Помоги проекту - поделись книгой:
Власть есть — государство не образуется. Зато дефицит государства форсирует нашу власть, толкая ту к социальной экспансии.
Форсированная власть создает Государственность — заглушку на месте несозданного государства: «Здесь могло бы быть ваше государство!». Но его нет.
В фокусе интересов Тилли — общественные сети. Горизонтальные общественные сети сближаются с государством как защитником в конфликте с другими сетями. Общественные сети лояльны государству в той мере, в какой государство защищает их от уничтожения при конфликте.
Одна из вещей, не дающихся ни Медведеву, ни Путину, ни России, — честная организация поля конфликтов. Властьохранитель боится конфликта, ссылаясь на опыт русского прошлого. Конфликты мы гасим или забалтываем, а силу власти бросаем против самого конфликта, а не в защиту его сторон.
Власть навязывает неравенство сторон конфликта, ища виновника, а не решение. Формируется спрос на «виновника», и у одного из участников появляется соблазн использовать государство против другого. Едва только один из них первым напялит маску Государственности, конфликт коррумпируется, и симметрично ответить нельзя. Конфликт превращается в борьбу «государства» с мнимо «антигосударственной» стороной, что сверхприбыльно для тех, кто удачнее замаскировался под «государство».
Власть провоцируют, чтобы та не уклонялась от обслуживания сложившихся частных преимуществ. Разумеется, властьохранитель коррумпируется, и монополия на насилие от нее ускользает. Но сама она, как ни странно, при этом усиливается! Насыщая угрозами жизнь частного лица, власть остается единственным застрахованным субъектом. Иметь с ней дело рискованно; еще рискованнее — не иметь.
Слабая сторона конфликта, лишенная правовой защиты, должна заплатить за выход либо капитулировать — но в России и так опасно. Бизнес-игры здесь — игры на уничтожение; капитулирующий не ждет милосердия. Он просто откупается от агентов государственной власти, противопоставленных конкурентом. Разумеется, так он добавочно коррумпирует власть.
насилие монетизируется. Ее многократно сдают в аренду участ
никам спора, всякий раз собирая с них арендную плату.
Почему никто из них не обратится в суд? Его проигнорируют, либо арестуют, либо убьют. В лучшем случае он лишь расширит круг сторон сделки, и всем придется за это платить — включая его самого.
Как это видоизменяет модель демократии Тилли? Прежде всего — варваризацией стиля и атмосферы конфликта. «Озеро Тилли», то есть демократию, превращают в сток для конфликтов, которые власть не умеет решать. Приговаривая одних к капитуляции, других к цене за «честный суд», государство растворяется в массе сделок. «Озеро Тилли» заболачивается. Демократию ценят как вид боевых искусств и болевых приемов меньшинствам. Еще как плюрализм интересов, позволяющий тасовать боевые союзы
Проигравшему, если он жив, остается свобода.
Власть рассеяна в поле конфликтов, с которыми «работает», не руководя. Втягиваясь в них, власть образует теневые складки «карманы», где она накапливается в приватных руках, и действует в частных интересах. Результат насилия обретает нотариально законную форму. Текущее управление складывается из отсрочек, зигзагов и маневрирования. Трудные казусы, слабаков и неудачников сбрасывают в криминальные «карманы», где с ними разберутся методами царя Хаммурапи. Список этих мест несуществования праваигосударства известен в любом регионе.
Российская власть перегружена неуправляемыми конфликтами, как советская экономика — плановыми расчетами. Она не решает и не справляется с ними, всегда занятая недопущением их в политику. Ни один участник конфликта не найдет в ней арбитра без сложного и дорогого поиска. Не управлять оказывается выигрышной стратегией руководства.
Здесь власть раздваивается — на поставщика опасностей и продавца защит. С одной стороны, ее извержение внутренних регламентов и «нормативов» порождает конвейер, от отделения милиции до прокуратуры и суда, сметающий личность. Схема переработки индивида в больное орущее тело многократно описана в наших медиа задолго до дела Магницкого. Самое страшное то, что наиболее пыточные сегменты в ней сравнительно мало коррумпированы.
