Дом Павлова

Елин и Кокушкин, как ни старались, ничего, кроме кустарника, разглядеть не могли. Полковник так и сказал. Высокая оценка маскировки польстила политруку, однако излишняя самоуверенность была тут же наказана: снова посыпались снаряды. Вражеские наблюдатели обнаружили даже этих, четверых… Политрук поспешил увести гостей в укрытие. Полторы сотни метров до ближайшего блиндажа преодолели ползком.

— Вот так мы и живем, — проговорил политрук, вставая и отряхиваясь, когда налет окончился.

С наступлением сумерек полк вторично покинул лесок и в быстро надвигавшейся темноте подошел к берегу.

Теперь картина пылающего Сталинграда была еще более величественной и грозной.

Трассирующие пули, словно бесконечные раскаленные струны прорезают небосвод. Вспыхивают осветительные ракеты — «зонтики». Они неподвижно повисают в воздухе. И становится видно, как взлетают фонтанчики земли, как вспухают облачка пыли — то рвутся снаряды и мины… Проходит минута, другая, и ракета, как бы поразмыслив, начинает плавно опускаться, озаряя все окрест равнодушным голубоватым светом. И черные-черные тени, подпрыгивая, разбегаются от молчаливых коробок домов. И снова все тонет во мраке.

На высоком берегу бушевал огонь. Трудно было поверить, что в этом кромешном аду могло оставаться что-либо живое.

Но так лишь казалось. Там, на сталинградском берегу, рядом со смертью шла жестокая борьба. Советские воины отстаивали каждый метр земли.

Переправу начал первый батальон. С ним отправился и комиссар полка Кокушкин. А перед тем как батальон погрузился на баржу, от берега отчалил катер с ротой автоматчиков. На их плечи легла нелегкая задача — очистить берег от врага.

Вслед за первым батальоном на правый берег Волги отплыли полковник Елин и начальник штаба полка майор Федор Филимонович Цвигун. Когда катер приблизился к середине реки, вокруг стали все чаще и чаще рваться снаряды и мины, а у самого причала мина угодила в корму. Около двух десятков раненых сразу же отправили назад. Катер, к счастью, не был поврежден.

Все, кто остался цел, выбрались на берег. Там стояла разбитая пушка без колес. Пользуясь ею как прикрытием, два офицера из части, оборонявшей этот участок, доложили командиру сорок второго полка обстановку в городе, вернее, на той узенькой прибрежной полоске, которую удавалось еще удерживать.

Здесь же у воды, под крутым берегом, в длинной штольне, полковник Елин устроил командный пункт своего полка.

Второй батальон капитана Андриянова переправлялся в более сложной обстановке. Всполошенный начавшейся высадкой, противник бросил к реке автоматчиков, в развалинах домов появились пулеметчики и снайперы. К исходу ночи гитлеровцы, видимо, уже успели наладить связь своей пехоты с авиацией и артиллерией. Огонь на реке, сквозь который двигались бронекатера Волжской флотилии, баржи, лодки и баркасы с бойцами Тринадцатой дивизии, с каждым часом нарастал.

Невзирая на огонь, речники продолжали делать свое дело. Они переправляли на пылающий сталинградский берег катер за катером, баржу за баржой.

До третьего батальона капитана Дронова очередь дошла лишь перед рассветом — всех сразу не перевезешь! Седьмая стрелковая рота, в которую входило отделение Павлова, переправлялась вместе с восьмой ротой и половиной пулеметной.

В пять часов утра командир батальона Дронов отрапортовал Родимцеву, что отряд к погрузке готов.

Командир дивизии, — закутанный в плащ-палатку, он всю ночь простоял на берегу — уточнил задачу:

— Высадитесь в районе городской пристани, удерживайте плацдарм на берегу. Дальнейшие указания получите от командира полка.

Подана команда. Гвардейцы вбегают по сходням и быстро размещаются в просторной барже. Ее тут же зачалил подоспевший катерок и деловито потащил за собой.

А река бурлит! Вон над водой что-то чернеет. Туда спешит юркая моторка: только что затопило какую-то посудину. И те, кто остался в живых, да к тому же умеют плавать, — держатся, пока их не подберут…

Вокруг баржи с бойцами третьего батальона поминутно взлетают вверх водяные столбы. И вскоре осколком мины перебило буксирный трос. Течение подхватило неуклюжую баржу и понесло ее вниз по реке. Как ни хлопотали матросы у огромного весла, нависшего над кормой, поделать ничего не могли. Их стало прибивать к только что покинутому берегу.

