Дом Павлова

Обычно медлительный, Демченко преображался в бою. Опасность словно прибавляла ему силы. Вот и сейчас. Пока танки, уклоняясь от огня нашей артиллерии, продолжали маневрировать, Демченко и двое бойцов успели протащить пулемет и замаскироваться.

Возможно, противник и не заметил, как проскочил Демченко, а может быть, просто не придал этому значения, хотя все происходило на виду. Как бы то ни было, но фашистские танки, облепленные автоматчиками, продолжали двигаться.

И тогда разыгрался этот смертный бой с четверкой вражеских танков. Он продолжался всею полчаса.

Достигнув пространства, которое наиболее густо простреливалось нашей артиллерией, танки развили полную скорость. Вот-вот они уже поравняются с домиком, где засел Павел Демченко с двумя своими товарищами.

Жуков, Дорохов и все, кто наблюдали из укрытия, замерли. «Ну же, чего медлишь, стреляй!» — так и хотелось крикнуть… Но Демченко не подавал признаков жизни.

— Что ж это он? — с досадой проговорил капитан.

Недоумевал и Дорохов. Он видел, что пулеметчики добрались благополучно, неужели заело пулемет? Нет. Такого у Павла Демченко случиться не может. Никто не помнил, чтоб его пулемет хоть раз отказал в бою…

— Эх, сгинул парень, — сказал, словно простонал, Дорохов.

Но нет, не погиб пулеметчик. Он выжидал, чтоб стрелять в упор, наверняка. И когда остались считанные метры, пулемет наконец заговорил. Свинцовая струя широким веером прошлась по четырем машинам — они шли уступом и представляли собой превосходную мишень. Десантников словно смыло, а машины мигом повернули назад. Улица опустела. И лишь вражеские трупы на мостовой говорили о том, что здесь произошло.

На несколько минут воцарилась непривычная тишина, а потом в направлении домика взвились ракеты — противник указывал цель. И вслед за этим посыпались мины. Вновь появились четыре танка, на ходу изрыгая огонь. Но домик продолжал держаться, а демченковский пулемет строчил по врагу не переставая.

Но вот один танк задымился. Его, по-видимому, достал кто-то из бронебойщиков Блинова, сидевших в доме военторга. Подбитую машину подцепили на буксир, а с ней отошли и остальные танки.

Усилился минометный обстрел.

Затаив дыхание, Жуков и Дорохов наблюдают за неравным поединком. Что происходит в эти минуты там, в домике, на который обрушился шквал огня? И каким нечеловеческим мужеством надо обладать, чтоб выстоять!

Все, кто видел этот бой, отлично понимали: в таком аду невозможно уцелеть. Но пулемет продолжает жить. Значит, видит еще хоть один глаз, значит, бьется еще хоть одно сердце — сердце солдата Сталинграда!

Вражеские танки снова пошли в атаку.

Она была последней.

Домик, сложенный из камня, оказался слабее засевших в нем людей. Он не выдержал и рухнул, погребая в своих развалинах Павла Демченко и двух его товарищей.

Они погибли, но не отступили.

Весть о подвиге Павла Демченко прогремела в полку, о нем узнала вся дивизия. Еще долгие недели и месяцы продолжалась сталинградская битва, все меньше и меньше оставалось в ротах третьего батальона участников того боя, но рассказы о бесстрашном пулеметном расчете передавались из уст в уста, как эстафета.

А в феврале 1943 года, когда враг был разгромлен, изувеченные снарядами стены запестрели памятными надписями. Нужно сохранить в памяти народной места, где бои были особенно упорными. Дошла очередь до стен Дома Павлова, и в число его защитников включили Павла Демченко. Правда, пулеметчик совершил свой подвиг несколько ранее, но тот, кто выводил надписи, не боялся неточности. Все знали, что Павел Демченко — герой Тринадцатой гвардейской дивизии, и невозможно представить себе, чтоб знаменитый дом защищали без его участия…

В эти же февральские дни после разгрома гитлеровцев пулеметчики третьего батальона во главе — со своим командиром Алексеем Дороховым пришли к священному месту, где 22 сентября 1942 года состоялся поединок. Извлеченные из-под руин останки героев-пулеметчиков похоронили с воинскими почестями на одной из центральных площадей города в братской могиле бойцов Тринадцатой гвардейской.