Это лицо власти сеет тревогу, от которой гражданина «спасают» именем той же власти. Спасение начинают с того, что запрещают ему конфликт — и здесь наш круг замыкается.
Среди держателей общественных сетей растет влияние тех, кто создает вызовы и формирует спрос на их создание. Все отработали технологию стимула к вмешательству власти. Власть ненавидит конфликты, но ей чертовски выгодно их подавлять или «предупреждать». Возник бизнес манипуляции угрозами, создания ложных повесток дня. Что за регион ни возьми, все рапортуют в центр об «угрозах», создавая интерес центра к вмешательству. А значит, и к финансированию поля конфликтов.
Это государство нельзя назвать слабым, как государство 1990-х годов.
Это государство нельзя назвать сильным. Оно манипулируемо на всех уровнях — вплоть до высшего. Для этого не надо быть Гусинским и Березовским — довольно имитировать «угрозу», а для имитатора важно, чтобы его самого не приняли за причину.
Все заинтересованы в нынешней системе — и все ей нелояльны! Все работают провокаторами конфликтов, по которым рассчитываются бонусами из кармана других участников. Но пока провокаторы носят маски «государственных лиц», все вместе можно назвать стабильностью.
При возникновении реальной угрозы для страны такая система немобилизуема. Ведь теневые «карманы», влиятельные в обычное время, всего лишь места, гденетгосударства. При попытке собраться в боевую машину такая Россия сложится, а ее институты испарятся. Останется территория с ее «населением» ©. Мобилизация, все равно боевая или политическая, приведет к состоянию моментального коллапса власти. Общественные сети отвернутся от государства, ведь победившие давно за себя заплатили, а проигравшие ненавидят власть, если еще не мертвы.
Кудрин
Официальным политтехнологом считают Владислава Суркова, первым из чиновников раскрывшего публике свои опасения и мотивы. Другой ведущий политтехнолог России, проектант ее экономики Алексей Кудрин, подолгу оставался в тени. Почему Кудрин политтехнолог? Потому что экономика России не результат хозяйственного развития — это политический артефакт, отражающий необычную концепцию власти и собственности.
Философия Кудрина коренится в недоверии к человеку, это общее у него с Сурковым. Но есть различия. Если Суркову ненавистна народная стадность с ее порывами к безвластию — Кудрин побаивается поэтов во власти, с их азартом и «креативностью».
Пока Сурков боролся с бесами деструктивности, Кудрин искоренял мотовство инициативы. Их философию бесполезно критиковать — то их личная вера. Финансовая инквизиция Кудрина и радикальный волюнтаризм Суркова легли в основу государственной мысли РФ. Эта мысль была плодотворной. Один из ее плодов — российская экономика, вещь тонкой ручной работы министра финансов.
«Свои силы и ресурсы всегда будут ограниченными». «Ограниченность» — термин, естественный для финансиста. Но у Кудрина он диктует распределительный императив. Главный вывод Минфина Кудрина: «правильно распределять ограниченные ресурсы» ©. Под этой сентенцией либерала подпишется и Ким Чен Ир.
Изымая средства у бизнеса, трудящихся и регионов, Кудрин выстроил экономику резервов с «мощным налоговым потенциалом». В искусственной экономике любопытна ее фискальная гидропоника — сеть капилляров, по которым деньги откачиваются в бюджет для последующего резервирования и распределения по социальным статусам. Счетчик Кудрина прост: его индикатор привязан к ценам на нефть. Объемы откачки газа и нефти предопределяют, сколько чего поступит обратно. Дирижирование задано устройством движка — распределение доминирует над производством. Финансы текут отовсюду, от самых grass roots производства в бюджет. Все стекается в центр, в «кудринскую кубышку». Ограничения порождают власть контролировать и распределять.
Фетишем стал низкий уровень расходов населения, обеспеченный низким уровнем его доходов, при отсутствии сбережений и пассивности (за политическую пассивность граждан отвечает Сурков). Тратить деньги, по Кудрину, лучше не в России, ведь денежную массу придется стерилизовать. Вкладывайте в западные бумаги — «Доходность пониже, да сохранность получше» ©. Так изволит шутить министр, и для него «это нормально». Кудрин — русский, и это многое объясняет. Он выдает русскую тайну: подальше от Москвы, так сохранней.