Обстрел усилился. Время шло. Уже почти рассвело, и противник стал класть мины и снаряды в шахматном порядке. Каждую секунду возможно прямое попадание… Но тут на помощь подоспел еще один катер, речникам удалось быстро приладить новый трос. Баржа наконец оторвалась от берега и стала удаляться.

Чтоб уйти из-под обстрела, Дронов взял курс туда, где в небо высокой стеной поднимались густые облака черного дыма — это горел нефтесклад. Выпущенная из хранилищ нефть растекалась огненной рекой, собиралась в пылающие лужи, расходилась горящими ручьями. Вот уже один такой ручеек переполз через узенькую песчаную полоску, и волжская вода в этом месте загорелась.

Буксир идет прямо на полыхающий огонь.

По пути оказалась отмель. Заюлив, буксир сумел преодолеть мелководье, и баржа снова стала приближаться к негостеприимному берегу.

Занимался ясный солнечный день. Стояло затишье. Слабого дуновения ветерка было достаточно, чтобы дым непроницаемой пеленой закрыл реку. Подойти вплотную к берегу невозможно. Все же Дронов выбрал для высадки место. Оно оказалось за дымовой завесой. Матрос прощупали дно шестом, и командир принимает решение: высаживаться без швартовки. И вот уже люди прыгают в воду, высматривают свободную от огня сушу и стремительно выбираются на берег.

В ту ночь на пятнадцатое сентября Волжская военная флотилия успела переправить через реку только шесть тысяч человек — из десятитысячного состава дивизии. Но сам Родимцев не стал дожидаться следующей ночи. Он торопился туда, где шел бой. Штаб дивизии во главе с генералом переправлялся, когда уже совсем рассвело. Офицеры разместились на моторном боте типа японского «кавасаки» — на таких плавают в прибрежных водах дальневосточные рыбаки. Утлая посудина уже побывала в переделках — это видно по искореженной рубке и множеству осколков, застрявших в обшивке и на палубе. Теперь катер снова попал под прицельный обстрел. Водяные столбы возникали то за кормой, то у бортов, но прямого попадания не было. И только у самого берега осколками снаряда ранило нескольких человек.

Дивизия вступила на сталинградскую землю.

А сорок второй полк уже вел на сталинградской земле смертный бой.

Первому батальону предстояло отбить захваченный врагом вокзал. Комбат Червяков теперь убедился, как был прав начальник штаба дивизии Вельский, не советовавший особенно уповать на карту. Где уж тут разглядывать таблички с названиями улиц и переулков!

Вспышки ракет освещали улицы, изрытые воронками артиллерийских снарядов, заваленные битым кирпичом. Бесформенными грудами высились автомашины, орудия, танки — сожженные, разбитые, исковерканные.

Проводники в милицейской форме отлично знали каждый закоулок. И вот уже устремилась к цели первая рота Драгана, с ней пошел комиссар батальона Александр Крюков.

Миновали рынок, миновали здание универмага, то самое, где потом пленили Паулюса. За городским театром рота втянулась в Комсомольский сквер, и тут гвардейцев встретил сильнейший огонь. Атака стала захлебываться.

Положение спас комиссар. Он встал под пулями во весь рост и зычным голосом увлек людей вперед. В грохоте боя мало кто разобрал слова, но всем был понятен их смысл. Сила примера была столь велика, что люди, как один, поднялись вслед за бесстрашным комиссаром.

Но рота пошла вперед уже без него. Истекавший кровью, Крюков остался лежать в Комсомольском сквере. К счастью, рана оказалась неопасной. Очень скоро появился с санитарной сумкой вездесущий Вася Кодымский, спасший в ту ночь не одну солдатскую жизнь. Спас он и Крюкова, который потом, вылечившись, снова воевал, совершая новые подвиги…

Рота Драгана продолжала пробираться сквозь разбитые кварталы. Миновав гвоздильный завод, бойцы вышли на площадь, где молчаливой (громадой темнело здание вокзала. Что там происходит? Успел ли противник закрепиться?

Нужно разведать. И Драган отправился сам. Уж он-то не нашумит, можно быть спокойным. Когда он был еще мальчиком, никто незаметней его не умел пробираться в лесных зарослях, а на границе, где жили его родители, такое качество ценилось. Он не раз помогал людям с заставы ловить непрошеных гостей. Был даже случай, когда с его помощью обезвредили банду человек в двенадцать. До сих пор запомнилась та лесная чаща! Выследив бандитское логово, он прополз тогда под самым носом у диверсантов, а потом привел пограничников. Даже видавшие виды люди в зеленых фуражках удивились ловкости малыша.

