Твердолобый

«Агагельды Караев — истинный сын Востока. В его прозе искрится и переливается всеми цветами радуги, как поспешные струи в арыках Туркмении под лучами солнца, поэзия древней земли, ее сказки, предания, ее фольклор. Эта проза радостна и светла, наполнена проникновенным лиризмом и обаятельным юмором даже тогда, когда повествует о событиях совсем не веселых, печальных и даже горестных…

К живописному и поэтическому воссозданию жизни национальной, жизни народной — вот к чему в конце концов устремлена проза молодого туркменского писателя».

Владимир КОРОБОВ

Он стоял на огромном покатом, словно черная юрта, обломке скалы и настороженно оглядывал склон. Великолепные рога-сабли других таких во всей округе не сыскать было — вспарывали синеву неба, красные глаза сверкали нетерпением и воинственностью, полнились любовью и гневом.

— Эге-ге-гей! — донесся издалека крик чабана. — Эге-ге-гей… гей… гей… — дробным эхом ответило ущелье. Овцы на зеленом склоне как по команде подняли морды, с губ свешивались недожеванные стебли травы; настороженно осмотрелись: вокруг — тихо, баран-вожак на месте, охраняет их, и снова принялись мирно насыщаться. Баран повернул большую, как медный казан, голову в ту сторону, где по склону поднимался к отаре чабан, и в гневе ударил копытом: от скалы отлетели и с шумом посыпались вниз каменные осколки.

Не поняв угрозы, чабан приближался к овцам. Вожак снова высек осколки. Человек опять не обратил внимания. Тогда баран медленно опустил голову и покачал ею вправо-влево, словно примериваясь, прикидывая, сколько весит каждый из великолепных рогов; потом поднял голову, принял боевую стойку. Чабан, не глядя в эту сторону, поднимался, негромко напевая себе под нос. Неожиданный сильный удар — и он распластался на земле, словно ворох курая, сброшенный с арбы. Кусая губы от боли и обиды, он стал на четвереньки, потом сел на траву. На обидчика смотрел со злобой. А тот, старательно и встревоженно обнюхивал белую овцу, часто открывал рот, показывая белые мелкие зубы и быстро двигая челюстями, словно торопился высказать слова признания. Белая же овца, не поднимая головы, все щипала сладкую свежую траву и была прекрасна, как белое облачко.

Но взбешенный чабан не видел ни любви, ни облачка— видел лишь барана-обидчика. Подняв штанины, он посмотрел на икры, где болело: по ним словно ударили лопатой, место ушиба опухло и потемнело. Чтобы унять боль, он смочил ушибы росой, но и прохладная утренняя роса не помогла, отек увеличился. Чабан сорвал с плеча ружье, переломил ствол, зарядил — и прицелился обидчику прямо в лоб. «Пристрелю — скажу волки зарезали». Но белая овца, продолжая щипать траву, переступила и загородила собой барана. Могучая голова и высокие рога самца возвышались над ее спиной, но стрелять все же было несподручно — чабан оставался ниже по склону и целиться приходилось вверх.

В общем-то, оглядываясь назад, нужно признаться, что столкновение между вожаком отары и ее хозяином — человеком было не первое. Первое знакомство случилось с год назад во время стрижки овец. В отаре была одна снежно-белая красавица. Баран любил всех своих подруг, но к этой относился особенно. Стоило приблизиться к ней другому барану — он яростно бросался на соперника и с одного удара сокрушал его.

Так вот, стрижка. Люди с гиканьем бросаются на овец, загоняют их в угол кошары, стараются ухватить за задние ноги. Пойманную овцу без церемоний тащат к стригалям: если овца брыкается, стараясь освободиться от крепких рук чабана, ее валят на землю, как мешок с соломой. Душераздирающее беспомощное блеянье стоит над кошарой.

Дошла очередь и до белой овцы. Она металась из одного угла кошары в другой, раза два, ища спасения, подбегала к барану. Однако он, вожак, спасший как-то ее и всю остальную отару от волка, не мог защитить ее от человека. Чабан наконец-то поймал ее, ухватил за шелковую шерсть; она сопротивлялась, прыгала, норовила вырваться, ускользнуть — и тогда чабан, разозленный, схватил ее за переднюю ногу, приподнял — и грохнул о землю. Баран услышал жалобное, душераздирающее ее блеянье, гнев и ярость слились в нем и стали силой. Вот тогда-то чабан впервые узнал, что такое удар вожака. Земля вдруг вырвалась из-под ног, бешеная сила отбросила его, тело залила боль, да к тому ж еще он ударился лбом о камень…

Но сегодняшняя выходка барана, заставившая до крови прикусить губу от боли, показалась человеку особенно свирепой. Конечно, подойди он к отаре с другой стороны, видно, ничего бы и не случилось, но он поднимался именно там, где щипала траву белая овца. В общем, чабан решил, что с него хватит.

