Сфагнум

— Потому что в магазине пули не нашли и порохового следа какого-то, там наши «эксперты» эти понаписывали в заключении.

— Ладно, валяй, — Кабан сел поудобней, ощущая себя то ли Оскаром Уальдом, то ли Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом — словом, всеми теми писателями, книги которых он прочел, прежде чем пропить.

— А что потом сделал с пистолетом?

— А что я с ним должен был сделать?

— Где тот пистолет, из которого ты по этому хмырю выстрелил?

— Ну ясно. После такого дела выкинуть пистолет надо. Избавиться.

— А где ты его выкинул?

Разыгравшееся воображение Кабана нашло ответ на этот вопрос очень быстро:

— Ясное дело, в речку, в Докольку.

— Откуда кидал?

— С белого моста. Откуда еще пистолет можно в реку кидать?

— С какого моста?

— Выхухолев, ты как будто инопланетянин какой-то. Один у нас тут в окрестностях белый мост.

— Ясно, пишу: «Кинул в Докольку с белого моста». Вот и готово! — принтер затрещал, выпуская из себя листик с показаниями Кабана.

— Вот здесь пиши: «С моих слов написано верно». Вообще-то признания своей рукой писать надо, но из тебя такой писака, что пойдет и так.

— Э, чем тебе плохо? — Кабан восстал против такого вольного обращения со своей славой, которую уже успел ощутить в полной мере.

— Ничем, фамилию свою пиши, вот тут, дату, подпись, поразборчивей давай.

Когда подозреваемый закончил карябать по бумаге, Выхухолев придирчиво осмотрел получившееся и спрятал листик в несгораемый шкаф. Нажал на кнопку интеркома: «Андруша, зайди». Кабан, похоже, ждал аплодисментов.

— Этого в камеру и, слышь, сгоняй купи ему чернил пузырь, я тебе потом верну: помог следствию, так хай уже выпьет.

— Ну вы демократ, — присвистнул Андруша и, обращаясь к Кабану: встать, лицом к стене, руки сзади, замком.

— Э, я не понял! — крикнул Кабан. — Я не понял, начальник! Ты ж отпустить обещал!

— Как же я тебя отпущу, Кабан? Ты же сам только что сознался в совершении тяжкого преступления.

— Так это ж чистосердечное было! Чтоб выпустили! Ты ж сказал, что выпустят! Я ж не делал ничего!

— Твою вину в полной мере установит суд, — обрубил он и распорядился, обращаясь к сержанту, — уводи его, уводи. Тот заломал застегнутые в наручники ладони подозревамого и повел его прочь из кабинета.

Оставшись один, Выхухолев некоторое время слушал чириканье воробьев за окном: он устал, день выдался непростой. Но перед уходом нужно было не забыть, да-да, не забыть.

Он взял чистый лист и написал от руки:

«Утром не заб. переделать прот. первичного осмотра, дописка: «При осмотре мной обнаружены две пустых бутылки водки на прилавке рядом с кассовым аппаратом, четыре пустых бутылки пива на полке с сухими сыпучими смесями. Позв. в отдел — переделали инкассу, с баланса списали две водки, четыре пива, чтоб сходилось».

Отложил листик. Задумался. На душе было погано, но на его душе было погано настолько давно, что он успел забыть происхождение этого чувства и просто жил с ним. Можно было открыть «шарики» и поиграть в компьютер до позднего вечера, а потом пойти домой и лечь спать. Можно было посмотреть телевизор. Можно было выпить, в конце концов. Еще были кроссворды и тот обрыв, на который он иногда приходил смотреть на луг. Воробьи, в конце концов, были. Лето. Лето лучше, чем зима. Можно жить.

Глава 6

— Давай со стороны огородчика ставни откроем, а с улицы трогать не будем, — Шульга по-хозяйски ходил вокруг избы, утопающей в лопухах, диком винограде и молодом орешнике. Когда-то дом был хорош, с красной жестяной крышей, с бетонным фундаментом, из огромных бревен цвета шляпки боровика: даже забор, несмотря на царящее вокруг запустение, не покосился, был сделан когда-то на совесть.

— Здесь клубника знаешь какая раньше была? — Шульга преобразился и выглядел теперь не как начинающий мазурик с неясным прошлым и еще менее ясным будущим, а как молодой хозяин, человек земли, душа-парень. За ним семенил Хомяк, который, несмотря на соломенные волосы и лицо, напоминающее картофелину, на крестьянина никак не походил. — Баба нас с этого огородчика крапивой гоняла. А ягоды вот такие, здоровые, сладкие, сахаром их засыплешь, примнешь, а сверху сметаны. Кто тех ягод не ел, тот жизни не видел, Хомяк. А сейчас, видишь, растения остались, а не плодоносят, сорняк заел.

— Может, лучше в хлев жить пойдем? — беспокоился Хомяк.

— Там точно никто не запасет. Безопасней.

— Что мы, скот, в хлеву жить? Там шмон знаешь какой? Хотя сеновал это круто, — улыбнулся Шульга каким-то своим воспоминаниям.