Вот и теперь Драган бесшумно пробрался на перрон.

По знаку старшего лейтенанта три сопровождавших его бойца залегли, а сам он приподнялся и заглянул в разбитое окно. Видно было, что фашисты чувствуют себя в безопасности. Они рыскали по залам, шарили в буфетных стойках, ссорились из-за содранных занавесок и штор, из-за кусков кожи, срезанной с кресел и диванов. Вражеские солдаты грабили обстоятельно, со знанием дела — они прошли эту школу в захваченных городах и селах многих стран Европы. Они хозяйничали здесь со спокойной уверенностью завоевателей, которым ничто уже не угрожает.

Гитлеровцы не заметили советских разведчиков. К вокзалу тем временем подтянулись бойцы второй роты — с ней шел командир батальона Червяков. И когда наши ударили, все было окончено в каких-нибудь десять минут.

Мародеры разбежались, оставив в зале, на перроне, на площади не менее пятидесяти трупов.

Роты начали закрепляться. Но уже на рассвете противник подтянул танки, выдвинул артиллерию, стал бомбить с воздуха. За день пришлось отразить четыре жесточайшие атаки. Но больше суток продержаться не удалось. Батальон вынужден был оставить вокзал.

Тяжело отбиваясь, люди не знали, что к ним спешит на помощь второй батальон капитана Андриянова. Но — увы! — помощь так и не подоспела…

Второй батальон имел свою задачу — очистить от противника два здания, господствовавшие над районом переправы у Соляной пристани. Это дом железнодорожников и так называемый, Г-образный. Впоследствии за эти дома шли длительные тяжелые бои.

Но днем штаб полка стал получать тревожные вести из района вокзала, где дрался первый батальон. Надежной связи не было, обстановку удавалось узнавать по отрывочным рассказам выбравшихся оттуда раненых.

Тогда Елин изменил задачу второго батальона и направил его в подкрепление к Червякову.

— Во втором батальоне адъютанта старшего убило, так что иди, Гавриков, будешь пока за него, — сказал он писарю строевой части полка.

— Справлюсь ли я, товарищ полковник? — нерешительно спросил Гавриков. Он был польщен доверием, но и смущен: как-никак, а всего лишь старшина сверхсрочной службы.

— Иди, иди, — сурово напутствовал командир полка. — Научишься! Там своя академия…

Константин Гавриков почти всю свою жизнь был штабистом. И действительную прослужил в штабе, и перед войной работал в военкоматах. Так что в Сталинграде он оказался для Елина сущей находкой. Такой, как Гавриков, справится, хоть и не в больших чинах ходит… И командир полка послал его, не задумываясь.

От Елина писарь выходил вместе с командиром пулеметной роты старшим лейтенантом Николаем Бондаренко.

— Главное, старшина, духом не падай, — подбодрил его Бондаренко. — Надо будет — помогу…

Получив пополнение — полсотни солдат, новоиспеченный командир привел их в батальон. И передал приказ командира полка — идти на выручку первого батальона.

Две роты повел комиссар второго батальона Андрей Иванович Гуськов. Минуя кварталы разрушенных домов, подошли к зданию универмага, но пробраться дальше, к вокзалу, не было никакой возможности. Противник взял район в плотное кольцо. Попытки прорваться кончались потерями.

День был уже на исходе, но еще не темнело. Роты залегли.

Тем временем усилилась угроза над переправой. И Елин послал к Гуськову связного с приказом вернуться в район Соляной пристани.

А бой у вокзала перебросился на площадь и на прилегающие к ней развалины. Роты первого батальона оказались расчлененными. И фельдшеру Васе Кодымскому пришлось второй раз за сутки выносить командира. На этот раз он спасал Червякова. Разорвавшийся снаряд сильно контузил комбата, и тот даже не почувствовал, как хлопотал вокруг него санитар, не слышал грохота снарядов и мин, когда его на катере везли через реку… Он очнулся лишь в госпитале, на другом берегу Волги.

Командовать батальоном стал старший лейтенант Федосеев. С остатками второй роты он занял универмаг. Толстые стены и глубокие подвалы магазина были превосходным укрытием. Лучшей крепости не найти. Недаром именно это ставшее впоследствии столь знаменитым здание избрал для своего штаба фельдмаршал Паулюс, возглавлявший гитлеровские войска.

Роты редели. Первый батальон считали погибшим целиком — ведь только несколько человек вернулись в свой полк.

