Конец одной любовной связи

Словом, все прошло хорошо — когда я вышел на Виго-стрит, я едва ли не верил, что такие беседы, рано или поздно, бывают у всех.

3

Помню, мистер Сэвидж сказал: «Если будет что-нибудь важное, не сообщите ли мне?» Сыщик, как писатель, должен собрать свой будничный материал прежде, чем он найдет ключ. Но как трудно выбрать самое важное! Внешний мир давит так, словно тебя пытают. Теперь, когда я записываю все, что со мною было, и придумывать не должен, проблема — та же самая, только хуже: прибавилось очень много фактов. Сумею ли я вычленить человека из нагромождения деталей — газет, еды, машин в Баттерси[9], чаек, прилетающих с Темзы в поисках хлеба, раннего лета в парке, где дети пускают лодочки? (Стояло последнее лето перед войной, тогда каждое лето было ясным, погожим, черт их дери.) Интересно, прикидывал я, если долго думать, можно ли догадаться, кто из тогдашних гостей стал ее любовником? Мы впервые увидели друг друга на вечеринке, в ее доме, где пили плохой шерри, ведь шла война в Испании. Наверное, я заметил Сару потому, что она была счастлива — в те годы ощущение счастья потихоньку умирало. Счастливыми были пьяные, дети, больше никто. Сара сразу понравилась мне, когда сказала, что прочла мои книги — и все, больше про них не говорила; наконец во мне увидели человека, а не писателя! Я и не думал в нее влюбляться — она была красива, а красивые женщины, если они еще и умны, как-то принижают меня. Не знаю, есть ли у психологов «комплекс короля Кофетуа»[10], но меня не тянуло к женщинам, если я не ощущал, что я выше их. Тогда, в первый раз, я заметил, что Сара красива и счастлива, и еще — что она трогает собеседника рукой, словно он ей очень дорог. Из всего, что она говорила, помню одну фразу: «Видно, вы многих не любите». Наверное, я ругал писателей. Не помню.

Какое было лето!.. Месяца не назову, и не пытаюсь — чтобы это вспомнить, надо пройти сквозь толщу боли, но я запомнил, как, перепив этого шерри, я покинул жаркую, набитую комнату и вышел вместе с Генри. Солнце светило прямо сверху, трава казалась белой. Дома вдалеке были как на старой гравюре — четкие, тихие, маленькие; где-то плакал ребенок. Церковка XVIII века стояла, словно игрушка, на островке газона — игрушка, которую можно оставить во тьме, на сухой жаре. В такой час хочется открыть душу чужому.

Генри сказал:

— Мы могли быть такими счастливыми!..

— Да, — ответил я.

Он очень понравился мне, когда стоял под деревьями, покинув своих гостей, и в глазах у него блестели слезы.

— Красивый у вас дом, — сказал я.

— Это жена выбрала.

Познакомились мы за неделю до этого, тоже в гостях. Он служил в министерстве, и я пристал к нему, чтобы собрать материал. Через два дня пришло приглашение. Позже я узнал, что это Сара посоветовала меня позвать.

— Вы давно женаты? — спросил я.

— Десять лет.

— У вас очаровательная жена.

— Она мне очень помогает, — сказал он.

Бедный Генри!.. А почему, собственно, бедный? Ведь у него остались лучшие карты — доверие, смирение, нежность.

— Мне пора вернуться, — сказал он. — Нельзя все бросать на нее, — и тронул мой рукав, словно мы давно знакомы. У нее он научился, что ли? Муж и жена становятся похожи. Мы вернулись, и, когда открылась дверь, я увидел в зеркале, как женщина целует мужчину. Женщина была Сара. Я посмотрел на Генри. Он ее не заметил или не обратил внимания. «А если заметил, — подумал я, — какой же он несчастный!»

Счел бы это важным мистер Сэвидж? Позже я узнал, что с Сарой стоял не любовник, а сослуживец Генри, от которого сбежала жена. Сара познакомилась с ним в тот самый день, и вряд ли именно он сейчас целует ее. У любви не такой долгий инкубационный период.