— Спалимся, Шульга, — нервничал Хомяк.

— Не спалимся. Сейчас лето, печь растапливать не надо, готовить, если что, будем на газу. Если, конечно, баллон не спиздили. Но мы его когда-то на замок закрыли, не должны.

— Стремно как-то. В розыске, а вписываемся на виду.

— Хомяк, ты погляди по сторонам, много ты людей тут видишь?

— Не, только тот зомби, которого мы возле кладбища чуть не сбили. Рядом с автоматной будкой.

— Это не зомби. Это Гриня. Он хороший мужчина был когда-то. Рыбачить меня учил.

— А где все?

— Вымерла деревня. Все молодые в город съехали. Из-за Чернобыля этого ебанного, что ли. Гриня Люлька вон остался, Степан, может, еще не помер, пару баб старых, если живы еще. А все остальные там, на кладбище, закопаны.

— Чего-то Серого долго нет, — нашел новую тему для беспокойства Хомяк.

— Слышь, ты расслабься, Хома. Тут не принято так егозить. Воздух вон понюхай. Нет ни в нашем Минске, ни в их Москве такого воздуха. Пойдем я тебе двор покажу.

Шульга открыл калитку, ведущую к курятнику и хлеву.

— А это что за домина? — спросил он, показывая на постройку с соломенной крышей прямо напротив курятника.

— Это стопка.

— В смысле под бухло?

— Дебил ты, под бухло. Все бы тебе бухло, Хомяк. Стопка. Тут, в этих местах, кладовых в хатах не делали, все в стопках хранили: картофель, бураки. Типа амбара что-то.

— Ты здешний?

— Ну да, это моя земля.

— Так ты колхозник, Шуля! — рассмеялся тонким блатным смехом Хомяк. — Колхозник!

— Сам ты колхозник, Хома. Я ж тебе объяснял: я в городе родился и жил, у меня батька отсюда. Это его дом, он в нем все детство. А потом в город уехал, учиться. Маму встретил мою там, в городе. Она городская была. А меня сюда на лето определяли. И то не каждое лето. В общем, если кто искать будет, дом этот последним в голову придет. Так что можно затихариться нормально.

— Чего-то Серого долго нет, — ковырнул землю носком кроссовка Хома.

— Да чего он, девушка тебе? Пойдем в дом лучше. Они направились к хате.

— Слушай, а ты подумал, как мы дом вскроем?

— Зачем его вскрывать?

Шульга подошел к дверям и показал на кованую щеколду.

— Видишь, эту штуку в кузнице выковали, тут кузница еще лет двадцать назад была: меха, горн, наковальня. Сейчас только руины. Вот эта штука называется «клямка». Видишь, в клямке отверстие — оно под замок. Когда хозяина дома нет, дверь на замок запирают. А когда хозяин недалеко уходит — в огородчик, например, или в хлев — просто клямку накладывают, не запирая. Это значит людей дозваться можно, просек?

— Ну.

— И вот когда бабуля умерла, мы клямку наложили, ставни закрыли, а на замок не запирали.

— Почему?

— Традиция тут такая. Не запирают дома умерших. Чтоб типа покойник мог в любой момент вернуться к себе. Ну и дому так лучше: он не кинут, а оставлен живыми для мертвых. Оксюморон, опять же: дозваться родных можно на Деды. Позови, и они придут. Сядут вот тут, на лавке, а ты им про свою жизнь городскую, бестолковую, блядь, жизнь, никчемную, неустроенную, расскажешь.

Шульга замолчал, и характер его молчания был таков, что даже Хомяк не стал сразу вступать с едкими комментариями. Однако, когда ему показалось, что пауза стала слишком торжественной, все-таки подколол:

— Короче, дом не закрывают, а газовый баллон — закрывают, да?

— Ну да, — со смешком отмахнулся Шульга. — Но обычно из таких оставленных хат не берут ничего. Только родственникам можно. А так — даже алкаши. — он прошел внутрь, и Хома потопал за ним.

— Нет, ну видишь, кое-что все-таки взяли. Тут вот ящик с дедовым инструментом был, вот уроды, ну то им все вернется. Тут в таких случаях говорят, что оно возвращается. Пропьешь чужое, а оно тебе потом прямо в печень — цирроз раньше времени или еще какая холера.

Шульга молча замер посреди полутемной хаты. Включил свет — выключатель нашел не сразу. Он был спрятан за висящими куртками. Их темные силуэты напоминали фигуры людей, из которых кто-то выжал всю жизнь: вот это дед, это бабуля, это тетино, наверное. Телевизора тут уже не было, но радио, стол, стулья, плита — все стояло нетронутым. Прошел на кухню, включил газ, поднес спичку — не сразу, но занялось, по одному зубцу, в половину горелки.

— Видишь. Живем. Будем чай пить, как пацаны. Хлопнула калитка.

— Кто это там? — напрягся Хомяк.

Шульга быстро метнулся к окну и прильнул к щели в ставнях.

