Билли-талисман

Оливия Голдсмит

Билли-талисман

Благодарности

Поскольку это уже мой десятый роман, стало быть, я несколько запоздала с выражением признательности моим читателям. Писатель работает в одиночестве, и доброжелательные замечания, теплый прием в книжных магазинах и сам факт, что вы продолжаете покупать достаточно моих книг для того, чтобы я не потеряла работу, — это само по себе уже чудо. Не так уж много писателей пользуются привилегией иметь постоянную работу, и я благодарна всем, кто взял в руки и прочел хотя бы один из моих романов. Надеюсь, они доставили вам удовольствие и развлекли.

Особое спасибо Джеми Рааб за прекрасное воспитание и ее веру в меня; спасибо Ларри Киршбауму за то, что смеялся над моими шутками и угощал меня ланчем; спасибо Нику Эллисону просто за то, что он — Ник; спасибо ресторану «Онил», моему неофициальному офису, и его превосходному персоналу: Крису Онилу, Николь Блэкхэм, Кристен Коллен, Кристин Принзо, Жаклин Хэгарти, Анне Шмидт, Стюарту Брюсу, Лорен Ред и Джоди Мак-Марти.

Особое спасибо Джону Клафлину из «Колорс», который не только построил (и украсил!) мой дом, но и выручал меня неоднократно из трудных ситуаций. Также спасибо Джеду Шульцу за всю его бесценную помощь; Рою Гринбергу за его добрый юмор и правовую экспертизу; П. Дж. Кэйну за его творческий вклад; как всегда, Нан Робинсон за ее огромное участие. Всем, кого я пропустила — вы знаете, о ком я. Спасибо вам.

Глава I

Кэтрин Шон Джеймсон сидела за столом и смотрела на своего пациента. Нелегко оказать помощь пациенту, но особенно трудно приходится, если он настолько нуждается в ней и так отчаянно сопротивляется. Это задевает за живое. Сердце разрывается. Сторонний наблюдатель увидел бы в Кэйт хрупкую прелестную женщину лет двадцати четырех с длинными прядями буйных рыжих кудрей (в действительности же ей был тридцать один год).

Сейчас, глядя на Брайана Конроя, она машинально, привычным движением скручивала свои кудри в узел, пытаясь с помощью карандаша закрепить их на затылке.

— Так о чем же ты думаешь? — спросила Кэйт и тут же едва не прикусила себе язык: вопреки расхожему мнению, хороший врач вовсе не сидит вот так целыми днями, повторяя «О чем же вы думаете?». Ей следовало действовать как-то иначе. А так она понапрасну тратит время — и свое, и Брайана. Ну почему пациентам, к которым она испытывала особое расположение, ей часто не удавалось помочь?

В кабинете Кэйт не было кондиционера, но ветерок из открытого окна приятно ласкал затылок. Брайан угрюмо смотрел на нее, он весь потел — скорее от нервного напряжения, чем из-за весенней жары.

Кэйт сидела молча. Молчание — важный прием в ее работе, хотя не всегда оно кажется естественным. Но она убедилась в том, что иной раз молчание, пауза — это как раз то, что нужно.

Но, по всей видимости, не в этом случае. Брайан виновато отвел глаза и стал рассматривать кабинет. Стены были увешаны рисунками детей, в некоторых из них ощущалась тревожность. Кэйт стала ждать, не привлечет ли какой-то из них внимание Брайана.

Она затаила дыхание, пытаясь дать Брайану время и сознавая, что оно уходит и пора бы уже добиться какого-то результата. Очевидно, у Брайана был кризис. Кэйт с сочувствием посмотрела на восьмилетнего «пациента». Учительница говорила, что он постоянно срывает уроки и что в его поведении явно просматриваются признаки какой-то мании, а возможно, даже и шизофрении.

А нарушение дисциплины — вещь просто не приемлемая в дневной школе Эндрю Кантри. Частная школа в лучшем районе Манхэттэна отбирает только самых достойных и способных — это касается как учеников, так и персонала. В ней есть все: и собственный плавательный бассейн, и великолепный компьютерный центр, и изучение языков, включая японский и французский, с шестилетнего возраста. Вот почему в школе был нужен психолог. Кэйт лишь недавно получила это выгодное место, и Брайан, как и другие дети с «трудным» поведением, немедленно препровождались в ее кабинет. Ничто не должно мешать детям элиты усваивать знания.