В руинах отыскался и пулемет, который вручили Павлу Демченко в день, когда Тринадцатая гвардейская дивизия переправлялась через Волгу. Теперь, разбитый, искореженный, он стал достоянием истории. Его выставили в музее, чтоб сохранить навечно память о героях-пулеметчиках — Павле Демченко и двух его безымянных товарищах.

Эти трое дорого отдали свои жизни. Попытка гитлеровцев ворваться в здание военторга ни к чему не привела.

Спустя несколько дней сюда пришли бойцы соседнего полка, а седьмая рота возвратилась на разрушенную мельницу, которую занимал поредевший третий дроновский батальон.

Теперь боевые действия третьего батальона и его седьмой, наиболее полнокровной роты, которой командовал Наумов, сосредоточились в районе площади Девятого января.

Именно здесь и происходили бои, ставшие известными всему миру как славная героическая защита Дома Павлова.

Дом Павлова

В трехстах метрах от берега Волги высится красное кирпичное здание. Его обгорелые после пожара толстые стены изъедены, словно оспой, пулями и осколками снарядов.

Это бывшая государственная мельница № 4. Гитлеровцы именовали ее фабрикой. На своих картах они так и пометили — «Fabrik». Противник придавал зданию огромное значение. Он понимал, что это наиболее удобное место для опорного пункта, пользуясь которым, можно на большом участке выйти к Волге. И была поставлена задача — стереть эту «фабрик» с лица земли. К тому времени, как здесь обосновалась седьмая рота, от мельницы осталась одна лишь коробка. Крыши не было. Но нижний этаж — огромный и очень высокий подвал — все еще был надежно защищен массивным перекрытием. Больше половины подвала устилал двухметровый слой пшеницы. Из горы зерна беспорядочно торчали балки, обломки машин. И лишь высокие стены, исковерканные пулями и осколками снарядов, напоминали о том, что в свое время здание имело несколько этажей. О былых этажах свидетельствовали также и площадки, причудливо нависавшие то тут, то там. В углу, вырастая из груды пшеницы, стояла, почти вертикально, винтовая лестница. Когда-то по ней можно было подняться на чердак, но теперь она вела в пустоту, в никуда.

Ночью в подвале появился Елин. Его сопровождал командир батальона Жуков. Полковник проверял систему обороны третьего батальона и пришел в седьмую роту.

— Пошли, — указал Елин на лестницу и, увязая ногами в сыпучем зерне, направился в угол.

— Зачем вам туда, товарищ полковник? — нерешительно проговорил Жуков. — Место открытое…

— Тогда управимся вдвоем, без хозяина, — обратился он к своему ординарцу, который тоже увяз в рассыпанной пшенице.

Густые брови Жукова сошлись у переносицы. Неужели полковник неправильно его понял?

Но полковник, конечно, ничего дурного не подумал. Елин был уверен в молодом капитане, и естественное беспокойство Жукова за своего командира было понятно. Эх, нескладно получилось, зря обидел человека.

— Ладно, капитан… Знаю, вы не робкого десятка, — примирительно сказал Елин, уступая дорогу прошедшему вперед Жукову.

По винтовой лестнице они добрались почти до самого верха и оказались на хорошо сохранившейся площадке — великолепное место для обзора!

Перед ними предстала обычная для сталинградской ночи картина. В темноту безоблачного звездного неба врывались ослепительные вспышки ракет; огненный серпантин трассирующих пуль пересекал небосвод, словно кто-то задался целью обезображенную, израненную землю разукрасить лентами — красными, зелеными, серебристыми. Где-то там, у противника, один за другим разрывались снаряды нашей артиллерии: из-за Волги раздавались ее раскаты. С наибольшей силой бушевал огненный буран в северной части горизонта: на Мамаевом кургане, который удерживала дивизия полковника Горишного, и дальше на север, там, где заводы «Красный Октябрь», «Баррикады», Тракторный. Туда, на заводские поселки, перемещался теперь нажим.

После жестоких боев наступление противника на район центральной пристани приостановлено. План командующего Паулюса выйти к реке, а затем атаковать Советскую Армию во фланг и тыл ударом вдоль Волга — сорвался. Противник понес огромные потери и на какой-то срок выдохся. Две трети состава погибло в двух фашистских дивизиях, наступавших в этом районе, а также у вокзала, где славно дрался наш первый батальон. Из пятисот танков фашистов осталось не более ста пятидесяти. Но Сталинград 1942 года был для Гитлера важен не только стратегически. Он был необходим политически. И туда гнали с Запада все новые и новые эшелоны с живой силой, с техникой.