Хотел бы я не трогать тех времен — когда я пишу о них, ненависть возвращается. Видимо, ее вырабатывают те же самые железы, что и любовь — результаты такие же. Если бы нас не учили, как понимать Страсти Христовы, догадались бы мы, кто любил Христа — ревнивый Иуда или трусливый Петр?

4

Когда я пришел домой и хозяйка сказала, что мне звонила миссис Майлз, я обрадовался, как радовался прежде, услышав в передней ее шаги. Безумная надежда посетила меня — я подумал, что новая встреча разбудила пусть не любовь, но какое-то чувство, какую-то память, их ведь можно разбудить. Мне показалось, что если мы хоть раз будем вместе — ненадолго, наспех, как-нибудь, — я наконец успокоюсь, избавлюсь от наваждения и брошу ее, не она меня.

Странно было через полтора года набирать 77–53, еще удивительней — что пришлось посмотреть в книжку, я усомнился в последней цифре. Слушая гудки, я гадал, вернулся ли Генри со службы, и думал, что сказать, если ответит он. Потом я понял, что теперь лгать не надо. Без лжи мне стало так одиноко, словно она — мой единственный друг.

Голос идеальной служанки произнес:

— Слушаю.

— Можно попросить миссис Майлз? — спросил я.

— Миссис Майлз?

— Это 77–53?

— Да.

— Я хотел поговорить с миссис Майлз.

— Вы перепутали номер, — и она повесила трубку. Мне и в голову не приходило, что такие пустяки тоже меняются со временем.

Я посмотрел в телефонной книге, номер был прежний — она устарела не меньше, чем на год, — и решил узнать по справочной, как вдруг зазвонил телефон, и это была Сара.

— Алло… — растерянно сказала она. Сара никогда не называла меня ни по имени, ни по фамилии, и теперь, когда исчезли ласковые прозвища, не знала, как быть. Я ответил:

— Бендрикс у телефона.

— Это я, Сара. Вам не передали, что я звонила?

— А я как раз собирался позвонить. Сперва хотел кончить статью. Кстати, я забыл ваш номер. В книге он есть?

— Нет; еще нету. Он теперь другой, 62–04. Я хотела спросить…

— Да?

— Вы не пугайтесь! Я хотела позавтракать с вами, вот и все.

— Конечно, очень рад. Когда именно?

— Завтра нельзя?

— Нет. Завтра — нет. Понимаете, статью кончаю…

— А в среду?

— Может, в четверг?

— Хорошо, — сказала она, и я сумел расслышать обиду. Так обманывает нас гордость.

— Значит, в час, в кафе «Ройял».

— Спасибо, — сказала она, и я понял, что она благодарит искренне. — До четверга.

Я сидел с трубкой в руке, и ненависть вдруг показалась мне уродкой и дурой, которую я знать не хочу. Когда я набрал номер, Сара, наверное, еще не отошла от телефона.

— Сара, — сказал я. — Да, завтра. Там же. В час.

И подумал: «А, помню, помню! Это — надежда».

5

Я положил газету на стол и несколько раз подряд прочитал одну и ту же страницу, чтобы не смотреть на дверь, хотя люди все время входили, и не я один выдал бы глупое волнение, если бы поднял голову. Чего мы ждем, почему так стыдимся разочарования? В газете, как обычно, были убийство и парламентские споры о нормах на сахар. Она опаздывала, прошло пять лишних минут.

Вошла она, когда я взглянул на часы, так уж мне везет. Я услышал ее голос.

— Простите, — сказала она. — Автобуса долго не было.

— На метро быстрее, — сказал я.

— Да, конечно, но я не хотела спешить.

Она часто удивляла меня правдивостью. Когда мы любили друг друга, я очень хотел, чтобы она приврала — сказала, что мы никогда не расстанемся, что мы поженимся. Я бы ей не поверил, мне просто хотелось это услышать, может быть — чтобы возразить. Но она не играла, не притворялась, а потом, вдруг, поражала меня такими нежными, такими щедрыми словами… Помню, я как-то совсем загрустил (она спокойно сказала, что когда-нибудь мы непременно расстанемся) и услышал в несказанном счастье: «Я никогда никого так не любила и не полюблю». Конечно, думал я, она сама не знает, что играет в ту же игру.