— Знаешь, почему ты оказался здесь, Брайан? — спросила Кэйт мягко. Брайан мотнул головой. Кэйт поднялась и, выйдя из-за стола, пересела в одно из маленьких кресел поближе к мальчику. — Не догадываешься? Может, думаешь, из-за того, что ел сладких слоников на уроке? Сладких носорогов? — продолжала Кэйт. Брайан снова мотнул головой. — За то, что ел сандвичи с енотами из арахисового масла?

— Нет, совсем не потому, что я ел что-то, — сказал он. Затем, снизив голос до шепота: — Это за то, что я разговаривал. Разговаривал на уроке.

Кэйт кивнула, отчего карандаш вывалился из ее прически и скатился на пол, и волосы рассыпались по плечам. Брайан улыбнулся и даже слегка хихикнул. «Хорошо», — подумала Кэйт. Она наклонилась поближе к своему маленькому пациенту.

— Ты здесь не потому, что разговаривал в классе, Брайан. Если бы ты просто разговаривал на уроке, тебя бы отправили в кабинет директора, верно?

Прекрасные глаза Брайана, устремленные к Кэйт, выражали испуг.

— Вы еще хуже директора? — спросил он.

В этот миг Кэйт прониклась таким состраданием к мальчику, что у нее возникло желание взять его за руку, но он был настолько испуган, и она боялась, что он может вырвать ее. Тут нужно действовать так осторожно, словно имеешь дело с венецианским стеклом, которое даже от легчайшего прикосновения может расколоться, она же часто чувствовала себя такой неуклюжей.

— Нет никого хуже директора, — ответила Кэйт. Она улыбнулась и подмигнула Брайану. Никто из детей в школе Эндрю Кантри не любил доктора Мак-Кея, и, как это часто бывает, интуиция их не подводила. — Разве я такая же злая, как доктор Мак-Кей? — спросила Кэйт, притворно изображая возмущение.

Брайан решительно мотнул головой.

— Ну ладно. Слава Богу. Как бы то ни было, я поступаю несколько иначе. И здесь ты не для наказания. Ты не сделал ничего плохого. Но все слышали, что ты разговаривал, хотя ты ни к кому и не обращался.

Она увидела, что глаза Брайана, наполнились слезами.

— Я буду сидеть тихо, — пообещал он. Кэйт хотела обнять его и дать ему выплакаться столько, сколько потребуется. Ведь, в конце концов, его мать только что умерла от рака, а он еще так мал! Мать Кэйт ушла в мир иной, когда ей было одиннадцать, и девочке тогда казалось, что это несчастье невозможно пережить.

Она осмелилась взять мальчика за руку.

— Я не хочу, чтобы ты стал тихим, Брайан, — сказала она. — Ты поступишь так, как пожелаешь. Но мне хотелось бы знать, что же ты говорил.

Брайан опять тряхнул головой. Его глаза в слезах снова выражали страх.

— Я не могу рассказать, — прошептал он и отвернулся от нее. Он пробормотал что-то еще, и Кэйт уловила только одно слово, которого оказалось достаточно.

«Не спеши, — сказала она себе. — Продолжай, но очень непринужденно и очень осторожно».

— Ты занимался колдовством? — спросила она. Брайан, не поворачиваясь, кивнул, но промолчал. Кэйт уже подумала было, что позволила себе лишнее. Она перевела дыхание и после долгой паузы, понизив голос до шепота, спросила:

— Ты не можешь рассказать? Но почему?

— Потому что… — начал Брайан, и затем его словно прорвало. — Потому что это волшебство, об этом нельзя рассказывать, иначе твое желание не исполнится. Ну как свечи на день рождения. Это всем известно! — он вскочил и забился в угол комнаты.

Кэйт, по правде говоря, почувствовала облегчение. Мальчик вовсе не шизофреник. Он попался в обычную для детей ловушку: полная беспомощность — сочетание неодолимого желания и чувства вины. Гремучая смесь. Кэйт выждала минуту, она не хотела, чтобы мальчик чувствовал себя пойманным в капкан. И он не должен оставаться наедине со своей болью. Она осторожно приблизилась к нему, словно к чудному щенку, и положила руку на маленькое детское плечико.

— Желание, которое ты загадал, связано с мамой, так? — спросила она, выдерживая по возможности спокойный тон. Брайану не нужны ее эмоции — ему нужно пространство для своих собственных. — Правда?