«Хотя — к чему убивать его, — размышлял он, зло насупив бровь; с гримасой боли поднялся на ноги, закинул ружье за спину. — За такого не пожалеют хороших денег. Тахир сильно упрашивал — продай да продай. Вот и продам!» — Прихрамывая, он направился к чабанскому кошу — черной войлочной юрте.

Жизнь барана переменилась. Теперь он больше всего ненавидел столб, к которому был привязан, и, не уставая, мощными ударами старался повалить его. Повалить, сломать — и умчаться к своей белой овце. Но столб стоял крепко, хотя и трещал при каждом ударе; в дереве оставались вмятины, отлетали щепки.

При каждом таком ударе кровь приливала к голове барана, и голова болела. Глаза его были красны, и весь мир теперь казался ему кроваво-красным.

Прежде баран никогда даже не видел веревки, а сегодня он впервые почувствовал ее на своей шее, почувствовал ее силу. Это ужасная сила — веревка, когда она на шее.

Несколько раз баран попробовал разбить стену сарая— и наверняка смог бы… но веревка, злая веревка не пускала к стене, сжимала шею, не давала дышать.

Так проходили дни, слагались в месяцы. И баран смирился. Стоял понурый, безразличный ко всему, ел неохотно, а к свежескошенной люцерне не притрагивался вовсе. Лишь иногда боль, застывшая в его глазах, прорывалась наружу — и люди в доме вздрагивали от душераздирающего блеянья. Но такое случалось все реже и реже.

Тахир, новый хозяин барана, приходил к нему в сарай несколько раз в день. Однако не приближался, стоял в сторонке и смотрел. Траву и воду давал барану сам — ни жена, ни дети не должны были показываться здесь. Иногда, набравшись смелости, Тахир подходил ближе, протягивал руку ко лбу барана — и всякий раз тот с силой норовил боднуть ее. Тахир едва успевал отдернуть руку, отступить — рога со свистом прорезали воздух. Баран рвался ударить, но проклятая веревка больно сжимала шею. Довольно улыбаясь, Тахир думал в такие минуты: «Силы — хоть отбавляй и злости достаточно… как бы соединить их?»

Постепенно день за днем Тахир терпеливо приучал к себе барана.

Наконец он добился — мог без опаски подойти поближе и даже приласкать пленника — погладить нежную шерсть у него под горлом — баран вытягивал шею и сладостно щурил глаза. Правда, однажды такая доверчивость чуть не стоила Тахиру жизни. Видно, пережитое удовольствие заставило барана забыть, что он пленник, напомнило волю… и он со всей силой боднул, Тахира в плечо. Как мяч отлетает, если ударить ногой, так отлетел Тахир к стене сарая, ударился головой. Баран изготовился — хотел боднуть еще раз, но Тахир успел на четвереньках выкарабкаться за дверь…

Три дня не показывался Тахир в сарае, и три дня никто не приносил барану ни пить, ни есть. К вечеру третьего дня Тахир пришел с ведром, где было немного воды, — стал подальше, смотрел, как его узник пьет. Баран с жадностью мигом опорожнил ведро, поднял голову — и дужка ведра оказалась накинутой ему на шею… испугался, резко тряхнул головой — ведро отлетело к стенке, ударилось, помялось.

— Да, силы ему не занимать! — Тахир снова улыбался.

Наутро он дал барану немного травы, через день воды и травы стало вдоволь. Теперь Тахир снова мог подходить к барану — видел, что прежней ярости нет в его глазах, пережитые голод и жажда залегли там испугом. Тахир садился на корточки, осторожно гладил барана под горлом — и тот больше не старался боднуть человека; он не вспоминал больше ни зеленый склон, ни волю, ни белую овцу, закрывал глаза, видел памятью только колышущуюся поверхность воды в ведре. Однако и прежнее наслаждение от ласки, чего хотел добиться Тахир, не испытывал — стоял притихший, покорно вытянув шею, а почувствовав руку хозяина, дрожал всем телом.