Производство Кудрин рассматривает как осложненную форму потребления. Ресурсы тратятся (и по пути раскрадываются) ради паразитизма рабочих и гедонизма промышленников. Всем переплачивают, рабочим особенно. Производство развертывают для списания бюджетных кредитов, да чтоб девок свозить в Куршевель. Средний класс-паразит шлет в «Твиттер» Медведеву денежные просьбы. Пенсионеры — вообще пережиток советской экономики.
Все это для Кудрина мотовство. Распределенные деньги — деньги потерянные, деньги-изменники, перешедшие на сторону его главного противника — инфляции. Таким не место в экономике. Их надо стерилизовать, отняв текучую производственную неуловимость. С инфляцией Кудрин борется остервенело, как его alter ego Сурков с экстремизмом.
Если в политтехнологиях Суркова важно не допустить «несистемных» популистов и нигилистов в политику, то для Кудрина несистемный элемент — это деньги, вливаемые в производство, — большой риск! «Вливание этих денег в российскую экономику снова создаст сильную зависимость» ©
Что Кудрин считает хорошими деньгами? Иностранные инвестиции, которые когда-то придут. А пока не пришли, надо «создавать условия», понижая инфляцию. Еще бы снизить объемы воровства из бюджета, но как? Ведь система распределения денег через федеральную бюрократию — ультракоррупционна.
Дефицит денег в экономике вызывает в ней дарвиновскую борьбу. В борьбе за жизнь и бюджетный проект можно победить лишь заодно с человеком в мундире. Чтобы отнять средства у другого, кому они так же нужны, капиталист оплачивает систему защиты от таких же баронов-разбойников, как он сам.
Кудринский soft власти — налоговая неопределенность в вечно реформируемой системе. «Ведем работу… пока не удается переломить настроение… думаю, мы найдем золотую середину» — и все это о налогах, налогах. Налоговая непредсказуемость подавляет склонность к инвестициям. Зато она создает тягу в гидропонике Кудрина — и тот царствует в ней, как китайский дракон в тумане.
Но в чем был политический смысл всего этого? Финансовая сверхвласть наверху. В точке, через которую проходят все деньги страны, всегда оказывается Кремль.
Правда, эта глобальная власть, наружно мощная, анемична внутри страны, на которую не тратит денег. Зато тратит вдвойне по требованиям массовых групп, — и снова мы видим, как производство в России мимикрирует под потребление.
В отличие от управленческой вертикали бюджетнофинансовая вертикаль Кудрина построена и работает. Влияние Путина в мировой элите опиралось на низкий уровень внешнего долга и высокий уровень накоплений российской власти в надежных бумагах власти американской. С долларами Кудрин вел себя, как мент с гастарбайтером — выдворял их на родину.
В конце эпохи тандема путинский проект власти, как и все в ней, раздвоился на две политтехнологии и две стратегии. Сурков в силу интуитивного чувства угрозы, а больше из эстетических переживаний, стал сторонником инновационной экономики. Его видение власти бесперспективно в кудринском русле.
Система Суркова — Кудрина — конвертация системных финансовых рисков в скрытые политические. Это диктатура тыла над фронтом, служб обеспечения над политическими целями.
Сурков чувствует, как, вымывая ликвидность, кризис подмывает основы власти. Но к этому риску политика Минфина бесчувственна. «За счет резервов накопленного до кризиса Россия прошла его лучше многих» — да, но куда она прошла — и где находится?
В кудринской модели непризнание заслуг и успехов — норма политики. Тонко улыбнуться в ответ на россказни преуспевших губернаторов: знаем-знаем, мол, что там у вас за «успехи»! Ах, у вас рост? Это значит, что министр финансов дал вам немного украсть. Зато есть старые деньги, давно и надежно выведенные из России. Кудрин свой хозяевам этих стерилизованных масс, либералов по памяти, изодравших промышленность на атласные портянки. Они не либеральны в отношении собственных рабочих, а средний бизнес держат за кредитную сволоту. Инновационный сектор в России им финансово неинтересен — в мире масса более защищенных мест для капитала.