Брайан взглянул на нее и кивнул. На его лице читалось некоторое облегчение. Страшная ноша детских секретов! Подобные вещи всегда брали Кэйт за душу. Хотя она давно уже порвала с католичеством, но все еще помнила притягательную силу и облегчение исповеди. Она должна помочь этому ребенку.

— Чего же ты хотел добиться? — спросила она так мягко, как только сумела.

Брайан заплакал. Его лицо, обычно бледное, густо покраснело. Сквозь слезы, он произнес:

— Я думал, если я повторю «Мамочка, вернись» миллион раз, то она вернется.

Он прижался лицом к блузке Кэйт и зарыдал.

— Но у меня не получилось. Я, наверно, сказал это два миллиона раз.

Глаза Кэйт наполнились слезами. Она глубоко вздохнула. Сквозь тонкую ткань блузки она чувствовала горевшее лицо Брайана. К черту эту профессиональную сдержанность. Она обхватила Брайана и отнесла его в кресло. Мальчик прильнул к ней. Через некоторое время он перестал плакать, но его молчание казалось еще горше. Они сидели так несколько минут. Кэйт понимала, что их сеанс почти закончен и ей нужно было говорить.

— О, Брайан, я сожалею, но колдовство здесь бесполезно, — начала она. — Я бы хотела, чтобы это было не так. Врачи сделали, что могли, для твоей мамы. Они не смогли сохранить ее, и волшебство не сможет. Ты не виноват в том, что врачи не смогли ее спасти, — она сделала паузу. — И ты не виноват, что твою маму невозможно вернуть, — Кэйт вздохнула. Разбивать детские сердца не входило в ее должностные инструкции. — Она не может вернуться, и твое колдовство бесполезно.

Брайан резко отстранился, стремясь вырваться из ее объятий. Он вскочил и сердито посмотрел на нее.

— Почему не может? — спросил он. — Почему мое волшебство бесполезно? — Он смотрел так на Кэйт еще мгновение, затем с силой оттолкнул ее и выбежал из комнаты, едва не споткнувшись о кукольный домик. Дверь кабинета хлопнула и от удара открылась вновь. Из коридора послышался голос Эллиота Уинстона, пытавшегося остановить Брайана.

— Заткнись, козел вонючий! — крикнул Брайан. Кэйт поморщилась. Она слышала затухающий звук шагов убегавшего мальчишки.

Через минуту голова Эллиота показалась из-за двери.

— Еще один недовольный пациент? — спросил он, выгнув брови почти до линии роста волос. — Боюсь, тебе не отделаться от французского.

Студенткой Кэйт специализировалась на французском. Одно время она даже думала продолжить изучение языка в аспирантуре, но впоследствии никогда не жалела, что не пошла по этому пути, поскольку работа с детьми была такой благодарной, хотя иной раз — как, например, в такие моменты — Эллиот, учитель математики и ее лучший друг, подтрунивал над ней подобным образом.

— Насколько я помню, немецкий аналог для «вонючий козел» — это riechende Steine. Как бы ты сказала то же по-французски?

— Я бы сказала, что ты слишком назойлив, — ответила Кэйт. — Этого достаточно. И я бы добавила, что у нас с Брайаном наметился некоторый прогресс. Сегодня он поделился некоторыми своими переживаниями.

— Что ж, он умудрился вполне внятно выразить свои переживания по поводу меня и моего мужского аромата. Если это прогресс, поздравляю. — Эллиот вошел в комнату и сел возле кукольного домика на стул — единственный предмет взрослой мебели в кабинете Кэйт. Эллиот был темноволос, среднего роста, слегка полноват и обладал коэффициентом интеллекта значительно выше среднего. На нем, как и обычно, были смятые хлопчатобумажные штаны, растянутая футболка и поверх совершенно не подходящая рубаха. Закинув ноги на ящик с игрушками, он открыл свой пакет с завтраком.

Кэйт вздохнула. Они с Эллиотом обыкновенно завтракали вместе. Но сегодня Эллиот выполнял крайне неприятную повинность дежурного по кафетерию, и только теперь, без мала в половине третьего, он получил возможность поесть. Кэйт была ему рада, но еще не развеялась грусть после сеанса с Брайаном. Эллиот, освободившись наконец от ужасов столовой, пребывал в беспечном неведении по поводу ее настроения. Он достал из пакета какие-то свертки и набросился на сандвич, источавший запах, напоминавший соленую говядину.