Как-то ночью Тахир вывел барана из сарая. Ветерок донес запах пастбища, баран почуял, дернул головой, стараясь освободиться от веревки, но тут же смирился — покорно двинулся следом за хозяином. После прогулки Тахир опять привязал его к столбу. Постоял рядом, подождал, потом поднял руку, поднес ладонь ко лбу барана — тот тихонько боднул ее.

— Вот так, молодец! — Тахир, довольный, снова поднес к голове барана и быстро отдернул руку; баран, казалось, не заметил движения хозяина, но вдруг глаза его загорелись, он резко что есть силы боднул — но не руку, а кусок доски, который Тахир успел подставить; доска затрещала от удара.

— Молодец! Ну и силища! — радовался Тахир. Баран от боли тряхнул головой и чихнул.

— Ты морду ниже держи! — шепотом вразумлял его человек. — Лоб выставляй, а морду прижми к груди — это в бараньих боях главное, слышишь, дуралей! Там против тебя таких крепких выставят, сильных, отборных, из самых лучших — если морду не опустишь, в два счета разобьют тебе башку…

Он снова коснулся лба животного — и быстро отдернул руку. Опять свирепый удар пришелся по доске. Баран помотал головой и еще раз чихнул.

— Я ж тебе объясняю — морду надо держать ниже! У тех баранов, с которыми ты будешь драться, головы не то что эта дощечка, а рога — только держись! Как саданут — не очухаешься!

Баран не понимал слов хозяина, но при следующем же ударе опустил морду, прижал к груди. Доска треснула и раскололась.

Вся жизнь Тахира теперь, все будущее, все мечты и надежды связаны были с бараном — об остальном и думать забыл. Ему виделись бараньи бои, слава и деньги, много денег — и все это должен был принести его Твердолобый, его белоснежный красавец с огромной, будто медный большой казан, с непобедимой крепкой головой. Каждую ночь ему снился все тот же сон: его баран побеждает, побеждает, побеждает… Наутро он ходил улыбаясь, затуманенный, размягченный, мурлыкал под нос что-то сладостное. Но однажды приснилось дурное: его барана разодрали волки — и он вскочил, задыхаясь от ужаса, и как слепой шарил по стене руками — не мог отыскать дверь, а потом бросился в сарай… Увидев своего Твердолобого — тот испуганно шарахнулся, когда ворвался хозяин, — и поняв, что баран цел и невредим, Тахир все же долго не мог успокоиться. Он тщательно осмотрел сарай, обшарил все углы: не кроется ли опасность, а потом еще вернулся со свечой.

В тот день Тахир не вышел на работу — не мог оставить барана.

Появился завфермой, кричал раздраженно:

— О чем думаешь? Жара стоит, ручьи пересохли!

— Ну и пусть — пересохли! — кричал в ответ Тахир.

— Овцы в горах — без воды, падеж начнется, не понимаешь?!

— Я не один шофер в колхозе, пусть другие едут! — и, нервничая, тер глаз согнутым указательным пальцем правой руки.

— Так у тебя же новая машина!

— Новая, новая! Все уши прожужжали! Забирайте вашу новую, отдайте кому другому! Пусть он и ездит!

Завфермой не ожидал такого поворота, заговорил просительно:

— Но ведь ты же лучше всех знаешь дорогу к пастбищам!

— А меня никто не обучал там ездить! Пусть теперь другие на горной дороге помучаются с вашей водовозкой!

— Так ведь сорваться могут…

— А я — не могу. Их жалко, меня — нет?

— Ты не сорвешься, у тебя — опыт.

— Пусть теперь и другие набираются опыта.

— Скажу председателю, новую машину отберет, и никакой, даже и старой, взамен не получишь!

— К черту ваши машины! Катайтесь на них сама, меня оставьте в покое, — во всю глотку орал Тахир.

Все, что не связано было с бараньими боями, с будущей его славой и богатством, отодвинулось куда-то и словно бы потеряло цену.

Как и грозил завфермой, у Тахира отобрали машину, поставили сторожить бахчи. Председатель рассуждал так: Тахир опомнится, через день-два прибежит, повинится.

Однако новая служба, которую раньше он оценил бы как наказание, неожиданно пришлась ему по вкусу: больше оставалось времени для главного дела занятий с бараном.

И дома, с женой вышла ссора.

— Смотри, сам сделаешься Твердолобым! — ворчала жена. — Как привел этого вонючего барана, и детей, и меня забыл, хозяйство забросил!

— Глупая женщина, не понимаешь — ради тебя, ради детей и вашего благополучия купил такого бойца!