В приоритетах модернизации и «бурного роста промышленности» Кудрину законно не нравится слово «бурный». Бурями трудно управлять, их бюджет непредвидим. Проще управлять резервами ввиду будущих бурь, вечно откладываемых. Кудрин велит запасать ресурсы в предвидении отложенного роста. Чем управлять, активностью или отсрочкой? Кудрин управляет отсрочками. Но тандем присвоил и эту власть; а присвоив, ею злоупотребил.
Спор политтехнологов решится выборами 2012 года. Но спор философий не предрешен. Главные силы Кудрина еще даже не вышли на сцену. Это не тот, о ком вы подумали… это не Путин! Это потребительская Россия, под именем «большинства» превращенная в идеал нулевых. Путинское большинство вышло из пауперизированной избирательской массы 1999 года. Пенсионеры без пенсий, рабочие без зарплат, разоренные дефолтом предприниматели и некормленые офицеры, горожане с заблокированными счетами в Мост-Банке и «Менатепе». Кипящий потенциал революции Миллениума, предотвращенной явлением Путина. Недореволюционеров накормили, перевербовали, поставили на социальный учет, встроив в систему распределения. Бюрократию приставили распределять, офицеров — контролировать.
Теперь потребительское большинство — массовая часть коалиции Кудрина. Оно за рост экономики, если рост ограждает от перемен. Недовольные ростом тарифов, они ищут не Сколково, они ищут страховку. Консервативно ли все еще большинство, и лояльно ли? Охранитель не найдет в нем верной опоры — либерал не найдет там друзей.
Те, кто не хочет меняться, ради этого не раз выходили на площадь — в Тегеране-1978, в Каире-2011. Революции бывают мятежами против развития и модернизации. И если путь для перемен открывается, то не по воле движущих масс, а оттого, что утописты чего-то недоглядели.
Народ
Создав «Общероссийский народный фронт», Путин объявил символическую запись в народ. Кто входит в ОНФ — входит и в народ Путина.
Решения принимать в ОНФ отдельных людей не было в первоначальном плане — заявляли, что во фронте будет только коллективное членство. Обычно Путин не любит экспериментировать с тем, чего не знает, а в Национальном фронте ГДР индивидуального членства не было. Но Путин пошел на принятие индивидуальных членов. Этот отказ от прежней концепции большинства еще сильнее удаляет ОНФ от прежней путинской идеи — страны-государства. В декларации о Народном фронте слова «государство» нет вовсе, что небывало для путинских документов такого рода — народ есть, а государства нет.
Зачем вдруг Путину понадобился народ, которого нет в его государственном космосе? Он ведь не случайно избегал этого слова, используя его очень редко, в ритуально-торжественных случаях. Путин народ недолюбливает. Как он сказал однажды Немцову приватно про гимн России: «Какой народ, такие и песенки».
В прежнем космосе Путина народ удален от политики. Всякое вторжение народа во власть — вещь опасная: то революция, то съезд народных депутатов, то народная война. Но теперь Путину политически понадобился народ, отдельно от государственной оболочки. Почему и для какого использования, ему еще непонятно. Зато началось конструирование и пополнение народа. «Народ» заселяют населением.
Народ для Путина в реальности — лишь
Народный фронт это организация, посредством которой население в индивидуальном порядке, группами и предприятиями, то есть коллективами бюджетно зависимых лиц, принимают в народ.
Принимают «на общих основаниях». Эта формула означает снижение статуса принятых в ОНФ организаций и тех, что примут в дальнейшем. Путин говорит им: иерархий не придумывайте — ваше место в ней определю один я!
