрывавшему стол стеклу кончиком карандаша. Кивнул, садитесь. Выслушал подробный доклад — сначала Пааво. Ант отлично знал характер шефа, поэтому сейчас, подробно и даже несколько нудно стал рассказывать все от начала до конца. Сначала о том, как Галя передала ему явщика, потом о том, как этот явщик выглядел в первые минуты и как сначала реагировал на первые вопросы; затем — как стал реагировать уже в ходе допроса. Сторожев выслушал доклад Анта, задал несколько обычных вопросов и повернулся ко мне. Я стал рассказывать все остальное. Я старался говорить без особых эмоций, подробно перечисляя все, что произошло, включая звонок снизу, то, как мы бежали к перекрестку, каким мне показалось положение тела, как шел опрос свидетелей, свои впечатления об этих свидетелях; потом о наших попытках определить сторону, откуда был произведен выстрел, и, наконец, впечатления от опроса участников опергруппы. Пааво положил на стол папку с протоколом допроса и сданные явщиком восемьдесят долларов, я — все, что нашлось в карманах Горбачева: паспорт, записную книжку, портмоне с деньгами, авторучку, брелок с ключами и носовой платок.

Выслушав нас, Сторожев бегло просмотрел протокол, паспорт. Полистал записную книжку. Как будто бы нашел что-то, вгляделся. Нет, отложил. Вздохнул.

— Вот что, Володя. Ты… ознакомился с бумагами, которые я тебе оставил утром?

С бумагами, которые шеф оставил мне утром. Сводка “14-В”. Возможный провоз магнитного контейнера. “Норденшельд”. Конечно, я с этими бумагами ознакомился. Судя по всему, этот вопрос означает — я все-таки должен буду заняться предполагаемой контрабандой.

— Сергей Валентинович, конечно. Я знал об этой сводке и раньше. Но сейчас еще раз, про себя, проработал.

— Очень хорошо. В таком случае у меня к тебе такая просьба — прорабатывай дальше. Так, чтобы к утру… да, к утру ты как можно больше знал о “Трансбалтик шип лайн”, “Норденшельде” и всем, что с ними связано.

— Понял, Сергей Валентинович.

— И ты, Ант, тоже полистай, посмотри. Ну там какие на этой линии рейсы, заходы. Как суда встают к стенке, каким бортом и на какой причал. Ясно?

— Ясно, Сергей Валентинович. А как же наш законный, Горбачев?

— Ваш законный Горбачев свалился, знаете, как куль на голову. — Сторожев снова, но теперь уже с досадой, полистал записную книжку. — Упустили?

Мы с Антом решили промолчать.

— Упустили. И не нужно этих взглядов и обиженного вида.

— Сергей Валентиныч, — начал Ант, — но ведь он… Он же ничего, ни с какого бока.

— Ни с какого бока. В любом случае вы должны были что-то увидеть. А если не увидеть, на худой конец хотя бы прочувствовать. Ладно. Допускаю, что оба вы здесь… ну, будем считать, как бы ни при чем. Вы понимаете — как бы. Все это. — Сторожев, будто решил составить какую-то сложную конструкцию, положил на папку с протоколом паспорт и записную книжку. Подумав, добавил туда же портмоне, авторучку, брелок с ключами и носовой платок. — Все это я пока оставляю себе. Вас же прошу заняться тем, о чем я уже говорил. И завтра утром, в девять, быть у меня. Вы все поняли?

— Так точно, Сергей Валентинович. — Не сговариваясь, мы встали и пошли к себе в четырнадцатую.

