Геннадий Федорович потряс всех своей оперативностью и прозорливостью. Ровно через три дня после взрыва и через два дня после покупки клуба, он уже имел четкий план и подробный проект реконструкции и клуба, и площади перед ним. К одному из журналистов попала даже информация о том, что дня за два до взрыва, на склад одной из фирм Геннадия Федоровича были завезены специальные стекла, которыми и был застеклен обезображенный фасад клуба.

   К счастью для журналиста, редактор не дал хода этим клеветническим измышлениям. И все шло тихо и неторопливо.

   – Уже неделя… – сказал Тотошка.

   – Ну и чего? – Ирина помешивала что-то в большой закопченной кастрюле, украденной Тотошкой несколько лет назад в детском саду.

   – А он все никак не очнется.

   – Ну и что?

   – А если его теперь на всю жизнь парализовало?

   – Айболит сказал, что позвоночник целый.

   – Айболит сказал! Много твой Айболит знает! Забыла, как он спьяну чуть Старого не угробил?

   – Так не угробил же!

   – Как? – спросил один из Кошкиных, выныривая из темноты.

   – Чего «как»?

   – Он? – дополнил вопрос второй Кошкин, появившийся рядом с близнецом.

   – Лежит. Чего ему…

   – Долго… – протянули Кошкины хором, усаживаясь возле костра.

   – Вы на картошку особо пасть не разевайте, – на всякий случай напомнила Ирина, – надо и честь знать!

   – А мы это…

   – Принесли…

   – Вот! – Кошкин открыл помятый дипломат, с которым никогда не расставался, и извлек из него две банки консервов и раздавленный батон, – Вот.

   – И где ж вы это все взяли? – украсть Кошкины не могли по нескольким причинам сразу, это Ирина знала твердо.

   Первой причиной было то, что ни в один магазин их просто не пускали. Мыться Кошкины еще время от времени умудрялись, но вот стирка была выше их понимания. Соответственно, запах их всегда сопровождал невыносимый.

   Вторая причина заключалась в том, что Кошкины просто не могли додуматься до того, что можно брать чужое. Видно в детстве, кто-то накрепко вбил им в головы, что воровать нельзя. В результате, максимум криминала, на который могли решиться Кошкины, это без спроса порыться в мусорнике.

   – Так где взяли жратву? – повторила свой вопрос Ирина.

   – На свалке, небось, нашли? – съязвил Тотошка.

   – Не…

   – Сейчас врежу по башке, – предупредила Ирина.

   – Там, того, машина…

   – Застряла в яме… это…

   – Мы толкнули… Вот.

   Оба брата замерли, истощив свои интеллектуальные и эмоциональные силы рассказом.

   Если природа действительно отпустила братьям один мозг на двоих, то, спохватившись, отвалила им физической силы на четверых, а то и на пятерых. Никто толком не представлял себе, на что способны близнецы. И все как-то не подворачивался повод, чтобы это выяснить.

   – Большая машина? – спросил Тотошка.

   – Зеленая.

   – С кузовом.

   – Ладно, жрать пора, – сказала Ирина, – готово.

   Кошкины с готовностью подвинулись к костру.

   – Миску свою тащите, – скомандовала Ирина.

   – Вкусно тут у вас пахнет! – раздался из темноты голос Доктора.

   – Ступай с Богом! – Ирина замахнулась черпаком.

   – Брось, Ирина, я в складчину, – Доктор помахал палкой колбасы и бутылкой.

   – Что в посуде? – живо заинтересовался Тотошка.

   – На этикетке сказано – водка. Русская.

   – На этикетке! – Ирина налила варева из кастрюли в три побитые эмалированные миски и в притащенный Кошкиными небольшой тазик, – прошлый раз вон тоже было написано – водка. Чуть дуба не врезали!

   – Обижаете, мадам, – сказал Доктор, – эту колбасу и этот напиток, я позаимствовал из весьма респектабельного места.

   – Позаимствовал! Поймают тебя когда-нибудь, и убежать не сможешь, развалина старая.