Все люди, вступающие в ОНФ, принимают программу действий в пользу России. Это усиливает путинский позитивный тон — дескать, у нас все в порядке! Путин все чаще настаивает: хватит бурчать, все у нас хорошо! В кризис мы все сделали великолепно, все почти угадали; кто там бурчит? Медведев бурчит и бурчит о дефектах системы. Отличный контраст: одинокий ворчун Медведев и позитивный Путин — всегда с народом. Власть позитива пресекает спор. Признав авторитет Путина, член ОНФ отказывается от дебатов. Вступающему в ОНФ не о чем спорить с Путиным. Да и незачем. Вот и Медведев не спорит, и авторитет он признал.
Эта новая логика еще не достроена. Самое важное в ней — перевернутый выбор, выбор властью себе нового народа. Пока идет предварительное номинирование в члены народа. Вступившие в ОНФ прошли праймериз и включены в списки. Итоговый народ, по обычаю власти, определится через исключенных — тех, кого вычеркнули из списков. Народ определяется через исключение не-и антинародных лиц. Власть исключать — и есть высшая власть. Ею мы контролируем рубеж, границу…
Линию фронта.
Нефтяная зависимость?
Почему ошибочно называть Россию нефтяным государством? По определению нефтяное государство — то, чья государственная система архаична и для сохранения которой правительство тратит доходы с продаж нефти и газа. Есть сверхдоходы — и глава государства продлевает свое существование во власти, делая дорогостоящие подарки населению. Когда сверхдоходы кончаются, команда теряет власть.
По отношению к России эта гипотеза очень соблазнительна. Имея дело с властью, которую считали ничтожной, а она вдруг оказалась сильной, да еще эта власть пахнет нефтью, соблазнительно утверждать, что речь идет о нефтегосударстве.
Понятие petrol state подразумевает государство, которое получает большую долю средств за счет добычи и экспорта нефти и газа, но при этом отличается слабостью государственных институтов и авторитарным режимом. Пока никем не доказано, что в России вообще есть государственность, отделимая от схемы доступа к ренте, нефтяной или сырьевой.
Известен «1-й закон петрополитики» Фридмана, согласно которому уровень демократии стран обратно пропорционален ценам на нефть. (Доказательств этому нет, не считая идеологизированных рейтингов Freedom House.)
Как устроены были доходы Российского государства во второй половине 1990-х годов, когда его расходы финансировались помощью МВФ? Несомненно, Россия, не получала бы стабилизационных кредитов от МВФ, если бы критерии фонда строго выдерживались. Россия, тем не менее, получала значительные суммы. (Кстати, заложившие основу для формирования в будущем двух раздельных схем финансирования — общества и его правящей элиты. Последняя перешла на теневую ликвидность при освоении кредитов МВФ.)
Под что правительство Ельцина получало довольно большие кредиты? Почему под эти долги росли российские ценные бумаги, а на их рост ориентировались игры азартных инвесторов? Нефть не была этим залогом. Промышленность и банки сдулись. Земля не стала этим залогом. В России до сих пор нет земли, в точном смысле находящейся в частной собственности бесспорно. Тогда что же?
Деньгами МВФ заливали российские ядерные активы и ракетно-пусковые шахты. Команда Ельцина прекрасно сыграла на ядерных страхах США. Ядерный страх и был реальным обеспечением кредитов МБ и МВФ.
Боялись не пуска ракеты в направлении США — боялись выхода расщепляющихся материалов, кадров и ноу-хау российских ядерных сил на рынки третьего мира. Как это сделали Пакистан и Северная Корея для Ирака, Ливии и т. д.
Тогда не было обвинений России в petrol state. Но едва ли это была респектабельная форма получения денег. Ядерное запугивание — очень плохой залог. Чтобы продолжать извлекать из него выгоду, стране пришлось бы нагнетать страхи (с риском разделить судьбу Саддама Хусейна). Шантажируя США своей невменяемостью, Москва теряла способность контролировать территорию и место на мировых рынках. Ликвидность России целиком зависела от западных займов, но МВФ не бездонен, и не бездонно терпение стран-руководителей.