На следующий день ровно в девять утра мы с Антом вошли в кабинет Сторожева. Я наверняка знал, что предыдущие сутки не только для меня, но и для Анта не прошли даром. Впрочем, не знаю уж, как Ант, но я, хотя мне и казалось, что все это мной давно изучено, тщательно проработал все, что касалось или могло касаться “Трансбалтик шип лайн”, “Лисичанска” и особенно “Норденшельда”. Работа была скучной и необходимой, но увы, еще и еще скучней она показалась мне оттого, что, собственно, и изучать-то тут было вроде нечего. Еще раз переписать фамилии капитанов, старпомов и остальных помощников. Снова просмотреть типовую схему “Норденшельда”. Еще раз подчеркнуть, что в районе тридцать шестого—тридцать седьмого шпангоутов на уровне ватерлинии расположена бельевая. Отметить, что ее иллюминатор при стандартном положении на стоянке обращен в сторону “от причала” и находится примерно в пятидесяти—шестидесяти сантиметрах над водой. Так что, если, допустим, магнитный контейнер на днище будет снабжен магнитными ножками со взрывным срезающим устройством и дистанционным управлением среза, то всплывет этот контейнер после отделения от днища как раз около иллюминатора этой бельевой. А значит, доставать такой всплывший контейнер — скажем, каким-нибудь нехитрым устройством вроде багра — удобней всего будет именно из этого помещения. Проникнуть же в такую бельевую во время стоянки для любого пассажира “Норденшельда” будет довольно просто. Тщательно изучил я и все остальное — естественно, в той мере, в какой мог изучить. Пассажиров-круизников на судах типа “Норденшельда” обычно бывает от ста пятидесяти до двухсот. Состав, как правило, — люди выше среднего достатка. Бизнесмены, технические специалисты, работники прессы, большинство, как принято в таких случаях, идут в круиз с женами и детьми.

Прикидывая про себя все это, я следил, как Сторожев не торопясь раскладывает на столе атрибуты вчерашнего происшествия: паспорт Горбачева, записную книжку, портмоне. Но теперь ко всему этому добавилось нечто новое, и это новое — по крайней мере по тому, что я знал, — не имело к Горбачеву никакого отношения. Во-первых, несколько стодолларовых банкнотов, как мне показалось, совершенно новых, будто только что отпечатанных. Горбачев вчера тоже сдавал доллары, но их было всего восемьдесят и — я хорошо помнил — в десятидолларовых купюрах. Но, главное, на краю стола Сторожева лежал сейчас небольшой плоский металлический бачок. Бачок был прямоугольным, примерно сорок на семьдесят сантиметров. Кажется, это и есть магнитный контейнер. Кроме того, тут же, рядом, лежали заполненные бланки баллистической и медицинской экспертиз и большая пачка фотографий, изображающих мертвого Горбачева.

— Ну, что. — Сторожев взял записную книжку и паспорт. — Подключил я вчера к этому делу изрядное количество людей. Изрядное. И все без толку. Просто без толку, ребята, и насчет вашей вины беру все свои слова назад. — Шеф раскрыл и снова закрыл паспорт. — Горбачев Виктор Владимирович. Зав продуктовым складом восемнадцатой продбазы. Продбаза эта занимается снабжением школ, техникумов и вузов. Ни в чем особенном, кроме мелкой спекуляции, этот Горбачев не был замечен. И то умозрительно. Умозрительно, понимаете? Без всяких доказательств. Ну вполне могло быть, что он, как говорят, фарцевал. Баловался валютой. Но доказательств об этом ни у кого не было, весь криминал на себя он фактически выложил сам, вот в этом допросе. — Сторожев потрогал папку. — Тебе, Ант. Что же его побудило это сделать? А? Вы оба не можете мне объяснить? Ант? Володя?

— Сергей Валентиныч, я сделал все, что мог. — Ант пожал плечами. — Вы спросите что-нибудь полегче. Ну… в таких случаях обычная причина — трусость.

— Трусость?

— А что, разве так не бывает? — Ант прищурился. — Бухнуло в голову? Просто испугался человек? Можно допустить — почудилось, что следят. Как говорят фарцовщики, секут. Ну и во избежание, так сказать, он из двух зол выбрал меньшее.

— Все это верно. Но ощущение. Понимаешь, Ант, ощущение! Сам-то он что говорил? То же, что в протоколе?

— Да. Надоело. Устал.

— Устал. А ведь, судя по собранным сведениям, этот Горбачев жил припеваючи. Был завсегдатаем лучших ресторанов города. Не ощущал никакого недостатка в деньгах.

— Но ведь так же и должно быть, Сергей Валентиныч, — в сердцах сказал Пааво.