— Глаза б мои на него не смотрели!

— Погоди немного, скоро той — помяни мои слова, запоешь по-другому!

Ждать и вправду оставалось недолго. В ауле готовилась свадьба.

В ночь накануне праздника, когда все затихло и даже собаки угомонились, Тахир вывел Твердолобого на солончак за аулом и несколько часов выгуливал его, чтобы баран вошел, так сказать, в форму. Вернулись на рассвете, баран заснул, а Тахир так и не сомкнул глаз — нервничал, страшился проигрыша в первом же бою — понимал, что первый бой решит все.

К тому же, случись Твердолобому завтра уступить сопернику, не только обозленный завфермой, но и все остальные аульчане назовут Тахира огородным пугалом, и это станет его ценой среди людей и местом в жизни. Но если Твердолобый победит — значит, неуступчивость и твердость Тахира были не напрасны, и все заткнутся — и завфермой, и сам председатель.

«О аллах! Поддержи меня и моего Твердолобого!»— как заклинание, повторял Тахир.

…Свадебное празднество вершилось привычным порядком. Заканчивались состязания борцов, и гости с нетерпением ждали боя баранов. Страсти накалялись, собравшиеся обсуждали, кому достанутся богатые награды. Тахир привычным нервным жестом потирал глаз — когда волновался, глаз почему-то начинал чесаться — и крепко держал конец веревки, обмотанный вокруг шеи его красавца.

Первым выпустили известного всей округе прославленного победителя — Тахир устрашился, не выставил своего против. Объявили и награду — большого козла-серке.

Когда назначили второй приз, Тахир решился. Под одобрительные возгласы людей, столпившихся вокруг площадки состязаний и со знанием дела обсуждавших достоинства Твердолобого, его длинные сильные ноги и мощные красиво изогнутые рога, он вывел своего бойца в круг. Противником был крупный самец, известный многими победами и принесший хозяину деньги и славу.

Баранов освободили от веревок и, волоча за шерсть, оттащили каждого к своему краю площадки.

Противники постояли с минуту, приглядываясь друг к другу и накапливая ярость. Наконец, сердца их загорелись — бойцы стремительно бросились друг на друга. С треском сшиблись рогами — точно короткий удар грома долетел с неба. В толпе засвистели, заорали от восторга. Тахир машинально тер кулаком правый глаз, глядел одним левым. Он не слышал азартных возгласов соседей, вообще не видел никого — лишь двух боевых баранов, сошедшихся в смертельной схватке. Он видел: после каждой очередной сшибки, гордо задрав головы, оба соперника одновременно отбегали на свою сторону площадки, разворачивались и, тяв разбег, бесстрашно бросались в бой.

Вот сейчас столкнутся!..

Шарк!

— Хай, молодец!

Людям казалось, что при ударе огонь рождается — рога высекают искры.

Бараны снова разошлись. Повернулись — и:

Шарк!

— Хай, молодец! — ревела толпа.

Бой баранов был для собравшихся зрелищем необычайно увлекательным вовсе не из-за того даже, что объявлен хороший приз. Нет, тут еще другое было, особенно подогревавшее чувства. Баран побеждает соперника честным прямым ударом. И многие, многие люди, когда сшибаются с громом и высекают искры крепкие рога, чувствуют, что и у них в душе гремит оглушающе азарт, страсть опаляет огнем и кровь делается горячее, что это они участвуют в сшибке, и гремит и бушует вместе с их душой вся земля, целая вселенная.

Удар!

Шарк!

— Хай, молодец!

Кричали в восторге ребятишки, одобрительно вскрикивали взрослые мужчины, и даже старики не могли удержаться.

Вот бараны опять развернулись, постояли, бросились друг на друга — шарк! И с грохотом нового столкновения увидел наконец Тахир долгожданное: огромный самец, противник Твердолобого, поджал задние ноги, сел по-собачьи на землю. А Твердолобый, приготовившийся было к очередной схватке, высоко поднял голову, победно огляделся. «Победил, победил!»— радостно закричали в толпе. Тахир выбрался из круга людей на площадку, в упоении победы обнял барана за шею — тот, еще не остывший после боя, резко дернулся. Тахир, не удержавшись на ногах, растянулся в пыли. Собравшиеся засмеялись, довольные.

— Что за баран — двоих уложил!