— Отбой воздушной тревоги. Баба Люба ковыляет. Смотри, живая еще.

— Есть кто в доме? — донеслось из сеней.

— Заходи, баба Люба, — крикнул Шульга.

— Вы што за хлопцы па хаце ходите? — сначала, кажется, зашел вопрос, и только вслед за вопросом сама женщина — ее возраст сложно было определить из-за платка и румянца: кажется, лет в 70 она просто перестала стареть и только распространялась вширь, обрастая годовыми кольцами, как дерево.

— Это я, Шульга, баба Люба.

— Каки таки Шульга? Не знаю я никакога Шульги.

— Андрэеу я, — перешел Шульга на местный говор, и это пробудило в бабе Любе механизм узнавания.

— Андрэеу? Ну точна Андрэеу хлапец! Я ж тебя таким маленьким помню! А вырас как! Не пазнать! Каки высоки!

— Да ладно вам, баба Люба! Вы меня прям как будто с детства не видели.

— Дай я тябе расцалую, — женщина надвинулась на Шульгу и заключила его в объятия.

— А гэта хто? — спросила она подозрительно, кивнув на Хомяка. Надо отметить, что у большинства людей вихлястая внешность Хомяка действительно редко вызывала приступы доверительности.

— Это друг мой. Мы втроем приехали. Жить тут будем. На земле. Как отцы наши жили.

— А чаго ставни не открыли? — продолжала наседать баба Люба.

— Откроем, откроем. Руки не дошли. Да и так уютней, понимаете. Свет вовсю не бьет по глазам. Атмосфера гламурней, — показывая, что он шутит, Шульга сделал ударение на последний слог. Слова с неправильным слогом баба Люба не поняла и только махнула рукой.

— Все вам в городе не как у людей. Вой-вой-вой! У темначы ходят, свет жгут. И ты теперь гарадски стал.

— О, кстати, надо будет в следующем месяце за свет заплатить. А то обрежут, если долг накрутит, — изобразил крепкого хозяйственника Шульга. Хомяк респектабельно кивнул в ответ.

— А то гляжу — нейкия бандзиты лезут у хату. Дай думаю, гляну.

— Не, мы не бандиты, — наотрез отказался Хомяк.

— Не бандиты мы, баба Люба, — подхватил Шульга. — Мы — бывшие пионеры. Какие же из нас бандиты.

— В космос хотели полететь, когда маленькими были, — глумливо приусмехнулся Хома.

— С работой у нас действительно сейчас напряг, но мы на земле теперь, обустроимся, сеять будем, веять, хозяйство восстановим, — раздухарился Шульга. Выглядело это как генеральная репетиция любительского театра.

— Не, бабуль, ты прикинь, какие у нас варианты были? — решил развить мысль Хомяк. — Ну вот мечтали мы стать космонавтами. А потом пионерия накрылась и что? В инженеры идти? В доктора? А, бабуль?

— Профессий много всяких, мы не определились просто до конца, что нам ближе, — попытался прервать поток его рассуждений Шульга, который тонко чувствовал ту стилистическую грань, за которой базар бывшего пионера переходит в рассуждения начинающего уголовника.

— Не, ну я вот как скажу. Я бы в КГБ пошел работать. Вот это профессия, — очарованно поднял глаза к потолку Хомяк. — Ни хуя не делаешь, оппозиционеров этих гоняешь, а тебя при этом все боятся. Откаты, прокрышовочки и, главное, уважение, почет, медали, китель. Любая телка твоя. Подкатил, удостоверение показал: поехали кататься, малыха. В кабак зашел, нажрал на сотню грин, а платить не надо — свои люди, сочтемся, а будешь залупаться, коммерсант, так тебе быстро в камере петушиной объяснят, какая у нас теперь духовность.

— Я бы тоже в КГБ пошел, — согласился Шульга. — Но туда только по связям берут.

— Не, не по связям. Нужно специальный университет гэбэшный закончить. Только он секретный, и туда не попасть с улицы. Работаешь ты на автосервисе, талант у тебя есть, допустим, поломку чуять сердцем, а за тобой наблюдают. Не говорят ничего, на улице тебя пасут: наш парень или не наш. И если ты подходишь и если ты совсем уж гений, то хоба — к тебе приходит такой полковник седой и говорит, давай к нам в университет секретный. Вот тебе пропуск. И тебя на белой «Волге» везут туда, а там уже сразу малина начинается. Каждому ученику — по бабе. В общаге — кокс, травень, кури-пей, только родине служи.

— Не, Хомяк, ты гонишь. Нет никакого секретного гэбэшного университета. Просто в КГБ только если у тебя родственники в КГБ, могут взять.

— Да я тебя отвечаю, мне однажды пацан, с которым я вместе машины бомбил, рассказывал, что у него кореша вот так вот заприметили — а он был спец по замкам, давай, говорят, к нам. И он с тех пор уже ни с кем не разговаривает, друганов всех забыл, а хули, жизнь такая, что никакие друзья не нужны.

— Да гонишь ты, Хомяк, я точно знаю, туда только по родственным связям берут.