В начале третьей декады сентября наша разведка донесла: противник сосредоточивает силы, чтоб ударить на район заводов и заводских поселков. Для Тринадцатой гвардейской боевая задача оставалась прежней — продолжать уничтожение врага в центральной части города, овладеть районом пристани, очистить от противника весь прилегающий район вплоть до железной дороги.

И вот сейчас полковник Елин еще и еще раз изучает передний край своего полка. Предстоит борьба за каждый дом. Борьба сложная, упорная.

Внизу, перед площадкой, с которой Елин и Жуков осматривают местность, совсем недалеко — в каких-нибудь тридцати метрах — мельничный склад, длинное невысокое строение. Теперь это пустая коробка. От нее, перпендикулярно реке, уходит в город железнодорожная ветка.

Еще в полуторастах метрах по обе стороны пути — два одинаковых четырехэтажных дома. Торцовой частью они выходят на площадь Девятого января. Дом слева изрядно побит. Местами разворочена крыша, отвалился кусок стены. Не иначе — бомба угодила. Но зато другой дом, зеленый, тот, что справа, уцелел. Удачно, черт побери, расположены эти два дома! Тот, кто их занимает, контролирует площадь, да и всю прилегающую местность.

— Много их там? — спросил Елин и отнял от глаз бинокль. «Их» — это гитлеровцев.

— Не думаю, товарищ полковник. Разведчики туда ходили.

— Ходили, говоришь? — оживился Елин. — Кого посылали?

— По правде сказать, товарищ полковник, не посылал, сами зашли. Народ такой: куда ни поехал, а мимо не проехал…

— Да, уж такой народ, — согласился Елин. Он снова поднес к глазам бинокль и долго вглядывался в темноту. — Что же они там увидели?

— Говорят, одни гражданские в подвалах.

— Занять оба дома! — приказал командир полка.

— Есть, товарищ полковник! — отчеканил Жуков.

— Продумай и доложи, — переходя с официального тона, сказал Елин, когда они спускались по винтовой лестнице. — Надо будет — подброшу огонька…

А те, кому предстояло осуществить этот приказ, еще спали тревожным сном в просторном подвале мельницы. Усталые от беспрерывного напряжения, люди с наслаждением растянулись на мягких кучах зерна. Недолог будет их отдых.

Проводив командира, Жуков возвратился в бывшую тюрьму, где размещался командный пункт батальона. Всякий раз, вступая под эти тяжелые своды, ему вспоминалась кем-то пущенная шутка — мол, сообщить бы родным: «Пишу из Сталинграда, нахожусь в тюрьме…» Но сейчас не до шуток. Обидно, конечно, что дождался, пока полковник ткнул носом. Ведь он сам уже и без подсказки решил занять эти два дома — возможно, все еще ничейные. Но что пользы было говорить Елину о своих неосуществленных намерениях? Получилось бы, что оправдывается, а Жуков этого терпеть не мог.

Как бы то ни было, а траншею уже копают. Поперек Солнечной улицы — длинную и широкую — ее готовили на тот случай, если б противник вздумал двинуть к домам НКВД и к мельнице свои танки. И вот нежданно-негаданно вышло удачно. Траншея ведет как раз к одному из тех двух домов, которые полковник приказал занять. Работают всю ночь. Пора бы уже закончить…

С такими мыслями вернулся Жуков к себе на командный пункт.

Офицерам, которых он вызвал, капитан сообщил о поставленной командиром полка боевой задаче.

— Тот, разбитый, хоть сейчас занимай, — сказал комиссар батальона Кокуров. — Полночи роем, и все еще тихо. Нет там никого, ясное дело!

Комбат тут же приказал Наумову отправить группу, чтоб закрепилась в этом доме.

— Да пошевеливайтесь, пока не рассвело, — добавил Жуков. — Кого пошлете?

Младшего лейтенанта Заболотного, — командир роты ответил, не задумываясь. — Парень — кремень!

Выбор комбат признал удачным. Боевой командир стрелкового взвода Заболотный не раз проявлял бесстрашие и находчивость. И все хорошо помнили, как он храбро действовал при захвате здания, где магазин военторга.

— Чем он занят сейчас? — поинтересовался комбат.

— На траншее, товарищ капитан. И наверное, уже подходит к дому… Теперь уже к «своему» дому, — поправился Наумов, улыбнувшись.

— Вот так и станешь «домовладельцем», — проворчал Авагимов.