Счастливый, полуоглохший от волнения, Тахир не рассердился на Твердолобого: ведь это была их общая, двоими заслуженная победа, он поставил на своем, он доказал: пусть теперь председатель и завфермой попробуют посмеяться над ним — да он. сам посмеется… И Тахир не уставал и после боя рассказывать встречным и поперечным о схватке и своем великолепном Твердолобом. Радость победы долго не отпускала его, он даже забыл получить вознаграждение — его пришлось отыскивать, чтобы вручить выигранную козу.

Теперь Тахир ни днем ни ночью не отходил от своего любимца, ухаживал за ним как только мог — кормил-поил, выводил гулять на такыр — для поддержания формы, готовил к новым победам. Побед было много. А накануне подошедшего праздника Тахира осенило — он попросил своего товарища — водителя отвезти его с бараном в горы…

Прорезая темноту ночи лучами фар и натужно завывая, грузовик двигался по знакомой Тахиру дороге к пастбищам. Баран втягивал ноздрями воздух и волновался — да, он узнал эти горы, это небо, эти запахи; здесь он родился, здесь охранял свою отару, здесь оставил белую овцу. Сердце его стремилось вперед, туда, к травяному склону… и чем сильнее он рвался, тем больнее сжимала горло и душила веревка, казалось, вот-вот перережет шею. Но баран не чувствовал боли — проснувшаяся боль разлуки, боль потери была сильнее. Тахир понимал все, что творилось с бараном, и сердце его полнилось уверенной радостью: Твердолобый не забыл родные горы, он рвется к ним, не может достичь и свирепеет. И поэтому он завтра будет страшен в бою.

Расчет Тахира оправдался: таким разъяренным, как в начавшемся бою, он не видел еще своего барана.

Как бешеный горный поток неудержимо несется вниз с высокой кручи, так несся Твердолобый навстречу своему противнику. Противником сегодня был здоровенный черный красавец. Уши у него не были подрезаны, и Тахир понимал, что это означает: черный баран не ходил в отаре и не знал, не испытывал чувства свободы и любви — хоть его и не охолостили, сохранили свирепым и яростным для боя.

Черный противник казался огромным — был он заметно крупнее Твердолобого. Собравшиеся вокруг площадки рассказывали друг другу, что его специально привезли из далекого горного аула к сегодняшнему бою, что пришел конец славе Тахира и его Твердолобого.

Бой продолжался недолго.

Кончился он после четвертого столкновения.

— Хай, молодец, молодец, расколол! — закричала толпа. Черный баран после удара не мог двинуться с места, стоял и тряс головой. Твердолобый отбежал, развернулся и снова бросился на соперника; однако, подскочив вплотную, не ударил — остановился как вкопанный. Твердо упершись копытами в землю, он, видно, ожидал, что противник если уж не летит навстречу, так хотя бы взмахнет угрожающе рогами. Но черному барану было уже не до боя — он лишь тряс головой, не в силах вынести смертельную боль. Из головы его, будто из лопнувшей под утренним солнышком сочной перезрелой дыни, вытекала белесая жидкость… показалась и кровь…

Хозяин несчастного, похоже, не мог поверить в случившееся — стоял, приоткрыв рот, будто хотел сказать что-то — и задохнулся.

— Забери, забери своего барана! — кричали люди.

Тахир, не в силах скрыть ликование, широко улыбался, его распирало от радостного сознания победы после тревоги и ощущения опасности, он обнимал своего героя — и улыбался, улыбался.

О Твердолобом заговорили в округе. В иные дни он выигрывал на праздничных состязаниях не по одной овце и брал верх не над одним сильным противником. Полученных овец Тахир тут же продавал — в дом текло богатство: иногда по нескольку его прежних месячных зарплат в день. Он уже не работал в колхозе даже и сторожем на бахче. Председатель как-то пригрозил сердито:

— Что за упрямый, твердолобый ты человек! Не станешь трудиться — отберем меллек (приусадебный участок).

— Забирайте, на что он мне! — равнодушно согласился Тахир.

Теперь он не волновался, не замирал больше, когда его Твердолобый разбегался навстречу очередному противнику, — лениво позевывая, прикидывал, за какую цену можно будет отдать очередной выигрыш — овцу, а то и теленка. У него отрос живот, округлились и налились румянцем щеки. С людьми он теперь говорил свысока, цедил сквозь зубы, мог и грубо ответить. Ему прощали все — владельцу барана, прославившего аул.

Однако Тахир не оставлял своими заботами Твердолобого ни днем ни ночью; за бараном теперь ухаживали все домашние — Тахир не препятствовал.