И лишь много лет спустя, когда отыскались оставшиеся в живых два Кузьмича — командир роты Алексей Драган и политрук Семен Стерлев, когда дали о себе знать комбат и комиссар — Червяков и Крюков, стало известно, как беззаветно вели себя в том смертном бою люди первого батальона сорок второго гвардейского полка.

История сохранила для нас донесение командира третьей роты Колеганова. Он написал его на гвоздильном заводе. В каждом слове этого волнующего документа — горячее дыхание Сталинградской битвы.

«Противник старается окружить мою роту, — писал Василий Колеганов, — засылает в тыл автоматчиков, но все попытки не увенчались успехом. Гвардейцы не отступают. Пусть падут смертью храбрых бойцы и командиры, но противник не должен пройти нашу оборону…»

Василий Колеганов сдержал свое слово. Он дрался, пока не получил тяжелую рану. И сколько ни хлопотала обливавшаяся слезами санинструктор Наташа — хрупкая белокурая девчушка, — ей не удалось привести раненого в сознание.

— Ох, умрет он тут, — причитала она, не пытаясь сдерживать рыданий. Вася Колеганов — ее невысказанная любовь — был ей очень дорог, и она не скрывала своих чувств.

Шли часы, а раненый не приходил в себя. И тогда решились на крайность — два добровольца взялись вынести своего командира из огненного кольца. Укутав в плащ-палатку, они понесли его к Волге, чтоб переправить на другой берег.

Добрались ли? Этого никто не знал. И только после войны в архивах нашлись документы о лейтенанте Василии Павловиче Колеганове, родившемся в Башкирии в 1918 году. Оказывается, он был дважды объявлен пропавшим без вести: первый раз — в сентябре сорок второго, когда его, раненого, отнесли к Волге и в полку посчитали, что он погиб.

Но еще два года после Сталинграда Колеганов продолжал воевать и получал боевые награды. А спустя почти два года появилась вторичная запись, обнаруженная в архивных документах. Она гласит, что Василий Колеганов пропал без вести в августе сорок четвертого.

В то же самое время, когда первый батальон полка Елина дрался в районе вокзала, а второй батальон, не сумев пробиться ему на выручку, вернулся в район Соляной пристани, третий батальон Дронова действовал в прибрежной части города.

В двух сотнях метров от горящего нефтесклада, где под прикрытием дымовой завесы причалила баржа с бойцами третьего батальона, на самом берегу под волжской кручей вытянулся безмолвный ряд деревянных хибарок. На однообразных заборчиках — они просвечивались затейливыми узорами, выштампованными на железных штакетниках, — висели обрывки рыбацких сетей. Во дворах валялись перевернутые рассохшиеся лодки. Здесь давно уже не до рыбалок… Одни окна были наглухо заколочены ставнями, в других — безжизненно болтались рамы с разбитыми стеклами. Но почти в каждом домике двери распахнуты настежь — видно, уже побывали здесь непрошеные гости.

Какой знакомой показалась эта улочка командиру пулеметной роты Дорохову, когда он ворвался сюда со своими пулеметчиками! Он вспомнил родную хату на Черниговщине у другой воды, у днепровской, где он родился, где прошло его детство, где умер его отец, плотогон.

Возможно, именно потому, что он был водником по призванию — до армии лоцман Дорохов водил пароходы по Днепру и Десне, — он обратил внимание на длинное каменное строение, в которое упиралась эта славная улочка. На нем весело поблескивала серебристыми буквами вывеска: «Клуб моряков». Своей нетронутой свежестью она напоминала о том времени, когда ни огня, ни смерти, ни разрушительной бури, что бушует сейчас вокруг, еще не было.

Почему-то именно этот дом показался Дорохову наиболее подходящим для пулеметной роты.

И пока командир батальона ходил докладывать в штольню, где обосновался со штабом Елин, пулеметчики успели подтянуть в подвал облюбованного дома свое несложное хозяйстве. Старшина роты Иван Плотник — огромный флегматичный детина — притащил сюда оружие, боеприпасы и продовольствие.

Пулеметчики тут же стали зарываться в землю. Вот киркой и лопатой орудует расчет старшего сержанта Ильи Воронова. Этого высокого, ладно скроенного колхозного парня из Орловщины считают лучшим пулеметчиком не только в третьем батальоне, а пожалуй, и во всем сорок втором полку. И мы еще не раз услышим о его подвигах… Люди работают молча, споро.

Тут же мелькает сутулая фигура политрука роты Вадчика Авагимова. До войны он был бурильщиком и, видать, к труду привык. Все движения его сноровисты, легки, а смуглое худощавое лицо светится в улыбке, которая, казалось, никогда его не покидала.