Сара села рядом со мной и спросила бокал светлого пива.

— Я заказал столик в «Рулз», — сказал я.

— А здесь нельзя остаться?

— Мы обычно туда ходили.

— Да.

Наверное, мы держались странно — на нас смотрел человечек, сидевший неподалеку, на диване. Я стал на него глядеть, он отвернулся. У него были длинные усы, робкие глаза. Отворачиваясь, он задел локтем свое пиво, оно полилось на пол, он совсем смутился. Мне стало стыдно — в конце концов, он мог узнать меня по фотографиям, мог читать мои книги. Рядом с ним сидел мальчик, а как жестоко унизить отца при сыне! Мальчик страшно покраснел, когда официант подбежал к ним, и отец стал слишком пылко просить прощения.

Я сказал Саре:

— Конечно, если хотите завтракать здесь…

— Понимаете, — сказала она, — я больше там не бывала.

— Вы не очень любите этот ресторан?

— А вы туда часто ходите?

— Мне там нравится. Раза два в неделю.

Она резко встала, произнесла: «Пойдемте», и вдруг закашлялась. Странно было, что такой сильный кашель сотрясает такое хрупкое тело. Лоб у нее вспотел.

— Что ж это вы, — сказал я.

— Ничего, простите.

— Такси возьмем?

— Я бы лучше прошлась.

На Мейден-лейн, по левой стороне, есть дверца и решетка. Мы молча их миновали. После того, первого обеда, когда я расспрашивал ее про Генри и заинтересовался ею, я поцеловал ее здесь по пути к метро, сам не знаю почему — может быть, я вспомнил отражение в зеркале. Я не думал за ней ухаживать, я уже не думал снова увидеться с ней. Она была слишком красива, чтобы оказаться доступной.

Когда мы сели за столик, один из старых официантов сказал мне:

— Давно вы у нас не были, сэр, — и я пожалел, что солгал Саре.

— Теперь я обедаю наверху, — ответил я.

— А вы, мэм, давно не заходили…

— Почти два года, — сказала она с той точностью, которую я иногда ненавидел.

— Вы всегда заказывали светлое пиво.

— Какая у вас память, Альфред, — сказала она, и он расплылся. Ей всегда удавалось ладить с ними.

Подали еду, мы прервали наш скучный разговор, и только когда мы поели, она заговорила.

— Я хотела с вами позавтракать, — сказала она, — хотела поговорить про Генри.

— Генри? — повторил я, стараясь не выказать разочарования.

— Я беспокоюсь. Как он вам тогда показался? Вы ничего не заметили странного?

— Нет, не заметил, — сказал я.

— Я хотела спросить… да, вы заняты, но… не могли бы вы как-нибудь к нему зайти? Мне кажется, ему одиноко.

— С вами?

— Вы же знаете, он меня толком не замечает. Очень давно.

— Может быть, он вас замечает, когда вас нет?

— Я редко ухожу, — сказала она, — теперь… — и, к счастью, закашлялась. Когда приступ кончился, она уже продумала будущие ходы, — а раньше не любила избегать правды.

— Вы пишете новую книгу? — спросила она, как чужая, как в гостях. Так она не говорила даже тогда, когда мы пили южно-африканское шерри.

— Да, конечно.

— Последняя мне не очень понравилась.

— Трудно было писать. Война кончалась…

Надо бы сказать «начиналась».

— Я все боялась, что вы приметесь за тот замысел. Многие так бы и сделали.

— Книгу я пишу целый год. Слишком тяжкий труд для мести.

— Если бы вы знали, что и мстить-то не за что…

— Конечно, я шучу. Нам было хорошо вместе, мы оба взрослые, мы знали, что это когда-нибудь кончится. А теперь вот можем сидеть, говорить про Генри.