— Брайан учится в классе Шэрон, верно? — небрежно спросил Эллиот.

Кэйт кивнула.

— Бедняга. Его мать умирает, а учительница — злая ведьма Верхнего Уэст-Сайда, — тут Кэйт не смогла сдержать улыбки. И она, и Эллиот не слишком жаловали Шэрон Каплан, откровенно ленивую преподавательницу и весьма неприятную женщину.

— А помимо смерти матери, какие еще проблемы у Брайана? — спросил Эллиот.

Кэйт чувствовала, что пока не способна поддерживать обычную для них веселую беседу.

— У тебя на подбородке горчица, — заметила она, и когда Эллиот попытался вытереть лицо, капля упала прямо на рубашку.

— Упс, — вымолвил он и попытался стереть пятно с помощью одного из грубых бумажных полотенец из школьной душевой, но безуспешно. Желтое пятно особенно предательски выделялось на зеленой рубашке. «Это настоящее развлечение — смотреть, как он ест», — частенько думала Кэйт.

— Он верит, что колдовством можно вернуть его маму обратно, — сказала она с глубоким вздохом.

— Знаешь? Знаешь что? Они все только и думают, что о ведьмах и колдунах. Проклятый Гарри Поттер! — проговорил Эллиот — и откусил огромный кусок сандвича. — И каковы же твои предписания? — спросил он, жуя и потому с трудом выдавая слова.

— Я хочу убрать колдовство и прикоснуться к его гневу и боли, — отвечала Кэйт.

— Ой вей! — воскликнул Эллиот с лучшим еврейским прононсом, какого только можно было ожидать от гея из Индианы. — И как ты себе это представляешь? Как ты сможешь лишить этого мальчика из Эндрю Кантри, когда соприкоснешься с его подлинными переживаниями? И зачем это делать в его случае? Что еще осталось у ребенка?

— О, брось, Эллиот! Затем, что все это бессмысленно, и он не должен винить себя за то, что у него ничего не получается. Ты как все. Опытный статистик. Человек, который мог бы бросить эту работу, утроил бы свое жалованье, устроившись в любой пенсионный фонд. Ты советуешь мне поощрять их колдовство?

Эллиот пожал плечами:

— Тебе не приходилось видеть, как сбываются мечты?

Кэйт отказалась от борьбы. Эллиот, выросший на Среднем Западе и стоик до мозга костей, как-то сказал ей: «Только благодаря неизведанности жизнь стоит того, чтобы прожить ее». Он часто провоцировал ее на предмет эффективности психологии. Сейчас, чтобы подразнить ее, он собирался принять вид, будто разделяет парадоксальные толкования о магии.

— Если ты надеешься затеять спор сегодня, — предупредила она, — выбрось из головы. — Затем, чтобы досадить ему, для его же блага, она добавила: — Полагаю, соленое мясо не слишком способствует поддержанию баланса твоего холестерина.

— Да ну, что значит пара сотен единиц вверх или вниз по шкале? — весело ответил он, пережевывая очередной кусок.

— Ты хочешь умереть, — сказала Кэйт.

— О-о-о! Суровые слова из уст психиатра, — он скроил насмешливую гримасу, открывая банку сока.

— Я ухожу, — сказала она, собирая какие-то записки со стола и рассовывая их в шкаф с папками. Если уйти сейчас, можно еще успеть за покупками до встречи с подругой Биной. Она достала из сумки губную помаду и зеркальце, подправила губы и широко улыбнулась, чтобы убедиться, что помада не испачкала зубы. — Увидимся за ужином.

— Куда ты направляешься?

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

— Секрет? Брось. Скажи! Что, если я закачу истерику, как Брайан? — Эллиот запустил ногу в ящик для игрушек. Затем он швырнул тряпичного медведя в сторону Кэйт. — Так ты мне расскажешь? — Плюшевый снаряд попал ей прямо в лицо. Эллиот скрючился на стуле, закрыл руками лицо и стал скороговоркой умолять: — Это был несчастный случай. Я виноват, виноват, виноват.

— Я тебе покажу «виноват»! — предупредила Кэйт. Она бросила медведя назад в Эллиота, но промахнулась.