   – Как мой пациент? – поинтересовался Доктор.

   – Все также, лежит себе молча и глаз не открывает. Только пеленки ему меняю. Вот ведь нашли на свою голову. А все этот козел старый, подберем да подберем!

   – Не ной, старая, – Тотошка, кряхтя, встал с ящика, который служил ему стулом, и направился к шалашу, – Щас, стаканчики возьму и выпьем, за здоровье и выздоровление.

   Кивнули все, даже Кошкины, которым водки, на всякий случай, никогда не наливали.

   Доктор открыл консервы, заработанные братьями, порезал хлеб и колбасу. Кошкины принюхивались к запаху из тазика, но не ели, ожидая, когда приступят остальные. Эта сцена повторялась из вечер в вечер и стала своеобразным ритуалом.

   – Ирина! – донесся из шалаша голос Тотошки, – ты нашего постояльца не передвигала?

   – Чего? – не поняла Ирина.

   – Постояльца, нашего, говорю, ты как оставляла – головой к выходу или ногами?

   – Ногами. А чего?

   – Так он лежит головой. И на животе.

   – Иди ты!

   – Сама иди, курица. Иди вот и посмотри.

   – Чего мне смотреть. Ты сам лазил в шалаш последним. Небось, и переложил, черт суматошный!

   – Ничего я не перекладывал. А щас он лежит головой к двери.

   Ирина вскочила с места:

   – И вправду, что ль?

   Кошкины почти ничего из разговора не поняли, но на всякий случай тоже встали.

   – И капельницу из руки вынул, – сказал Тотошка.

   – Такое бывает, – спокойно прокомментировал Доктор. – Теперь нужно просто положить его обратно.

   – Не нужно, – сказал незнакомый голос.

   – Тебя не спрашивали, – автоматически отреагировала Ирина и замерла.

   Голос действительно был незнакомый и молодой.

   – Не надо перекладывать, – повторил голос, – мне так удобнее.

   – Здравствуйте, – сказал Тотошка, – доброе утро.

   Глава 3.

   В здании клуба пахло гарью, сыростью и строительными материалами. Ремонт велся стремительными темпами, потому, что рабочим сообщили – САМ желает, чтобы новое приобретение заработало как можно скорее. И рабочие, и те из обслуги клуба, кто уцелел после взрыва и увольнений, великолепно понимали, что САМ не любит когда его желания исполняются медленно.

   Работа кипела. Уже практически были заменены все стекла, содрана и частично заменена облицовка, завезена новая мебель и даже обновлены запасы выпивки в барах. Трудилась группа дизайнеров, которые должны были переделать главный офис согласно требованиям Геннадия Федоровича.

   Эти требования были изложены лично Геннадием Федоровичем в краткой беседе с дизайнерами, причем общий смысл беседы сводился к двум простым принципам: если все будет как надо и быстро – за ним, Геннадием Федоровичем, не заржавеет, если же что-то будет не так, то…

   Второму моменту заказчик уделил особое внимание и очень живописно, в деталях и подробностях описал, что именно ожидает работников в этом случае. Беседа закончилась двумя обмороками у нервных и утонченных оформителей. И еще тем, что продолжительность рабочего дня дизайнеров с того момента, совершенно добровольно, без всякого принуждения со стороны заказчика, приблизилась к двадцати часам.

   Даже перекуры и перерывы на кофе были практически изжиты дизайнерской группой.

   Но в этот день с самого утра дизайнеры не могли работать. Они вынуждены были жалко ютиться в уцелевшем казино, с легким ужасом поглядывая на часы. И к запахам пожарища и ремонта прибавлялся запах отчаяния.

   Личные телохранители Геннадия Федоровича, по его распоряжению погнавшие группу художественной интеллигенции прочь от кабинета шефа, во всем этом коктейле запахов отчетливо улавливали еще и тонкий, но очень колоритный аромат неприятностей. За время работы на Геннадия Федоровича, телохранители, как и вся близкая обслуга, поняли, что от этого аромата голова болит у всех, поэтому, на всякий случай, держались от двери кабинета в почтительном отдалении.