— Может быть, может быть. Но, кроме того, были тщательно опрошены все его родственники. У Горбачева здесь, в Таллине, живут мать, отец и старший брат. Потом опросили друзей, приятелей, просто знакомых. Их у Горбачева, кстати, набралось довольно много. Конечно, мы понимаем — личная жизнь человека часто бывает за семью печатями. Но все-таки, если никто, абсолютно никто, при первых опросах не мог сказать, что Горбачев был чем-то озабочен, обеспокоен и так далее, это о чем-то говорит. Он как будто бы был абсолютно доволен жизнью.

— Ну, это еще не повод, — заметил Ант. — Опросы, сами знаете, Сергей Валентиныч, вещь ненадежная.

— Поэтому мне так и важно… ощущение. Ощущение, Ант.

— Ощущение одно, Сергей Валентиныч. Испуг.

— А у тебя, Володя?

Я подумал. Пожалуй, Ант прав.

— То же самое. Мне показалось — просто испугался парень.

— Испугался… Испугался. А чего?

— Наказания, естественно.

— А может быть, не наказания? — Сторожев помедлил. — Ладно, хорошо. — Он протянул нам бумажки с заключениями и фотографии. — Вот, посмотрите, баллистическая и трассологическая экспертизы, медицинское заключение, результаты вскрытия… ну и фото. Хотя вы сами все видели.

Мы с Антом старательно просмотрели заключения и фото. Ничего нового для нас в них не было. И все-таки мне сейчас хотелось хоть что-то выцарапать из этих заключений. Я вгляделся. “Бригада патологоанатомов… в составе… установила… Пробита правая височная кость… с одновременным поражением… Смерть… наступила мгновенно”.

— Судя по всему, стрелял специалист. — Сторожев взял одну из фотографий. — Как в десятку. Специалист, который умело использовал обстановку, приготовившись к стрельбе заранее и применив глушитель и оптический прицел. Дополнительные данные в пользу этого заключения: ни в одном из домов, откуда мог быть произведен выстрел, не обнаружено никаких следов стрелявшего. Не найдено ни одного свидетеля, который мог бы хоть что-то сказать. Скажем хотя бы, кто видел что-то подозрительное. Или кого-то. Будто не человек стрелял, а тень. Выстрелила эта тень бесшумно — и нет ничего.

— Сергей Валентинович, это, кстати, вполне возможно, — сказал Ант. — Просто для такого выстреле надо было знать, что Горбачев придет к нам с утра. У того, кто стрелял, наверняка была облюбованная заранее точка. Бесшумно выстрелить, насадив глушитель, и попасть с первого выстрела в висок для классного стрелка да еще с оптическим прицелом, задача нетрудная. А скрыться… Скрыться в такой ситуации, пока разберутся, что к чему, еще проще. Спрятал оружие, скажем, в портфель или в сумку, вышел на улицу. И привет.

— Хорошо излагаешь. Не спорю. Но спрашивается: зачем было такому человеку убивать, в общем, мелкого спекулянта, шестерку? Володя, вопрос и к тебе.

— Ну, думаю… — Честно говоря, я и сам сейчас не понимал зачем. Помедлив, решил отделаться общей фразой: — Думаю, кому-то он мог очень помешать, этот Горбачев.

— Понимаешь. Все правильно, правильно. Только вот кому и чем? — Сторожев взял записную книжку. — Может быть, что-то есть в этой книжке?

— Наверняка, — сказал Ант. Ясно было, что шеф уже давал эту книжку “на обработку”.

— Я показывал эту книжку в НТО.

— Кому интересно? — спросил Ант.

— Уфимцеву. Знаете такого?

— О, — Ант покачал головой, — Эдик Уфимцев — это марка. Возможно ли вообще в этом мире не знать Уфимцева.

— Ну, ну, — сказал Сторожев. — Рад, что цените.