— А что тут плохого, товарищи? — горячо отозвался Кокуров. — Мы ж тут за свое деремся, за свое кровное! И ничего зазорного не вижу в том, если дом будет называться по имени того, кто за него воевал… Скажем, Дом Павла Демченко или Дом Заболотного… Придет время, дома отстроятся, и домоуправ повесит новенькую табличку с фонариком к номерком…

— И улицу назовут… Имени третьего батальона, — вмешался в разговор Жуков.

— А по соседству будет улица Седьмой роты, — в тон ему сказал Авагимов.

— Будет, ребята, все будет, — серьезно заключил Кокуров, — а сейчас давай, Авагимов, в траншею, да поживей. Отправляй Заболотного.

Авагимов ушел, а оставшиеся занялись зеленым домом. С ним было сложнее.

Политрук появился в траншее, которую копал взвод Заболотного, когда дело уже близилось к концу. Стояла темная безветренная ночь. При тусклом свете звезд, с трудом можно было различить бойцов. Вспыхнет осветительная ракета, и люди прижимаются к земле, замирают. А потом — снова молча за свое.

Противно посвистывали пули. Нет-нет и разрывалась мина.

Спустившись в траншею, политрук присел на корточки и вполголоса подозвал Заболотного:

— Приказ командира батальона: закрепиться в этом доме. — Авагимов указал на высившуюся рядом стену.

— Ребята уже там побывали, товарищ политрук, — так же тихо отозвался Заболотный. — Ветер там свищет да домовой гуляет…

— Домовой — это страшно, — серьезно ответил Авагимов. — А больше никого?

— Хоть шаром покати, товарищ политрук.

— Отлично. Возьмите человек пять да два ручных пулемета, — распорядился Авагимов. — А завтра подбросим еще.

В ту же ночь один из двух домов, на которые указал Елин, был занят. Два ручных пулемета, установленные на первом и втором этажах, давали возможность держать под обстрелом большую часть площади Девятого января.

Но пока противник себя ничем не проявлял. Воспользовавшись этим, люди стали устраиваться. Двое пулеметчиков следили за площадью, а остальные укрепляли амбразуры: кирпича под рукой вдоволь.

Ефрейтор Черненко, круглолицый парень, наскоро обошел несколько уцелевших квартир. В стенах зияли дыры, потолки обвалились. И среди этого хаоса вдруг открывался уголок, а то и комната, которых разрушение не коснулось. В одном таком месте Черненко нашел волосяной матрасик. Недолго думая, он отнес его туда, где Заболотный устроил свой наблюдательный пункт.

— Так будет помягче, товарищ младший лейтенант, — сказал ефрейтор, расстилая перед командиром свою находку. — Располагайтесь с комфортом.

— Тс-с! — шикнул Заболотный, на секунду оторвав глаза от площади.

Он не решился воспользоваться подарком. После тяжелого труда на траншее мучительно хотелось спать, и он знал: стоит только прилечь — никакая сила не подымет…

— Как бы этот комфорт дыркой в голове не обернулся… — процедил Заболотный, и продолжал внимательно вглядываться в темноту.

Остаток ночи прошел спокойно. Только изредка залетная пуля со свистом шлепалась о стену.

Перед рассветом Жуков позвонил Елину:

— Дом… — капитан чуть не сказал «Заболотного», — но удержался, — разбитый, тот, что слева, занят младшим лейтенантом Заболотным.

— Потери? — коротко спросил Елин.

— Обошлось, товарищ первый. Без потерь обошлось…

— Добро, — похвалил полковник. — Только с тем, зеленым, не канительтесь. В случае чего — доложите. «Закурим», как обещал…

Зеленое четырехэтажное здание, которое командир полка приказал Жукову занять, и есть тот самый дом облпотребсоюза по Пензенской улице № 61, навсегда вошедший в историю Сталинградской битвы как Дом Павлова.

От Павлова же командир батальона и узнал, что в подвалах этого дома обитают одни лишь гражданские.

Впервые сержант попал туда случайно, в короткий час относительного затишья. Как-то вечером, вскоре после того как дивизия переправилась, он вдвоем с товарищем проходил по разрушенной Пензенской улице.

— Гляди, совсем не тронуло! — указал Павлов на четырехэтажный дом; единственный уцелевший, он странно выглядел среди уличных развалин.

— Мабуть, счастье ему таке, — вяло проговорил шагавший рядом солдат по фамилии Неежсало.