— Ты бросаешь как девчонка, — высмеял ее Эллиот. Затем он достал другую зверушку и швырнул ее в Кэйт. — Утка! — провозгласил он, дотянувшись до следующей игрушки. Это и правда была утка, желтая и пушистая.

— Ну, держись, ты, тупой математик, — почти кричала Кэйт, схватив пушистого кролика и принявшись тузить им по голове Эллиота. Было полезно слегка выпустить пар.

— Насилие! Насилие! — кричал довольный Эллиот, отворачиваясь со стулом, чтобы защититься. — Насилие над учителем! Насилие над учителем! — продолжал он вопить.

— Заткнись, идиот! — бросила Кэйт, поспешно закрывая дверь кабинета. Она повернулась спиной к двери как раз вовремя для того, чтобы получить прямо по лицу тряпичным слоником. Она на миг оторопела, но тут же схватила несчастное животное и бросилась на Эллиота.

— Я покажу тебе насилие, сопливое хранилище холестерина, — грозила она, падая на Эллиота и продолжая колотить его игрушкой.

Эллиот отвечал ей тем же, используя надувного фламинго и плюшевую собаку. Он был гей, но отнюдь не слабак. Когда оба обессилели, то, пыхтя и смеясь, уселись вместе на большой стул — Кэйт сверху. Дверь растворилась.

— Простите, — произнес доктор Мак-Кей, однако сам он вовсе не относился к людям, способным простить что-либо. — Мне показалось, я слышал шум.

Джордж Мак-Кей, директор школы Эндрю Кантри, редкий лицемер, карьерист, был просто помешан на слежке, к тому же всегда безвкусно одет. А еще он имел обыкновение употреблять слова, которые не были в ходу в последние десятилетия.

— Шум? — переспросил Эллиот.

— Мы просто опробовали новый метод психотерапии, — выпалила Кэйт. — Надеюсь, мы вас не побеспокоили.

— Да уж, это было действительно громко, — пожаловался доктор Мак-Кей.

— Хотя я и мало знаю об этом, но ВИТ — воздушно-игрушечная терапия — как правило, сопровождается шумом, — заметил Эллиот с непроницаемым лицом, — и все же она пользуется значительным успехом в школах для одаренных детей, при умелом руководстве. Правда, для нее, возможно, требуется специальная обстановка. Я не эксперт, — добавил он, кивнув в сторону Кэйт, как бы ожидая от нее профессиональной оценки. Она же пыталась кашлем побороть приступ смеха.

— Мы сообщим о результате после трех часов, доктор Мак-Кей, — пообещала она.

— Ну, хорошо, — чопорно ответил тот и исчез так же внезапно, как и появился, затворив дверь решительным, но рассчитанным движением. Кэйт и Эллиот переглянулись, досчитали до десяти, а потом разразились хохотом, который им до того приходилось сдерживать.

— ВИТ? — захлебывалась Кэйт.

— Знаешь, гетеросексуалы любят акронимы. Вспомни про армию. Через каких-нибудь десять минут он будет искать в Интернете «воздушно-игрушечную терапию», — предсказывал Эллиот. Он поднялся и стал собирать плюшевых зверюшек. Кэйт помогла ему. Вся пикантность ситуации состояла в том, что Эллиот был тем, кто помог Кэйт получить работу, и с тех пор Джордж Мак-Кей неоднократно повторял в беседах с некоторыми учителями, что он подозревает связь между ними. Какой бы нелепой ни показалась эта идея, вид обоих, сидевших на одном стуле, не располагал к рассеиванию недоверия доктора Мак-Кея, много раз на учительских совещаниях заявлявшего о том, что он «не поощряет панибратства между профессионалами — работниками на ниве образования».

Когда Кэйт и ее «коллега по профессии» перестали смеяться, она встала, поправила блузку и убрала волосы назад, на этот раз с помощью заколки, которую отыскала в ящике стола. Эллиот стоял недвижно, глядя на стул. Наконец он издал театральный вздох.

— Черт! — сказал он. — Ты раздавила мой банан. — Он достал искалеченный фрукт из своего пакета, который пострадал во время баталии.

Кэйт обернулась и, приняв позу роковой женщины, произнесла:

— Как времена переменились! Раньше ты, бывало, любил, когда я проделывала это.

Эллиот рассмеялся:

— Предоставляю упражняться с бананами вам с Майклом.