Черный Гетман

Молява внимательно разглядел печать, повернул на свет, проверил — не повреждена ли, хмыкнул довольно и с хрустом переломил ее пополам. Вытянул сложенный лист, развернул, подержал в руке, после чего крикнул в дверь:

— Иван!

В комнату мигом влетел давешний джура.

— Слухаю, пан кошевой!

— Читай, — протянул ему лист Молява.

Тот забегал глазами по строчкам, зачастил:

— … а-моего-компанейца-ольгерда-как-своего-прими-и-на-новом-месте-ему-помоги-устроиться… воин-он-опытный-пятерых-в-бою-стоит-и-хлопец-надежный…

Кошевой выслушал джуру и, чуть заметным движением брови, выставил чтеца обратно за дверь. Еще раз оценивающе глянул на Ольгерда.

— Что же ушел от Кочура, раз так хорош?

— Не в сотнике дело, — ответил Ольгерд. — К девке посватался, а она мне отказала. От позора службу оставил.

— Вон значит как, — хохотнул кошевой. — Оно и понятно, парень ты видный, от баб позору терпеть не привык. А что ежели, и в Киеве тебе какая-то зазноба гарбуза подарует? Тоже уйдешь?

— Я здесь жениться не буду, — нахмурился Ольгерд. — В Полесье с лихвою хватило сватовства. Пока что думаю лишь о службе…

— Ой хлопче, от тюрьмы, сумы да супружеского ложа не зарекайся, — вздохнул кошевой. — Ну да ладно, балачки это все. Если серьезно, то просьба Тараса для меня считай что приказ. Сегодня гостем будешь, стол соберем, потолкуем за доброй чаркой. Переночуешь у меня, а завтра в полковую канцелярию съездим. Наш полковник гайдуков себе набирает, буду тебя пропонувать. Если в стрельбе себя покажешь — непременно возьмет, цнит он метких стрелков.

— Попробую, — кивнул Ольгерд. — Но сразу говорю, что по горшкам не силен палить, все больше в бою приходилось.

Старый казак кивнул с уважением, размышляя о чем-то подошел к распахнутому окну. Выглянул на двор. Вдруг заметил там нечто и переменился в лице.

— Кто это топчется у сарая? С тобой приехал, что ли?

— Да, со мной, — Ольгерд привстав у стола, увидел, что кошевой рассматривает скучающего Сарабуна. — Это лекарь…

— Лекарь!!! — заревел Малява почище черниговских зубров. — Да то же тот самый лиходей, что меня в походе чуть на тот свет не отправил!!! Я лихорадкой тогда занемог, а он прописал мне горилки с двумя ложками пороху. Сам гетман наш, Богдан, говорит, так лечится… Я и выпил, щоб его чорты в прогорклом масле жарили… Подослан он был ляхами, не иначе. Едва богу душу не отдал, думал кишки все спекутся, до сих пор животом маюсь, горилку почти не пью, да на кашах сижу, словно старец беззубый.

"Только этого не хватало", — с тоской подумал Ольгерд.

— Не гневись, кошевой, — попробовал урезонить он казака. — Я-то совсем не ведаю о тех делах, а Сарабуна сотник Тарас знает отлияно. Может и обознался ты. Охолонь, а потом уж все и решим.

Но слова, предназначенные для того, чтобы урезонить вспыхнувшего как сухой хворост хозяина, достигли действия прямо противоположного.

— Не гневись?!! — зарычал казак. — Да у меня почитай шестой год как кол для него заготовлен…

Ольгерд понял, что если сей же час не прекратить этот нехороший разговор и не остановить готового лопнуть, как перегретый казан кошевого, то через какую-то минуту, когда сюда ворвутся охранники, его с Сарабуном жизнь не будет стоить и ломаного медяка.

— Никакого кола не будет. — твердо ответил Ольгерд и, для пущей убедительности, перенес руку с пояса на сабельный эфес.

Урезонить разъяренного казака встречной угрозой оказалось не лучшей мыслью. Вспомнилось, как в персидском походе перепуганные насмерть погонщики пытались остановить слона, которому изобретательные донцы всунули под хвост тлеющий уголек. Таким же угольком и оказались для кошевого ольгердовы слова. В глазах у кочуровского кровника вспыхнул нехороший рысий блеск.

— Так ты значит с ним заодно, убить меня заслан!? — с этими словами он ринулся на Ольгерда.

Не теряя времени на бесполезные уговоры, Ольгерд отскочил к идущей вдоль стены деревянной полке, схватил первый попавший под руку тяжелый, а стало быть не пустой горшок и метнул его в голову кошевого. Снаряд попал точно в лоб, Молява охнул, закатил глаза, безвольно опустил свои граблеподобные руки и осел на пол. Тут же и выяснилось, чем был наполнен горшок — по щекам кошевого поползли языки белого липового меда.

Ольгерд, не мешкая, отволок обеспамятевшего казака за печку, накинул на него сверху рушник, отдышался и спокойно вышел за дверь, где стоял встревоженный джура:

— Что там такое, пан? Звал кошевой?

— Да нет, — хмурясь, будто чем озабочен, ответил Ольгерд. — Главного-то в письме не было сказано, а новость я ему на словах передал не шибко и добрую. Вот он и разгневался. Велел не тревожить пока. Размышляет.

Джура, судя по оторопевшему виду, никак не мог примерить к старому казаку слово "размышляет", однако и показаться на глаза гневливому господину определенно не спешил.

Ольгерд, сдерживаясь из последних сил, медленно, с ленцой прошел к коновязи,

где у поленницы скучал Сарабун. Приложив палец к губам, Ольгерд скосил глаза на дом, мол молчи и не оглядывайся, после чего незаметно со стороны прихватил ничего не подозревающего лекаря за капюшон и прошипел ему в ухо:

— Ты зачем же, пьявочник поганый, здешних казаков горилкой с порохом потравил?

У Сарабуна задрожали колени и вылезли из орбит глаза. Он зашептал, испуганно озираясь:

— Не виноват, я пан Ольгерд! Хотел как лучше, а получилось, как у прошлого московского посланника… Давно же дело было было, я тогда только из родного Бердичева в Киев приехал и подручным у коновала устроился. Вот мы однажды с хозяином в богатый дом пришли, охотничьих псов лечить, а там французский инженер гостил, имя его я запомнил, Гийом де Боплан. Он грамотный был шибко, про казаков книгу писал, при нас зачитывал хозяевам про то, как сичевики от болезней лечатся. Я тогда речепт сей и приметил. Потом, у Хмельницкого в войске, вызвали меня к поважному казаку, велели его лечить. Вот я ему это средствие и прописал. Кто же знал, что Боплан сей с чужих слов побасенки собирал да для красного словца за правду выдавал? Как прослышал я, что казак помирает, испугался, сбежал в другой полк, где с паном Кочуром повстречался, храни его бог. Свечки потом ставил за погубленную по глупости христианскую душу…

— Тут ты не угадал, — осклабился Ольгерд. — Радуйся, пациент твой жив, здоров и тебя в гости ждет — не дождется. От благодарности так весь и лучится. Даже кол особый припас.

— Ж-ждет, говорите? — от страха бедный лекарь едва ворочал языком. — П-пан Ольгерд, всем что есть у меня, заклинаю, спасите от гибели! Слугой вашим верным буду до конца моих дней. Только не выдавайте меня этим зверям в человечьем обличье. Казаки — народ жестокий…

— Лезь в седло, — хохотнул тихо Ольгерд. Хотя было ему, честно говоря, не до смеха. — С Дону выдачи нет. Я кошевого отдохнуть пока попросил, так что с полчаса, пока он в себя придет и пустится в погоню, у нас с тобой есть. Выезжай со двора неспешно, а как за воротами окажемся, гони за мной, что есть сил!

Под скучающими взглядами дворовых холопов они покинули негостеприимное подворье. Немного отъехав, пустили коней в галоп. Сарабунова лошаденка, после того как Ольгерд огрел ее плетью, взбрыкнула от неожиданности и, ошарашенная от собственно лихости, рванула вперед по улице разметав отчаянно закудахтавших кур. Непривычный к седлу Сарабун заойкал.

Вылетев за околицу Ольгерд огляделся. Впереди на версту сплошные луга, не спрячешься. Справа блестит вода. Там протекает ручей, в который, не зная броду, соваться опасно, лошади могут в болото влететь. А оставшись без лошадей лучше самим возвратиться обратно и без команды лезть на припасенный кошевым кол. Можно, конечно, вернуться в город, но там особо не спрячешься — каждый новый человек на виду. Так что выход представлялся пока один: пока не подняли тревогу, мчать что есть духу к дальним холмам холмам и пробовать схорониться в лесу.

"Только бы не прознали, в какую сторону мы ушли —, подумал он, подхлестывая коня. — Если кинутся на другую дорогу, тогда успеем". Не тут то было. Убивая едва зародившуюся надежду на спасение, сзади донесся отчаянный тонкий крик:

— Туды, туды поскакали, дядько Богдан! Я их ще бачила, як в село приезжалы…

Ольгерд обернулся. С огорода, размахивая руками на них указывала встреченная на въезде девушка.

То ли кошевой оказался крепок и быстро очнулся, то ли бдительный джура, преодолев страх перед вспыльчивым батькой, постучал таки в закрытую дверь, но обещанного Сарабуну получаса у них теперь не было. Из-за домов, поднимая густую дорожную пыль, выносилась серьезная конная погоня.

* * *

Глухо и часто рокотали копыта. Впереди вздымался заросший деревьями холм, над которым серели прямые каменные стены большой православной церкви. Слева от холма уходила вдаль лесистая ложбина. Именно туда Ольгерд и решил направить коней — в лесу всегда можно спрятаться, запутать следы, отсидеться, сделав укрытие. Слобожане — не боровые охотники, следы в чаще читать не умеют.

Не будь рядом с ним Сарабуна, уйти бы было легче легкого, казаки воевали в пешем строю, а потому коней держали походных: выносливых, но не быстрых. Так что гонку в три — четыре версты его шустрому на бег жеребцу проиграли бы на раз. Лекарева же лошаденка была простой сермягой, которую только в телегу впрягать да под плугом водить. После того как они пулей вылетели из села, саженей с полста она честно пробовала изобразить боевой галоп, но быстро выдохлась и теперь, невзирая на все усилия Сарабуна, обреченно частила суетливой крестьянской рысью.

Обстановки нелепее нельзя было и придумать. Остановиться, чтобы снова попробовать объясниться, означало подписать не только себе но и злосчастному лекарю лютый смертный приговор. Суд казацкий был скор и жесток — обнаружив подлинное или мнимое преступление, сбежавшиеся на клич запорожцы тут же, без лишних формальностей проводили беглое дознание и выносили приговор, чаще всего заканчивающийся тем, что вора, изменника или убийцу вздергивали на ближайшем суку.

Проскакав с полпути до спасительного леса, Ольгерд обернулся. Расстояние между беглецами и преследователями сократилось саженей до трехсот, и в мчащейся группе можно было уже разглядеть отдельных всадников. Он насчитал семерых. "Как пить дать, догонят", — обреченно подумал Ольгерд и, закрепив повод на луке седла, начал заряжать свой второй пистоль. Первый, тот что за поясом, он разряженным не держал даже когда шел в баню.

Тем временем сарабунова лошадь начала проявлять первые признаки усталости: нервно похрапывала, кусая удила и ходила боками. До леса оставалось не так уж много и нужно было быстро решить, в какую сторону повернуть. "Только бы стрелять не начали", — подумал Ольгерд. Словно в ответ на невысказанные слова сзади послышались частые хлопки. Сарабун охнул, запричитал, врезал лошади пятками по бокам и намертво вжался в гриву. Чуткая на опасность крестьянская кобылка, полностью разделяя опасения своего седока, всхрапнула, поджала уши и рванула так лихо, что выскочила вперед на полкорпуса. Конь Ольгерда тоже поддал, догоняя товарку…

До осталось саженей пятьдесят, примерно столько же до настигающей их погони. Можно было уже разглядеть, что казаков возглавил сам кошевой. Он размахивал саблей и кричал на ходу: " К лесу, к лесу прижимай, хлопцы! Теперь не уйдут". "Еще и как уйдут", — подумал Ольгерд, направляя коня на змеящуюся между деревьев дорогу, уходившую к подножью крутого холма.

Кони беглецов влетели в сосняк. Шум погони словно отрезало и теперь конская прыть не играла большой роли. Кони зашарахались от веток пошли частой рысью.

Молясь, чтобы казаки не были знакомы со здешним лесом, Ольгерд свернул на первую же встретившуюся тропу. Ветки хлестнули его по бокам, за спиной громко засопел Сарабун. Шикнув на лекаря, Ольгерд перевел коня на шаг и въехал в густой орешник.

Углубившись в заросли, они остановили коней. Вдалеке раздался истошный сорочий стрекот. Ольгерд улыбнулся- обман удался и преследователи, не приметив тропы промчались вперед.

— Что дальше делать будем? — шепотом спросил Сарабун.

— Подождем, пока они подальше уедут и двинем в урочище, — ответил Ольгерд. Киев обойдем стороной, пойдем в Чернобыль, где осавул у меня знакомый. Оттуда до Лоева недалече.

— Вернемся, стало быть, к пану Кочуру?

— А куда нам еще податься? — вздохнул Ольгерд. — В Киеве нам обоим теперь на колу торчать, ну а под рукой у сотника хотя бы не пропадем.

На ходу размышляя о превратностях жизни, Ольгерд двинул коня сквозь орешник. "От судьбы не уйти, — думал он, придерживая рукой гибкие ветви. — Место мое рядом с Ольгой, в Лоеве. Все, хватит. Забуду и про месть и про вора этого, Душегубца, ворочусь к Тарасу да буду служить ему верой и правдой"

Не успел он додумать последнее до конца, как орешник неожиданно раздался по сторонам, открывая спрятанную под самым откосом холма дорогу с широкой прогалиной. Посреди дороги, в окружении своих подручных, возвышался в седле только что помянутый Дмитрий Душегубец.

* * *

"Может ошибся?", — подумал Ольгерд. Что мог делать в людных местах лесной разбойник? Но нет, это был точно он. Если, конечно у Душегубца не было брата-близнеца, предпочитающего черно-серебряный наряд и глядящего на мир презрительным волчьим взглядом. Сидящий внутри мелкий бес взвизгнул, придя в себя: "И что ты там про судьбу говорил?".

Ольгерд бесу не ответил. Соображать кто, господь или дьявол, поставил на его пути главаря разбойников, да и вообще прикидывать, откуда он тут вдруг взялся было теперь недосуг. В седельных кобурах лежали два заряженных пистоля, и нужно было быстро оценить, во-первых, разбегутся ли остальные разбойники после того, как он разнесет голову Душегубцу и, во-вторых, насколько быстро, заслышав выстрелы, примчатся сюда разъяренные казаки. Медленно опуская руку к правой кобуре, он двинул коня вперед.

Разбойники явно не ожидали гостей. Они разом развернули коней в их сторону и вскинули стволы. С ходу стрелять не стали, видно тоже боялись шуму.

Первым опомнился Душегубец. Прищурившись, оглядел вновь прибывших, определенно узнал Ольгерда, а потому заговорил голосом скорее веселым, чем изумленным.

— Глазам не верю, это ты, литвин? Вот уж кого не чаял встретить здесь и сейчас. Выжил значит? Ну радуйся, счастливец, теперь до ста лет проживешь!

От его насмешливого тона Ольгерда передернуло. Он, как мог, сдержался и сделал безразличное лицо. Пистоль-не мушкет, бьет наверняка всего с двух-трех саженей, так что нужно было подобраться как можно ближе не спугнув при этом добычу.

Усмири гнев, процедил сквозь зубы:

— Проживу. Твоими молитвами.

— Да ладно тебе, — не усмотрев угрозы, хохотнул воровской главарь. — Там в лесу все честно было. Я в плен тебя взял оружного, как воина, а не как холопа. Лечить тебя приказал, службу тебе предложил. Так что пенять на меня вроде как не за что. Кстати, я и сейчас от слов своих не отказываюсь. Хочешь — оставайся с нами. Только вот испытание все равно придется пройти. — Душегубец указал на своего заводного коня, на спине у которого поперек чепрака был перекинут длинный мешок. — Как только этого вот допросим, перережешь ему горло и все дела…

Ольгерд кивал, делая вид что слушает, в то время как его пальцы осторожно подбирались к рукоятке пистоля. Ощутив привычное тепло деревянных щек, он притворился, будто обдумывает сделанное предложение. На самом деле лихорадочно прикидывал, выстрелить ли с бедра в тулово или, теряя время, поднять руку повыше, чтобы наверняка попасть в голову.

Душегубец ждал ответа. Ольгерд принял решени. Мало ли какой там у этого оборотня доспех на груди, а голова хоть и мишень поменьше, но при попадании в нее обеспечена верная смерть. Он тронул повод, пустив коня редким шагом и, отвлекая наблюдателей, провел левой рукой по лбу, вытирая выступивший от волнения пот. До Душегубца оставалось не больше десятка шагов.

— А почему бы и нет? — спросил он у Дмитрия, сам сжимаясь уже, чтобы единым движением выдернуть пистоль, вытянуть вперед руку и, поймав прицелом переносицу погубителя, нажать на спуск. — Только тут вот дело такое…

Он не успел договорить, как в кустах затрещало и на поляну, прямо в самое толковище, выскочила казацкая погоня.

Разбойники снова вскинули опущенные было стволы, но главарь остановил их властным жестом. Два отряда замерли, разглядывая друг друга. Разбойники стояли плотно, укрывая Ольгерда с Сарабуном от преследователей живой стеной.

— Эй вы, чужих тут не встречали? — не заметив беглецов, нарушил молчание кошевой, который с волосами, слипшимися от несмытого меда напоминал паршивого барсука. — Мы казаки из Куреневского коша, ловим разбойников, что с подметным письмом разъезжают…

— Езжайте своей дорогой, казачки, не теребите людей, — спокойно произнес в ответ Дмитрий. — Никого мы не видели, ничего не знаем.

— Это ты проезжай, голота, — огрызнулся в ответ кошевой. — Сами чьи будете?

— Мы люди московского воеводы. Едем по делу, перед тобой ответ держать — много чести будет…

Кошевой озадаченно нахмурился. Мысли его легко угадывались по лицу. Особого почтения к новому московскому начальству Молява, судя по всему, не имел, но и ссориться с посланцами царского наместника опасался.

— Ладно, — мрачно выговорил он, сохраняя достоинство, — раз так, то езжайте…

— Ну, пака! — акнув на московитский манер, кивнул Дмитрий и тронул поводья. В это время кобылка Сарабуна, отдохнув и придя в себя, решивла привлечь внимание собравшихся на поляне жеребцов, и тонко противно заржала.

— Вот же они голубчики!!! — радостно взревел Богдан Молява. — Говорил я, что никуда из урочища не денутся, выскочат на старую монастырскую дорогу, тут-то мы их и перехватим…

Ольгерд хотел было ответить, но его опередил Душегубец, который, похоже, принял слова кошевого на свой счет.

— Путаешь ты казак, — ответил он с накипающим гневом. — Мы тебя не знаем и трогать тебя не хотим. Говорю же, езжай своей дорогой, пока цел.

Лицо кошевого перекосила буйная злоба:

— Так значит, вы все заодно? Этот литвин с письмом к нам в слободу приехал, лекаря своего привез, чтоб меня на тот свет отправить, а остальные воры тем временем в лесу поджидали!? — Ну так держитесь!

Душегубец тратить время не стал. Махнул рукой своим людям и те не мешкая вскинули стволы. Оглушительно бахнули выстрелы и поляну занесло дымом. Один из казаков ойкнул, схватился за руку, второго как ветром выдуло из седла. Сам кошевой застонал, откинулся назад и картинно грохнулся оземь.

— Вперед! — крикнул Душегубец, вытаскивая саблю. — Живыми не оставлять!

Уцелевшие казаки бой принимать не стали. Не успел пороховой дым рассеяться, как они уже соскользнули с коней и растворились в кустах. Разбойники, упустив добычу, завертелись по сторонам.

Удачнее момента и придумать было нельзя. Ольгерд вскинул пистоль, уцелил в голову Душегубца но, уже давя на спуск, увидел, как черный всадник, дав шпоры коню, уходит с линии выстрела… Проклиная всё и вся, Ольгерд разрядил второй пистоль прямо в голову одного из разбойников. Выстрел был удачным — пуля разворотила височную кость и застряла в голове. Тать тот уронил недозаряженное ружье и кулем шмякнулся на взрытую от копыт траву.

— С коня! — крикнул Ольгерд Сарабуну. — В кустах схоронись, да побеги, погляди кошевого, жив или нет.

Краем глаза заметив, что Сарабун нырнул в орешник, Ольгерд вздохнул с облегчением и, последовав примеру казаков, слетел с коня и занял стрелковую позицию за древесными стволами.

— Бросай все, уходим! — донесся уже со склона голос Душегубца.

Как опытный командир, не зная с каким числом врагов он имеет дело, Дмитрий явно решил не рисковать. Разбойники разом повернули коней и, хрустя сухостоем ломанули через кусты. Поляна вмиг опустела.

Ольгерд огляделся, выискивая засевших в лесу казаков. Обнаружить слобожан было нетрудно — из орешника высунулась и скрылась одна чубатая голова, чуть правее, в кустах бузины, мелькнула другая. Ожидая, чем кончится дело, он остался сидеть за деревом. Пистоли зарядить успел, но с казаками биться не собирался. Разве что, если они поймают и попытаются убить Сарабуна.

— Вот и попався, вышкварок! — раздался вдруг за спиной хриплый голос.

Ольгерд обернулся. В спину его смотрело два ружейных ствола, а вид казаков, сжимавших ружья, не предвещал ничего хорошего. Сплюнул с досады — скрали, словно рябчика на охоте. Делать нечего, раз оплошал — сдавайся. Он положил на траву пистоли, медленно поднялся на ноги, воткнул в землю саблю, скинул с плеча карабин и, надеясь, что казаки не обнаружат спрятанный в голенище нож, безропотно позволил связать себе руки.

— Не успел, вражина, сбежать, — прошипел ему в спину один из конвоиров, тот самый, встреченный на подворье у кошевого джура. — Ну ничего. Сейчас костер разведем и допросим железом. Все как на духу нам расскажешь. Ждали мы подосланного убивца. Русскому воеводе наши вольности давно поперек яиц, а наш батько и вовсе торчит у московитов костью в горле. Кошевой за казацкие привилеи кому хош кафтан на тряпки порвет…