   Чтобы, ни дай Бог, не услышать хотя бы словечко из тяжелого разговора, который в настоящий момент вел их шеф, уважаемый Геннадий Федорович.

   Кстати, на протяжении всего тяжелого разговора Геннадий Федорович не был ни уважаемым, ни, собственно, Геннадием Федоровичем.

   – Что, Гиря, мозги совсем салом заплыли? Или со своими девками память прогулял? – вопросы были заданы человеком, весь вид которого ясно говорил, что он, во-первых, имеет право задавать такие вопросы именно таким тоном, а, во-вторых, что он привык задавать именно такие вопросы и именно таким вот обидным тоном.

   – Андрей Петрович… – начал было очередную попытку Гиря, но Андрей Петрович в очередной раз пресек ее.

   – Ты, Гиря, просто мелкий зажравшийся сявка. И не надо здесь топорщить пальцы и демонстрировать авторитет. Ты мелкий, зажравшийся сявка, – Андрей Петрович говорил негромким, ленивым голосом барина, заставшего лакея за дегустацией барского коньяка.

   Было во внешности Андрея Петровича что-то этакое, заставлявшее всех при первом же знакомстве очень внимательно его выслушивать и очень серьезно относится к сказанному. Этакий сплав номенклатурной уверенности и аристократической брезгливости.

   Один журналист, в очень узком кругу, естественно, сказал, что Андрей Петрович похож на полковника КГБ с комсомольско-партийным прошлым в отставке. В законе, добавил второй журналист, и определение приобрело философскую законченность.

   Все: и друзья, и враги,(а такие тоже были), – соглашались, что Андрей Петрович ИМЕЕТ ПРАВО. Причем, если употреблять эту фразу в юридическом смысле, то ударение делалось на «имеет», отчего фраза приобретала двусмысленный неприличный оттенок.

   – Тебе что, урка мелкая, было сказано? – Андрей Петрович наконец перевел взгляд с литой бронзовой пепельницы на лицо собеседника, и тот понял, что ему разрешено отвечать.

   – Ну… Взор… – Гиря откашлялся, – Взорвать машину возле клуба.

   – Взорвать машину… – Андрей Петрович устало прикрыл глаза, – машину… Это такая железная штуковина на четырех колесах.

   – Да…

   – Что ты говоришь? – Андрей Петрович снова открыл глаза, – Ты со мной согласен? Ты знаешь, что такое автомобиль?

   – Ну…

   – Тогда, если ты такой умный и образованный, объясни, почему вместо этого ты взорвал здесь все! Все! – Андрей Петрович немного повысил голос, и Гиря вздрогнул, как от крика.

   – Понимаете, Андрей Петрович…

   – Понимаю. Тебе просто очень нравится, когда все горит и взрывается. Ба-бах! – Андрей Петрович взмахнул рукой. – Для того, чтобы заставить хозяина этого заведения продать свою недвижимость, достаточно было ста граммов обычного тринитротолуола. Или, говоря проще, тола, динамита, взрывчатки. Сто граммов в ворованной машине. Вместо этого…

   – Я подумал, что так будет лучше, без базара, сразу. Он как раз в тот же вечер и согласился. Сразу и бумаги подписали…

   – Бумаги подписали? А что, без всего это фейерверка он не подписал бы бумаг? Ведь с ним же уже работали, нужно было просто подтвердить серьезность наших намерений. Маленький взрыв, который потом легко было бы списать на несчастный случай, на хулиганство, на черта и дьявола… Тихий, домашний взрыв без покойников и инвалидов.

   Андрей Петрович ударил ладонью по крышке письменного стола.

   – И этот твой идиотизм теперь аукнулся по всей стране, до самой любимой столицы. Да что там по всей стране! Мы даже попали в новости западных информационных агентств. Прославились. И все благодаря глупости одного чугунноголового!