Итак, Российская Федерация давно ищет путь простого извлечения ликвидности из внешнего мира. Этот поиск определил мышление и построение российской власти. Оставаясь нерешенной, задача перешла к Путину. Он искал надежную схему построения государства и его финансирования. Искал вместе с коллегами по команде, мастерами построения коммерческих и посреднических схем. Вместе с низкими ценами на нефть Путин 2000 года получил на руки советский нефтегазовый комплекс, но тот был крайне неоднороден.
Представим, что Путин решился бы реализовать вариант Чавеса или нефтяных диктатур Центральной Азии. Ему пришлось бы строить неустойчивую диктатуру в очень неудобном месте. Petrol state — это не только популизм, основанный на легких доходах, но и содержание государственного аппарата, силовых структур с подконтрольностью их комплекса тем, кто торгует нефтью. Путину пришлось бы выбирать между деньгами на репрессивный аппарат и деньгами на народ. Денег и на то и на другое не хватило бы — государства не было вовсе, а страна велика, мы не Казахстан. Ему пришлось бы срочно профинансировать контроль над территорией — для чего отсутствовали кадры и средства. Остатки советской машины были слишком слабым пунктиром реальной власти.
А без контроля над территорией нельзя строить petrol state — сразу возник бы спор, чья это нефть и чьи доходы. Доходы надо было пустить внутрь системы, не теряя их целиком. Погрузить предательски ненадежную региональную бюрократию в море денежных выгод и предоставить ей строить власть — отняв, однако, у нее всякую финансовую самостоятельность.
Решить эту задачу в тогдашней России можно было лишь танками. Путин решает ее иначе — бюджетными трансфертами, так устроенными, чтобы коалиция выгод в целом совпадала с местным истеблишментом. Для этого средства должны были быть значительными и регулярными. Губернаторы не поверили бы разовой премии. Они должны были увидеть, что перед ними открывается перспектива. Ведь проблемой регионального истеблишмента была и лояльность населения, им надо было что-то дать; а это «что-то» откуда-то взять.
Схема Путина давала им такую возможность. Местные политические вожди получали в свои руки — намного раньше, чем это могла обеспечить местная экономика, — инструмент умиротворения масс, а с другой стороны — личной выгоды. Два эти фактора так славно сцеплялись между собой, что со временем склеились намертво. Появился тип политического тяжеловеса, уверенного, что при поддержке федерального центра он всегда сможет кормить население и, что немаловажно, в общем потоке ресурсов получит и свою львиную долю.
Принципиальное отличие России от нефтегосударств там же, где и формальное сходство, — в слабости государственных институтов: институты России действительно слабы, слабее некуда. Это так часто повторяли, что уже не спрашивают — действительно ли эти институты находятся там, где висят их вывески? Не действуют ли реальные институты в совершенно других местах? Можно ли назвать авторитарным политический строй, где центральная власть не производит авторитаризма, а является его потребителем? Наш авторитаризм симулируется местными бюрократиями. Они изображают покорность, и возникает чувство, будто власть чрезвычайно сильна. Ведь если не споришь с силой, значит, ее боишься, а раз боишься, значит, она сильнее.
Сила Путина производна от дисциплины, но не он сам и не центр дисциплинировал эти режимы. Путин приобретает у них знаки покорности, имеющие точную цену в деньгах, в межбюджетных трансфертах с широкими взглядами на их целевое использование. Губернатор, который завел собственный бизнес — молодец, он делает то, что надо; это не коррупция. Власть, конечно, приказывает местным боссам, но не раньше, чем выяснит, что они на самом деле исполнят. И только уяснив последнее, отдает приказ.
Так нефть и газ создали место для централизованного контроля — теневого, но действенного. Банки и финансовые центры у нас не места, где финансы аккумулируются, а места, где в финансы конвертируют связи с полезными людьми. Центр не может ничего навязать, у него нет таких сил, он вынужден торговать, что-то продавая. И центральная власть продает — первым нефть и газ, вторым участие в доходах и выгодах, а третьим, что, возможно, всего важнее, продаются связи — связи, влияющие на власть и ею самой являющиеся.
Власть, выступая в роли суверенного (и безальтернативного) участника рынка, продает нефть и газ как эманацию ее тождества территории.
Поделиться книгой: