Полковник Пикар и дело Дрейфуса

Ревностный антидрейфусар капитан Кюнье, состоявший при военном министре Кавеньяке, получил предписание привести в порядок секретные документы по делу Дрейфуса. Разбирая их вечером при свете лампы, капитан обратил внимание на странную особенность письма Паниццарди к Шварцкоппену (оно было, повторяю, написано на бумаге в клеточках): ему показалось, что клеточки верхней части листа ни по размеру, ни по цвету ободков не тождественны с клеточками нижней. Капитан Кюнье доложил об этом своему непосредственному начальнику, такому же антидрейфусару, как он сам. Они были поражены: уж очень значительно и грозно было это открытие. Они немедленно отправились к военному министру (отсюда, кстати сказать, достаточно ясно, как неправы были дрейфусары, обвинявшие скопом чуть не все военное ведомство в действиях незаконных и пристрастных). Кавеньяк рассмотрел письмо: да, сомнений быть не могло, оно склеено из двух листков — это подлог!

Военный министр вызвал подполковника Анри для объяснений. К сожалению, я не могу привести протокол допроса, продолжавшегося около двух часов, — это документ поразительный. По-видимому, железные нервы Анри ему изменили. Его сокрушила неотразимая улика: все дело рухнуло из-за ничтожной оплошности, из-за каких-то клеточек, из-за того, что, склеивая листки, он не удостоверился в тождественности ободков! Герой Достоевского потерял самообладание. «Вы подделали все письмо!» — говорил под конец с бешенством военный министр. «Нет, не все...» — «Что было в настоящем письме? Только обращение «дорогой друг»?» — «Вот как было... В письме было несколько слов...» — «Каких несколько слов?» — «О другом... Они не имели отношения к делу...» — «Так вот что: вы получили в конверте письмо незначительного содержания, вы его уничтожили и сфабриковали свое?» — «Да...»

Вечером агентство Гавас разослало газетам следующее сообщение:

«Сегодня в кабинете военного министра подполковник Анри был уличен и сознался в том, что сам составил то письмо, в котором названо имя Дрейфуса. Военный министр приказал немедленно арестовать подполковника Анри и отправить его в крепость Мон-Валериан».

На следующий день сторож, с обедом на подносе, вошел в камеру подполковника. На столе камеры стояла наполовину опорожненная бутылка рома, рядом с ней было брошено бессвязное письмо. На полу в луже крови валялась бритва. На постели лежал глава французской разведки. Подполковник Анри был мертв. Он перерезал себе горло.

Этот человек унес с собой немало тайн. Но главной из них был он сам.

Волнение, вызванное этим событием, именно «не поддается описанию». Самоубийство панамистаРейнака, самоубийство Анри, самоубийство Ставиского — вот совершенно разные, но почти одинаково мрачные даты в новейшей политической истории Франции. Во всех трех случаях публика в самоубийство не верила, — «конечно, их убили!..» Нет людей легковернее принципиальных скептиков. В действительности не может быть сомнения, что Анри (так же, как Рейнак и Ставиский) покончил с собой. Вскоре после его кончины начался процесс Жоржа Пикара. Он потребовал слова и сказал:

«Я сегодня буду отведен в военную тюрьму Шерш-Миди. Вероятно, это для меня последний случай сделать публичное заявление. Я хочу, чтобы все знали следующее: если завтра в моей камере найдут веревку Лемерсье-Пикара или бритву Анри, то это будет убийство. Ибо люди, подобные мне, с собой не кончают...»

«Невозможно передать впечатление, — говорит очевидец, — произведенное этими словами. Перед слушателями встал призрак государственных преступлений, убийств, совершенных во мраке тюремных казематов, мрачных трагедий подземелья, смерти Пишегрю, предписанных самоубийств Лемерсье-Пикара и Анри. Публика замерла...»

Цель была достигнута. «Мы все в день смерти подполковника Анри стали сторонниками пересмотра дела Дрейфуса», — писал один правый политический деятель.

XIII

С самоубийством подполковника Анри в деле Дрейфуса кончился роман-фельетон. Это не значит, что в дальнейшем не было драматических сцен и событий. После назначения пересмотра дела невинно осужденный капитан, снова в мундире и при шпаге, вернулся во Францию — и с изумлением узнал, что судьба его стала мировым событием: единственный человек, который четыре года ничего не знал и не слышал о «деле Дрейфуса», был сам Альфред Дрейфус: ему на Чертовом острове газет не давали, а в письмах об этом писать запрещалось. В течение долгих часов Лабори и Деманж рассказывали своему подзащитному историю его дела.

Драматический характер имел и реннский процесс, — опять были разные сенсации, в том числе одна в новом роде: покушение на жизнь Лабори{5}. Но все это уже не было первым спектаклем: дело Золя, показания Жоржа Пикара, раскрытие подлога Анри почти целиком раскрыли сложную фабулу романа, каким, по воле рока, стала судьба одного французского офицера. Теперь роман шел к развязке сам собой, захватывая все большее число людей. Нарастая с тревожной магией и с магической тревогой.

Отставной полковник Пикар не играл большой роли ни в реннском процессе, ни в заключительных главах дела Дрейфуса, — поэтому незачем о них рассказывать: они достаточно известны. Что делал Пикар в 1898—1906 годах, я вдобавок и не знаю. Была у него еще, все из-за таких же счетов, дуэль с помощником начальника генерального штаба генералом Гонзом. Гонз выстрелил и промахнулся, Пикар отказался стрелять, на этом поединок кончился. Затем снова появилось имя Пикара сразу во всех газетах в самый последний день исторического дела.

Правда восторжествовала, — надо же иногда торжествовать и правде. Настоящий happyend пришел, впрочем, нескоро: через несколько лет. 12 июля 1906 года соединенное присутствие всех камер кассационного суда единогласно признало Альфреда Дрейфуса жертвой тяжкой судебной ошибки. Торжественно и важно звучала длиннейшая мотивировка решения, — нелегко поддается переводу старинный юридический язык французов. «...И поелику после всего указанного ничего не остается от обвинения против Дрейфуса... то объявляется, что по ошибке и без вины был ему вынесен обвинительный приговор...»

На следующий день палата депутатов, большинством 442 голоса против 32, приняла особый закон, в силу которого Альфред Дрейфус был вновь зачислен во французскую армию с производством в начальники эскадрона и с пожалованием ему ордена Почетного легиона. Одновременно другим законом был возвращен на службу и произведен в генералы Жорж Пикар.

Церемония награждения Альфреда Дрейфуса орденом Почетного легиона по распоряжению правительства должна была происходить на том самом дворе военной школы, где двенадцать лет тому назад сорвали погоны с осужденного капитана. Но это место будило и Дрейфусе слишком ужасные воспоминания — по его просьбе церемония была совершена в другом помещении школы. Она носила чисто военный характер. Генерал Гиллен перед отрядом солдат прикоснулся шпагой к плечу Дрейфуса. «Майор Дрейфус, именем президента республики, объявляю вас кавалером Почетного легиона». Затем, обняв его, генерал добавил: «Мне было особенно приятно выполнить это поручение:вы когда-то служили в моей дивизии». Публики было немного, по сравнению с огромной толпой, когда-то собравшейся поглядеть на церемонию разжалования. Однако не надо истолковывать это слитком мрачно. Дело Дрейфуса просто всем надоело. Настроение во Франции переменилось, ненависть к дрейфусарам чрезвычайно ослабела, в них перестали видеть врагов армии и национального знамени. «Заблуждения, — говорит де Местр, — подобны фальшивой монете: изготовляют их преступники, но распространяют и самые честные люди...»

Немного собралось на церемонию и друзей — по-видимому, Дрейфуса не очень любили и друзья. Клемансо, Лабори, кажется, и Деманж не явились (Золя уже был в могиле, так же как Шерер-Кестнер). Был Анатоль Франс, был генерал Пикар. Газеты отметили их появление и рассказали много трогательного о дружеской их беседе с Альфредом Дрейфусом.

XIV

Для трогательного тона этот случай, разумеется, подходил больше, чем какой бы то ни было другой. Но, по существу, думаю, большого восторга не было. Анатоль Франс, вероятно, понимал всю жизнь людей на земле как случайное и не очень удачное биологическое осложнение слепых, никуда не ведущих, ни для чего не нужных космических процессов. После воспоминаний, появившихся в последние годы о Анатоле Франсе, не приходится много говорить о его гражданских добродетелях. Что до Пикара, то он, конечно, мог радоваться заключительной сцене драмы: ведь именно он раскрыл судебную ошибку, бывшую ее основой. Но ни по натуре, ни по взглядам, ни по биографии своей Жорж Пикар не принадлежал к тем людям, которые считались и были главными победителями в этом долгом бою.

Социально-политическое содержание дела Дрейфуса заключалось в переходе власти надолго от правых и умеренных республиканцев к радикально-социалистической партии. Я отнюдь не хочу сказать, что «в конечном счете» всесвелось к торжеству единомышленников депутата Боннора над единомышленниками майора Анри: в такой исторической перспективе была бы лишь небольшая доля правды. Однако не подлежит сомнению, что идеалисты из лагеря дрейфусаров связывали с делом Дрейфуса неопределенные и чрезвычайно преувеличенные ожидания, которых оно оправдать не могло и не оправдало. Очень много было сказано громких слов об «очищающей буре». Не так много эта буря очистила. Для особенного энтузиазма оснований не оказалось. Упрочились некоторые организации, занимающиеся борьбой с людоедством посредством раздачи орденов, выгодных должностей и других наград нелюдоедам. Недавний опыт, впрочем, показал, что и это задание выполнялось не так уж удачно. Один из отставных дрейфусаров в свое время выразил разочарованные чувства в непереводимой забавной формуле: «Дрейфус был невиновен. И мы тоже!»

Жорж Пикар к лагерю радикалов никогда не принадлежал. Не принадлежал он и ни к какому другому лагерю. Он был из тех людей, которым Гёте особенно советует сидеть дома, ибо «как только выходишь из дому, тотчас вступаешь в грязную лужу». В самом Гёте был такой душевный уголок, — в этом смысле он и утверждал, что брань кучера с лакеем занимает его больше, чем столкновение великих империй. Но Пикару сидеть дома так больше и не пришлось: дело Дрейфуса определило всю его дальнейшую жизнь.

Клемансо откровенно сказал, что в случае столкновения между республикой и свободой он выберет республику (в этих случайно уроненных словах кроется оправдание многих диктатур). Пикар больше всего дорожил свободой и свое будущее принес в жертву именно свободе чужого, неприятного ему человека. Правда, благодаря этому он перешел в историю, впоследствии стал министром. Но вот уж поистине выиграл в лотерею, не купив билета, — кто мог предусмотреть в 1896 году, как повернется дело о какой-то измене? К принципу республики, противопоставляемому идее свободы, у Пикара большой любви не было. Он отнюдь не «родился старым республиканцем» и, вероятно, далеко не всем восторгался из того, что делали пришедшие к власти дрейфусары. Круг мыслей Клемансо отлично уживался с идеей государственного интереса, — впоследствии он блестяще это доказал. Расхождение между ним и антидрейфусарами заключалось, главным образом, в том, что государственный интерес они понимали совершенно разно. Для Пикара же Гонз, предлагавший оставить Дрейфуса навсегда на Чертовом острове во имя интересов государства, был некоторым подобием дьявола: «Сатана это браконьер божественного леса...»

Клемансо пришел к власти в 1906 году. Об этой минуте он мечтал всю жизнь, но, по-видимому, совершенно не знал, что будет у власти делать. Пришел с репутацией революционного деятеля, ушел с репутацией закоренелого реакционера. Жорж Пикар был в его кабинете военным министром и до некоторой степени разделил участь своего знаменитого друга. Немногое, в сущности, связывало этих двух людей: и достоинства их и недостатки были совершенно разные. Но работали они дружно — сделали же, во всяком случае, гораздо меньше, чем ждали от них поклонники. Клемансо судьба сберегла до великой войны; а Пикар, с точки зрения романтизированной биографии, вероятно, выиграл бы, если б скончался в день своего назначения военным министром: правда восторжествовала, — торжество правды обычно лучше всего в первый момент. Но Пикар, должно быть, думал о биографических эффектах меньше, чем другие кандидаты на биографию.

Его назначение вызвало особенный восторг в левых кругах: они были убеждены, что «теперь все пойдет по-иному». Некоторые совершенно серьезно рассчитывали, что новый кабинет будет проводить в жизнь «политику интернационального пацифизма». Понятие и само по себе довольно неопределенное; но чего, собственно, эта политика требовала от человека, стоящего во главе военного министерства, уже совсем мудрено понять. Правые, напротив, ожидали от Пикара всяких ужасов — и тоже обманулись, но приятно. Он никому не мстил, никаких репрессий не последовало. Не последовало и глубоких реформ. Вообще не последовало ничего. На посту военного министра и правые, и левые вынуждены делать приблизительно одно и то же. Разочарование было жестокое и у социалистов, и у анархистов, и у «желтых». Достаточно прочесть книгу Эд. Лекока «Против олигархии», чтобы убедиться, в каком тоне писали тогда о генерале Пикаре. Автор книги с гордостью утверждал, что «плюнул Пикару в лицо».

Кабинет Клемансо существовал очень долго — чуть только не побил рекорда Вальдека-Руссо. Но есть во Франции предел жизни кабинетов, объясняющийся преимущественно тем, что надо ведь и другим людям побывать министрами. Предел этот колеблется в разные периоды истории Третьей республики: от месяца до трех лет. Пикар был военным министром почти три года. Затем он получил назначение на должность командующего вторым корпусом. Это один из самых ответственных военных постов Франции. Говорили о Пикаре как о возможном кандидате в генералиссимусы; но для этого он имел слишком прочную, хоть и не очень заслуженную, репутацию политического генерала. Главнокомандующий в военное время должен быть в политическом отношении нейтральным человеком.

Однако до войны Пикару не было суждено дожить. В январе 1914 года, катаясь верхом в Амьене, он упал с лошади. Несчастный случай как будто не имел тяжких последствий, — Пикар верхом с прогулки и вернулся. Но дня через два образовалась зловещая опухоль в мозгу. Врачи не скрыли от больного, что его положение безнадежно. Он принял это известие совершенно спокойно. Длилась болезнь всего несколько дней. 19 января Жорж Пикар скончался. В Амьен тотчас выехали личные друзья: Клемансо, Пенлеве, генерал Жоффр, Лабори, Шерон — и майор Альфред Дрейфус.

Тело было перевезено в Париж. Правительство назначило национальные похороны. Почти вся печать отдала должное мужеству, бескорыстию, душевному благородству генерала Пикара. В Амьене его фоб провожало на вокзал чуть ли не все население города. Он прослужил там несколько лет и пользовался громадной популярностью, отчасти благодаря своей щедрости, Пикар почти ничего после себя не оставил, — впрочем, и семьи у него не было.

24 января его похоронили на кладбище Пер-Лашез.