Эдик Уфимцев, или, если уж по всем правилам, Эдуард Андреевич Уфимцев, номинально занимал в нашем управлении должность заместителя начальника научно-технического отдела. Кроме того, он возглавлял лабораторию по валюте и ценностям. Но, если говорить честно, для меня, да и для всех Эдик Уфимцев был чем-то гораздо большим. Хоть он и кончил исторический факультет, но, скажем, все, что касалось алмазов и бриллиантов, знал на уровне хорошего ученого-петрографа. Фанатик? Нет, пожалуй, не то слово. Эдик был в какой-то степени энциклопедией, человеком, который знает все или почти все о мире фарцовщиков, спекулянтов валютой и драгоценными камнями, где бы они ни жили — в Москве, Ленинграде, Таллине или, допустим, каком-то еще городе. Скажем так, Эдик был в какой-то степени человеком увлеченным. Если тебе нужно было срочно узнать хоть что-то о законах, обычаях, порядке совершения сделок или еще о чем-то, что происходит в мире, как он выражался, “крупной фарцы”, Эдик мог в любой момент, поймав тебя за пуговицу, подробно и точно, не заглядывая ни в какие справочники, изложить тебе все, что требовалось.

Если Сторожев отдавал записную книжку Горбачева на исследование Уфимцеву — значит, шеф считает, что убийство явщика каким-то образом может быть связано со сводкой “14-В” и вернее всего какой-то контрабандой.

— И что Уфимцев, Сергей Валентинович? Если не секрет?

— Об этом ты, Володя, вместе с Антом спросишь у него сам. Через полчаса.

— Что, он теперь будет работать на нас? — поинтересовался Пааво.

— Ну… в какой-то степени. Собственно, вся эта история с Горбачевым — дополнение.

Ант незаметно составил вместе два больших пальца. Я отлично понял, что значит этот его жест. Если история с Горбачевым — дополнение, то что же тогда основное?

— Знаете такой теплоход — “Норденшельд”?

Мы с Антом промолчали. Каждый из нас, кажется, не хотел первым отвечать на этот вопрос. Знали ли мы “Норденшельд”. Кажется, мы теперь знали все о “Норденшельде”.

— Так знаете или нет?

Ант покосился на меня.

— Да, Сергей Валентиныч, — сказал я. — “Норденшельд” — круизный теплоход компании “Трансбалтик шип лайн”. Заходы в Таллин, Ленинград, снова в Таллин и дальше в Европу и Америку. С интервалами в полтора месяца. Стоянка у нас три дня.

— Все верно. Так вот, две недели тому назад наша служба радиоперехвата засекла шифровку. Если вы помните. Шифровка… довольно милая. Она предупреждала кого-то здесь, что в ближайший заход на “Норденшельде” прибудет контейнер. Нелегально, конечно. Магнитный контейнер, который будет закреплен на днище в районе примерно тридцать шестого—тридцать седьмого шпангоутов. Помнишь эту шифровку, Володя?

— Отлично помню, — сказал я. — Сводка “14-В”, я хорошо помню в ней каждое слово.

— Все это подтвердилось. Мы обнаружили контейнер. Было это десять дней назад. Снимали ночью, перед швартовкой. Работали лучшие аквалангисты, обработали без шума, сфотографировали и тут же поставили на место. В контейнере оказалась крупная сумма иностранной валюты. Естественно, за “Норденшельдом” установили наблюдение. Засаду по всем правилам. Но, хотя все было организовано чисто, никто за контейнером не явился. Ни в первый раз, у нас, ни в Ленинграде, ни во второй раз у нас. “Норденшельд” сегодня ушел из Таллина в дальнейший круиз. А контейнер так и остался без хозяина. Бери полмиллиона — не хочу.

— Контейнер, естественно, сняли? — спросил Пааво.

— Да, конечно. Вся сумма оприходована и пока, до сдачи в Госбанк, хранится в портовой таможне. А сам контейнер — вот он. Можете полюбоваться.

Я подтянул к себе контейнер. Да. Найти такую маленькую заплатку на необъятном днище океанского лайнера даже для опытного аквалангиста задача почти непосильная. С одной стороны контейнера — четыре небольших выступа-ножки.

— Кажется, с дистанционным управлением, Сергей Валентинович? — спросил я.