Многие в батальоне помнили, как геройски вел он себя в бою на Украине: в трудный момент поднялся во весь рост и под пулями повел за собой людей. Запомнился и другой случай — тогда же, на Изюм-Барвенковском направлении. Рота находилась на заросшей весенней травой поляне, надо было занять бугор, но мешал вражеский фланговый пулемет, а кроме того, людей прижимала к земле артиллерия.

— Пойду заткну ему глотку, — как-то просто сказал Авагимов, обращаясь к Жукову, лежавшему рядом в воронке от снаряда.

— Не ходи, — ответил Жуков. В ту пору он был командиром роты. — Пусть артиллерия кончит. Не вечно же они будут…

— Надо, — твердо ответил политрук, выскочил из воронки и побежал на левый фланг. Схватил пулемет, увлек за собой расчет, выбрал огневую позицию, залег и вскоре заставил вражеского пулеметчика умолкнуть. Все это было делом нескольких минут. Рота, до того прижатая к земле, поднялась…

Этот удивительно подвижной человек старался всегда быть там, где труднее. Вот и сейчас, когда рота окапывалась, он вместе с солдатами взялся за кирку.

Вскоре из-за угла показался заместитель командира батальона капитан Жуков. Дорохов, издали узнав его по кубанке — больше никто из офицеров полка такого головного убора не носил, — побежал навстречу.

— Фашистов на берегу уже нет, товарищ капитан, — возбужденно доложил он. И, показывая на «Клуб моряков», добавил: — А тут пулеметная рота. И подвал что надо…

— Добро, — согласился Жуков. — Там и капэ батальона будет… А теперь командиров рот ко мне! Живо! — приказал он своему связному.

Предстояло, не дожидаясь, пока переправится весь батальон, очистить прибрежные здания. Седьмая рота должна обосноваться в домах НКВД, а восьмая — действовать левее, там, где пивоваренный завод и Госбанк.

Оставив на берегу лишь небольшой заслон — он-то и укрепился возле «Клуба моряков», — обе стрелковые роты, седьмая и восьмая, поддерживаемые дороховскими пулеметчиками, устремились вверх по тропинкам каменного обрыва.

Улица вся в руинах. А молчаливые обугленные коробки зданий, зияющие глазницами окон, таили в себе смерть — в них прятались вражеские снайперы. И это стоило жизни командиру седьмой роты Довженко. Не прошло и получаса с тех пор, как высадилась рота, и уже осиротела… Команду над ротой принял политрук Наумов.

Вместе с остальными спешило и стрелковое отделение сержанта Павлова.

Когда рота стала подниматься в гору, осколком мины ранило пулеметчика. Павлов подхватил ручной пулемет, выпавший из рук раненого товарища, взял у него сумку с запасными дисками и побежал догонять своих.

Тут его окликнул старший политрук. Фамилии офицера Павлов не знал, но он запомнил его еще с ночи, когда видел его на левом берегу Волги, и кто-то сказал, что это работник политотдела дивизии.

Тот, видно, тоже узнал Павлова.

— Из седьмой роты? — спросил он, осматривая коренастого сержанта. Павлов был весь увешан оружием. Получив утвердительный ответ, офицер распорядился: — Пойдешь, сержант, со мной. Там одного гада надо выкурить…

И они стали пробираться по улице.

Пули свистели все чаще и чаще, и вскоре пришлось поползти.

Старший политрук прыгнул в воронку:

— Вот здесь, сержант, и будет наша огневая позиция… А бить надо вон по тому месту, где снайпер засел, второе окно слева на четвертом этаже… Ваш Бойко идет вон на тот желтый дом, видишь? — Он кивком указал направление. — А гад и голову поднять не дает… Он и Довженко достал…

Павлов проворно развернул ручной пулемет и открыл огонь. Старший политрук лежал рядом.

Кончался диск. Офицер взял из холщовой сумки новый и на мгновение поднялся, чтоб подать его. Но диск выскользнул из его рук, и он, привалившись к краю воронки, стал медленно сползать…

Сколько смертей видел солдат Яков Павлов! Но эта, первая на сталинградской земле, отозвалась в душе как-то по-особенному. Всего несколько слов сказали они друг другу за те недолгие минуты, что пробыли вместе. Но здесь, когда за спиной Волга, а под ногами изрытая железом, израненная и сожженная земля Сталинграда, каждое слово товарища и каждый выстрел по врагу значили особенно много…