— Да. Вот приемное устройство. Четыре магнитных держателя с капсулами. При подаче импульса магниты срезаются ударной волной направленного действия. Взрыв тихий. Под водой практически бесшумный. Да и не взрыв, мини-взрыв, заряд-то крохотный. Стоит, сидя в каюте, подать импульс — и контейнер всплывает рядом с бортом, в районе тридцать седьмого шпангоута.

— Чисто, — заметил Ант.

— Но он не всплыл. Да и вообще даже попыток явиться за этим контейнером не было. Хотя засада, как я уже говорил, была организована по всем правилам.

— Ну, почему за контейнером никто не пришел, можно объяснить, — сказал Ант. — У хозяина вполне могла быть какая-то система предупреждения. Которая давала сигнал, как только контейнер не просто даже снимали, а сдвигали с места.

— Может быть. Так вот, все это дело придется разбирать вам. Тебе, Володя. Ты назначаешься старшим. И тебе, Ант.

— Извините, Сергей Валентинович, не пойму, — сказал Ант после молчания. — Мы что, чем-нибудь перед вами провинились? За что вы решили повесить на нас контрабанду? Ведь этим обычно занимаются даже не младшие следователи — таможня.

— Ант, милый ты мой, я бы ничего этого на вас не вешал. Слишком крупная сумма инвалюты.

— Сколько?

— Пятьсот тысяч долларов.

Честно говоря, я сначала даже не поверил своим ушам. Здесь, в приграничном районе, мы слышали и видели всякое. Попытки провоза крупных сумм бывали не так уж редки. Но обычно такая контрабанда не превышала пяти тысяч долларов. Если провоз превышал пятьдесят тысяч — это считалось уже ЧП, которым должны были заниматься следователи по особо важным делам. Может быть, даже из центра. Сто тысяч — о таком мне не приходилось слышать. Но пятьсот тысяч? Теперь все ясно, почему так долго длился вчерашний утренний разговор с Москвой. И еще одно ясно — Москва это дело отдает нам.

— Да, дела, — только и сказал Ант.

— Посмотрите, вот образцы банкнотов.

Мы с Антом стали изучать банкноты. Они были, как я уже заметил, совершенно новыми, и, на мой взгляд, хотя я и не считал себя специалистом, на фальсификат не походили.

— Д-да. — Ант положил банкноты на стол. — Такой суммы не истратить даже за год. И не только в Таллине.

— А тот, кто привез их, — Сторожев подравнял бумажки, — думаю, рассчитывал истратить эти деньги за три дня. Ну что, поиграем? Мы с Антом переглянулись.

— Поиграем, — сказал я. Надо было ждать — пусть шеф начинает первым.

— Значит, кому-то очень нужно было иметь здесь, у нас полмиллиона долларов.

— А кого-то предупредили по рации, что эти полмиллиона прибудут, — добавил, разглядывая что-то в окне, Ант.

— Эту версию пока оставим.

— У нас — это в Таллине, Сергей Валентинович? — сказал я. — А может быть, вообще в Союзе?

Сторожев аккуратно спрятал банкноты в стол.

— Туристы с “Норденшельда” проводят на берегу в Таллине трое суток. Значит, за это время хозяин, если предположить, что он решил потратить полмиллиона не в Таллине, а где-то еще, должен был успеть перетранспортировать свое богатство куда-то. Куда? В Москву? В Баку? Во Владивосток? Разумно ли это? Ты можешь мне сказать?

— Согласен, Сергей Валентинович. Неразумно.

— Значит, потратить деньги он хотел здесь.

— Может быть, она, Сергей Валентинович? — Это была шпилька со стороны Анта. Но Валентиныч не обратил на нее внимания.

— Может быть, она. И быстро. Но на что можно потратить такие бешеные деньги? И так быстро?

— Темнота. Полная темнота, Сергей Валентинович.

— Если ты говоришь “темнота”, что это значит?

— Может быть, для быстрой и незаметной передачи?

— Значит, ты считаешь — это может быть чем-то вроде политической акции? Передача валюты возможному резиденту?

— Да, — помедлив, сказал я.

— Тогда какова цель этой передачи? Кстати, у меня об этом будет отдельный разговор. Оплата?